Тайный агент. На взгляд Запада

— Очень хорошо. Весьма характерно, совершенно типично.

— Что — очень хорошо? — вопросительно проворчал мистер Верлок, уже успевший снова устроиться в углу дивана. Товарищ Оссипон со снисходительной небрежностью пояснил, кивнув в сторону кухни:

— Типично для этой формы дегенерации — я имею в виду рисунки.

— Вы что же, считаете парня дегенератом? — пробормотал мистер Верлок.

Товарищ Александр Оссипон по прозвищу Доктор — студент-медик, не получивший степени; странствующий лектор, разъясняющий рабочим организациям социалистические аспекты гигиены; автор популярного квазимедицинского сочинения (в форме дешевой брошюры, без промедления изъятой полицией) «Разъедающие пороки средних классов»; так же, как Карл Юндт и Михаэлис, особый уполномоченный некоего таинственного Красного Комитета, призванный вести литературную пропаганду, — взглянул на незаметного агента по меньшей мере двух посольств с тем невыносимым, ничем не прошибаемым самодовольством, каким может наделить человеческую тупость только занятие наукой.

— С научной точки зрения его следует назвать именно так. И это очень хороший пример дегенерации этого типа. Достаточно взглянуть на мочки ушей. Если вы читали Ломброзо…[47]Мистер Верлок, уныло развалившийся на диване, продолжал разглядывать пуговицы на своем жилете; но щеки его окрасил легкий румянец. С недавних пор слово «наука» (само по себе безобидное и неопределенное) и его производные, стоило произнести их при мистере Верлоке, удивительным образом вызывали в его сознании оскорбительное видение: сверхъестественно четкий и материально-осязаемый образ мистера Владимира. И этот бесспорно выдающийся с научной точки зрения феномен приводил мистера Верлока в состояние страха и сильного раздражения, выливавшегося в яростную брань. Но сейчас он не произнес ни слова, поскольку раздался голос неукротимого до последнего вздоха Карла Юндта:

— Ломброзо — осёл.

Товарищ Оссипон ответил на это возмутительное кощунство внушительным, ничего не выражающим взглядом. Карл Юндт — потухшие, лишенные блеска глаза делали еще более черными глубокие тени под его огромным, туго обтянутым кожей лбом — промямлил, чуть ли не через слово ухватывая кончик языка губами, как будто сердито жуя его:

— Видели вы когда-нибудь такого идиота? Для него преступник тот, кого держат в тюрьме. Просто, не правда ли? А как быть с теми, кто запер его там, — кто загнал его в тюрьму? Именно так. Загнал в тюрьму. И что такое преступление? Может он сказать, что оно собой представляет, этот болван, сделавший карьеру в мире толстопузых кретинов тем, что разглядывал уши и зубы невезучих, незадачливых бедолаг? Преступник определяется по зубам и ушам? Да неужели? А как быть с законом, который определяет его еще вернее, законом, этим отменным железным клеймом, которое изобрели зажравшиеся, чтобы уберечь себя от голодных? Раскаленное докрасна железо впивается в их презренную кожу — а, как вам это? Разве вы не ощущаете, не слышите, как горит и шипит толстая шкура народа? Вот как создаются преступники, чтобы потом вашим Ломброзо было о чем писать глупости.

И рукоять трости, и ноги старого террориста тряслись от возбуждения, а верхняя часть тела, осененная крылами гавелока, приняла знаменитую позу вызова. Он, казалось, принюхивался к отравленному воздуху общественной жестокости, прислушивался к ее свирепым звукам. Поза была необычайно выразительна. Полуживой ветеран динамитных войн был в свое время великим актером — актером на митингах, конспиративных сходках, при общении с глазу на глаз. Лично знаменитый террорист ни разу в жизни и мизинца не поднял против общественного устройства. Он не был человеком действия; он даже не обладал бурным, громоподобным красноречием трибуна, ввергающим массы в шумный и пенный поток великого энтузиазма. Его роль была тоньше — он выступал дерзким и ядовитым возбудителем зловещих порывов, таящихся в слепой зависти и раздраженном тщеславии невежества, в страданиях и униженности нищеты, во всех прекраснодушных мечтах о праведном гневе, сострадании и бунте. Тень его злобного дара все еще витала вокруг него, как запах ядовитого снадобья остается в старом флаконе, пустом ныне, никому не нужном, — вот-вот он окажется в куче хлама как вещь, отслужившая свой срок.

Михаэлис, выпущенный под надзор полиции апостол, неопределенно улыбался склеившимися губами; его рыхлое луноподобное лицо поникло под грузом меланхоличного одобрения. Он сам знает, что такое тюрьма. Его собственная кожа шипела под раскаленным железом, тихо пробормотал он. Но тут товарищ Оссипон по прозвищу Доктор вышел наконец из состояния шока.

— Вы не понимаете, — начал он презрительным тоном, но тут же умолк, оробев перед мертвой чернотою впалых глаз, медленно повернувшихся к нему, — они повернулись, казалось, на звук, их взгляд не производил впечатления зрячего. И он, слегка передернув плечами, отказался от дискуссии.

Стиви, привыкший к тому, что его перемещения не привлекают ничьего внимания, встал из-за кухонного стола и отправился спать, прихватив с собой свои рисунки. Он подошел к двери гостиной в тот момент, когда смог сполна испытать на себе воздействие жутких словесных образов Карла Юндта. Лист бумаги, исчерченный кругами, выскользнул из пальцев Стиви, и он застыл на месте, не отводя взгляда от старого террориста, оцепенев от ужаса и от страха перед физической болью. Стиви очень хорошо знал, что, если приложить раскаленное железо к коже, будет очень больно. В его испуганных глазах пылало негодование: будет ужасно больно! Рот его невольно приоткрылся.

Михаэлис, созерцая немигающим взором огонь, вновь обрел чувство обособленности от окружающего, необходимое ему, чтобы продолжить мысль. Поток оптимизма опять полился из его уст. Он находил, что капитализм обречен с колыбели, будучи с рождения пропитан ядом принципа конкуренции в своем организме. Крупные капиталисты, поглощая мелких, сосредотачивая производительные силы и орудия производства в больших массах, совершенствуя производственные процессы, в маниакальном стремлении к увеличению капитала только запасают, приводят в порядок, накапливают, готовят законное наследство для страдающего пролетариата.

— Терпение! — произнес Михаэлис великое слово — и его ясный голубой взгляд, поднятый к низкому потолку гостиной мистера Верлока, был исполнен доверчивости, словно у серафима. Стиви, стоявший в дверях, успокоился и, похоже, погрузился в омут привычного отупения.

Лицо товарища Оссипона исказилось от досады:

— В таком случае нет нужды вообще что-либо делать — никакой нужды.

— Я этого не утверждаю, — мягко возразил Михаэлис. Его представление об истине столь обострилось, что на сей раз звук чужого голоса не сбил его с толку. Он не отводил взгляда от раскаленных докрасна углей в камине. Готовиться к будущему необходимо, и он согласен допустить, что великие перемены могут свершиться в результате революции. Но революционная пропаганда, заявил он, — дело тонкое, требующее развитого сознания. Речь ведь идет о воспитании хозяев мира. Их нужно воспитывать столь же тщательно, как воспитывают королей. Раскидывать сети пропаганды нужно осторожно, даже робко — кто знает, как отразятся те или иные экономические перемены на представлениях о счастье, на нравах, интеллекте, истории человечества? Ведь история творится орудиями производства, а не идеями, и все изменяется под влиянием экономических условий: искусство, философия, любовь, добродетель — сама истина!

Угли в камине с легким треском осели; и Михаэлис, отшельник, удостоенный видений в пустыне исправительного заведения, порывисто вскочил. Круглый, как воздушный шар, он распростер свои короткие толстые ручки словно в патетически безнадежной попытке обнять и прижать к груди обновленное мироздание. Он задыхался от пламенного чувства.

— Будущее так же бесспорно, как прошлое — рабовладение, феодализм, индивидуализм, коллективизм. Это — закономерность, а не пустое пророчество.

Толстые губы товарища Оссипона презрительно выпятились, еще больше подчеркнув негроидный тип его лица.

— Чепуха, — сказал он довольно спокойным голосом. — Нет никакой закономерности, и нет никакой бесспорности. К черту образовательную пропаганду! Не важно, что будет знать народ, — пусть даже он располагает самыми точными сведениями. Единственное, что важно для нас, — эмоциональное состояние масс. Без эмоций не будет действий.

Он помолчал, потом добавил со скромной твердостью:

— Я заявляю это вам с научной точки зрения — с научной… А? Что вы сказали, Верлок?

— Ничего, — пробурчал с дивана мистер Верлок, который, заслышав ненавистное слово, не смог удержаться и пробормотал «Черт!».

Послышалось ядовитое клокотание старого, беззубого террориста:

— Знаете, как бы я определил нонешнюю экономическую ситуацию? Я бы назвал ее каннибальской. Именно так! Они насыщают свою алчность трепещущей плотью и теплой кровью народа — ничем иным!

Стиви с громким горловым звуком проглотил эти ужасные слова и тут же, как будто они были быстродействующим ядом, в бессилии опустился на кухонные ступени.

Михаэлис как будто ничего не слышал. Его губы, казалось, склеились навечно; тяжелые щеки были совершенно неподвижны. Он поискал беспокойным взглядом свою круглую жесткую шляпу и надел ее на свою круглую голову. Его округлое, тучное тело словно проплыло между стульев под острым локтем Карла Юндта. Старый террорист, подняв неуверенную, похожую на лапу хищной птицы руку, лихо заломил черное фетровое сомбреро, бросавшее тень на впадины и выступы его изможденного лица. Он медленно тронулся с места, на каждом шагу упираясь в пол тростью. Вывести его из дома оказалось не так-то просто: он то и дело останавливался, как бы задумавшись, и не двигался, пока Михаэлис не подталкивал его вперед. Кроткий апостол держал его за руку с братской заботой; за ними, засунув руки в карманы, рассеянно зевал дюжий Оссипон. Синий картуз с козырьком из лакированной кожи, прикрывавший сзади желтый куст волос, делал его похожим на норвежского моряка, томящегося хандрой после буйного кутежа. Мистер Верлок проводил гостей, не надевая шляпы, в распахнутом, тяжело свисающем пальто, не отрывая глаз от пола.

Он со сдержанной яростью захлопнул за ними дверь, повернул ключ, задвинул засов. Он был недоволен своими друзьями. В свете философии бомбометания, развернутой мистером Владимиром, никакого толку от них ожидать не приходилось. До сих пор роль мистера Верлока в революционных кругах заключалась в том, чтобы наблюдать, и он не мог вот так сразу, у себя ли дома или в более многолюдных собраниях, взять инициативу в свои руки. Тут требовалась осторожность. Движимый справедливым негодованием человека, которому далеко за сорок и чьи покой и безопасность (самое дорогое для него на свете) оказались вдруг под угрозой, он спрашивал себя с горькой усмешкой: чего другого можно ожидать от такой братии, как этот Карл Юндт, этот Михаэлис, этот Оссипон?

Собравшись было потушить газовый рожок, горевший посреди лавки, мистер Верлок застыл на месте и погрузился в бездну нравственных размышлений. С проницательностью, которая даруется схожестью характеров, он вынес свой приговор. Да ведь они все просто лентяи! Этот Карл Юндт, с которым нянчится туповатая старуха, женщина, которую тот много лет назад увел у друга и от которой не раз с тех пор пытался отделаться… Юндту крупно повезло, что она от него не отстала, — иначе кто бы сейчас помогал ему выйти из омнибуса у ограды Грин-парка[48], куда этот призрак выползает на прогулку каждое погожее утро? Когда эта упрямая ворчливая старая ведьма умрет, неизбежно исчезнет и хорохорящийся призрак — придет конец пламенному Карлу Юндту. В не меньшей степени возмущал нравственное чувство мистера Верлока и оптимизм Михаэлиса, аннексированного богатой пожилой дамой, в последнее время взявшей обыкновение периодически отправлять его в свой сельский коттедж. Бывший узник имел возможность дни напролет бродить по тенистым аллеям в приятной философской праздности. Что до Оссипона, то этот побирушка уж точно не будет нуждаться ни в чем, пока в мире существуют глупые бабы со сберегательными книжками. И мистер Верлок, по темпераменту ничем не отличавшийся от своих приятелей, стал проводить в уме тонкие, опиравшиеся на несущественные признаки различия между собой и ими. Он делал это не без некоторого самодовольства, поскольку в нем сильна была тяга к самой обычной респектабельности, которую преодолевала только нелюбовь ко всем видам общественно одобряемого труда, — недостаток темперамента, свойственный значительной части революционных реформаторов, принадлежащих к тому же, что и мистер Верлок, социальному слою. Ведь понятно, что они восстают не против преимуществ и возможностей, доступных их слою, а против цены, которую за эти преимущества приходится платить, — против общепринятых нравственных ценностей, против самоограничений и труда. Большинство революционеров — враги дисциплины и утомительной работы. Есть среди них также и натуры, чувству справедливости которых установленная обществом цена кажется чудовищно огромной, гнусной, тягостной, томящей, унизительной, грабительской, невыносимой. Это — фанатики. Всеми прочими социальными бунтарями движет по преимуществу тщеславие — мать всех — и благородных и низменных — иллюзий, подруга поэтов, реформаторов, шарлатанов, пророков и поджигателей.

Погрузившись на целую минуту в бездну отвлеченных раздумий, мистер Верлок не достиг особых глубин. Может быть, он вообще не был способен их достигнуть. В любом случае, сейчас ему недоставало времени. Его грубо вытащили на поверхность неожиданные воспоминания о мистере Владимире, еще одной личности, о которой в силу некоего не сразу бросающегося в глаза сходства характеров он тоже мог судить верно. Он считал его опасным. Тень зависти закралась в его мысли. Этим малым легко бездельничать — они не знакомы с мистером Владимиром и о них заботятся женщины; а ему самому нужно содержать женщину…

Тут, в силу простой ассоциации идей, мистер Верлок вспомнил о том, что рано или поздно нужно будет ложиться спать. Так почему же не отправиться спать сейчас — немедленно? Он вздохнул. Необходимость лечь в постель представлялась вовсе не такой приятной, какой должна была быть для человека его возраста и темперамента. Он страшился демона бессонницы, который, он чувствовал, уже избрал его своей жертвой. Он поднял руку и потушил пылавший у него над головою газовый рожок.

Яркая полоса света, вырвавшись из двери гостиной, озарила часть лавки, находившуюся за прилавком. Благодаря этому мистер Верлок смог, бросив беглый взгляд, определить количество серебряных монет в кассе. Их было совсем мало; и впервые с тех пор, как он открыл лавку, мистер Верлок попытался оценить находящиеся в ней товары с коммерческой точки зрения. Оценка оказалась неутешительной. Он занялся торговлей не из коммерческих соображений, а выбрал этот род предпринимательства из инстинктивной тяги к полуподпольной деятельности, приносящей легкие доходы. Кроме того, так он мог по-прежнему занимать привычную для себя нишу, но в то же время имел определенный общественный статус, благодаря которому полиция, бдительно наблюдающая за этой нишей, не проявляла к закулисной деятельности мистера Верлока особого интереса. Однако жить на доходы от лавки было немыслимо.

Он взял из ящика стола коробку с выручкой и, уже покидая лавку, заметил, что Стиви все еще находится внизу.

«Да что он, собственно, может тут делать? — спросил себя мистер Верлок. — Что значат эти причуды?» Он озадаченно глядел на своего шурина, но не задавал ему никаких вопросов. Общение мистера Верлока со Стиви ограничивалось тем, что иногда по утрам после завтрака первый бормотал: «Ботинки», — да и это было не столько приказом или просьбой, сколько неким абстрактным и никому напрямую не адресованным сообщением о возникшей потребности. Не без удивления мистер Верлок вдруг понял, что не знает, что, собственно, может он сказать Стиви. Он стоял посреди гостиной и молча смотрел в направлении кухни. Не знал он также и что произойдет, если он скажет что-нибудь. И это было очень странно — ввиду того неожиданно осознанного мистером Верлоком факта, что он, помимо прочего, должен содержать и этого малого. До сих пор он и на секунду не задумывался об этом аспекте существования Стиви.

Определенно, он не знал, что можно сказать парню. Он наблюдал за тем, как, жестикулируя и что-то бормоча, Стиви рыскал вокруг кухонного стола, как возбужденное животное в клетке. Пробное «Не пора ли тебе идти спать?» не произвело никакого эффекта; и мистер Верлок, прервав окаменелое созерцание действий своего шурина, устало, с кассой в руке, пересек гостиную. Поскольку общая усталость, которую он ощущал, поднимаясь по лестнице, имела чисто психологическую природу, он был встревожен ее необъяснимостью, но надеялся, что не съел чего-нибудь этакого. Он остановился на темном лестничном пролете, чтобы осмыслить свои ощущения. Но негромкий непрерывный звук храпа, пронизывавший темноту, препятствовал ясности анализа. Звук исходил из комнаты тещи. «Вот и еще одна, кого нужно содержать», — подумал он и с этой мыслью вошел в спальню.

Миссис Верлок спала. На столике рядом с кроватью ярко горела лампа (газ не был проведен наверх). Вырываясь из-под абажура, слепящий свет падал на белую подушку, примятую головой с закрытыми глазами и темными волосами, заплетенными на ночь в косы. Услышав свое имя, она проснулась и увидела стоящего над ней мужа.

— Уинни! Уинни!

Поначалу она лежала спокойно, не шевелясь, глядя на кассу в руке мистера Верлока. Но когда до нее дошло, что ее брат «скачет туда-сюда внизу», она одним движением вскочила и села на край постели. Голые ноги, словно вырвавшиеся из-под ситцевой ночной рубашки с длинными рукавами, ничем не украшенной, наглухо застегнутой на шее и на запястьях, принялись ощупывать коврик в поисках домашних туфель; взгляд все это время был устремлен вверх, на лицо мужа.

— Не знаю, как с ним управиться, — брюзгливо объяснил мистер Верлок. — Не годится оставлять его одного внизу, пока там горит свет.

Ни слова не говоря, она быстро проскользнула по комнате, и дверь закрылась за ее белой фигурой.

Мистер Верлок поставил кассу на ночной столик и приступил к процедуре раздевания, начав с того, что швырнул на дальний стул пальто. За пальто последовали пиджак и жилет. Сняв ботинки, мистер Верлок стал бродить по комнате, нервно теребя пальцами горло; его дородная фигура то появлялась, то исчезала в длинной полосе зеркала, вделанного в дверцу платяного шкафа жены. Потом, сбросив с плеч подтяжки, он резко поднял жалюзи и прислонился лбом к холодному стеклу — хрупкой прозрачной преграде, отделявшей его от чудовищности холодного, черного, мокрого, грязного, неприветливого нагромождения кирпичей, шифера и камней — вещей по сути своей некрасивых и недружелюбных человеку.

Мистер Верлок почти физически, мучительно почувствовал тайное недружелюбие всего, что находилось за стенами его дома. Ни одна служба не может так сильно подвести человека, как служба тайного агента полиции. Это то же самое, как если бы лошадь пала под вами посреди безлюдной и безводной пустыни. Сравнение пришло в голову мистеру Верлоку потому, что ему много приходилось ездить верхом во время службы в армии; сейчас у него было ощущение начинающегося падения. Перспективы были столь же мрачны, как оконное стекло, к которому он прислонился лбом. И неожиданно пред ним предстало гладко выбритое, ироничное лицо мистера Владимира, пылающее в ореоле собственного румянца, — словно розовая печать, оно пало на роковую тьму.

Этот сияющий лик, оторванный от тела, был столь жутко реален, что мистер Верлок отпрянул от окна, с грохотом опустив жалюзи. Боязнь еще раз увидеть нечто подобное лишила его дара речи, и он молча наблюдал за тем, как жена вернулась в комнату и со спокойным, деловитым видом — заставившим мистера Верлока почувствовать себя безнадежно одиноким в этом мире — забралась в постель. Она выразила удивление по поводу того, что он еще не лег.

— Я что-то не очень хорошо себя чувствую, — пробормотал мистер Верлок, проведя рукой по влажному лбу.

— Голова кружится?

— Да. Не очень хорошо.

Миссис Верлок с безмятежной уверенностью искушенной супруги высказала суждение о причине недомогания и предложила излечить его обычным способом; но ее муж, застыв посреди комнаты, печально покачал опущенной головой.

— Ты простудишься, если будешь стоять так, — заметила она.

Мистер Верлок взял себя в руки, закончил раздевание и залез в постель. Внизу, на тихой узкой улочке, чьи-то размеренные шаги приблизились к дому, потом затихли в отдалении, неспешные и твердые, как будто прохожий вознамерился шагать целую вечность от фонаря к фонарю в бесконечной ночи. Сонное тиканье старых часов на лестничной площадке стало отчетливо слышно в спальне.

Миссис Верлок, лежавшая на спине и глядевшая в потолок, заметила:

— Выручка очень небольшая сегодня.

Мистер Верлок, лежавший в той же позе, откашлялся, как будто собираясь сделать важное заявление, но ограничился тем, что спросил:

— Ты потушила газ внизу?

— Да, потушила, — серьезно ответила миссис Верлок и, сделав паузу, за время которой часы успели тикнуть три раза, пробормотала: — Бедный мальчик перевозбужден сегодня.

Мистера Верлока нисколько не волновало перевозбуждение Стиви, и ему совершенно не хотелось спать, но он боялся темноты и тишины, которые обступят его, после того как будет потушена лампа. Этот страх заставил его упомянуть о том, что Стиви не обратил внимания на данную ему рекомендацию отправляться в постель. Миссис Верлок, попавшись на удочку, начала подробно объяснять мужу, что тут и речи не может быть ни о какой «дерзости», а все дело в одном только «перевозбуждении». Во всем Лондоне не найти более послушного и покладистого юноши, чем Стивен, уверяла она, более привязчивого и более готового услужить, и даже полезного, если только не волновать сверх меры его бедную голову. Миссис Верлок повернулась к лежащему рядом мужу и, приподнявшись на локте, нависла над ним в горячем стремлении убедить его в том, что Стиви может быть полезным членом семьи. Этот пыл оберегающего сострадания, болезненно пробудившийся еще в детские годы при виде страданий брата, окрасил ее бледные щеки слабым сероватым румянцем, заставил мерцать ее большие глаза под темными веками. Миссис Верлок выглядела сейчас моложе. Она вновь превратилась в прежнюю Уинни, и даже более того: Уинни белгравских времен никогда не позволяла себе выказывать подобного оживления перед джентльменами, снимавшими комнаты. Тревожные мысли мистера Верлока мешали ему улавливать смысл слов, которые произносила супруга. Ее голос раздавался как будто по ту сторону чрезвычайно толстой стены. Не слова ее, а лицо, взгляд привели его в чувство.

Он ценил эту женщину, и его отношение к ней, не начисто лишенное эмоциональной окраски, только обострило его душевные страдания. Когда она умолкла, он неловко пошевелился и произнес:

— Я нехорошо себя чувствую последние несколько дней.

Еще немного — и он бы, глядишь, во всем признался; но миссис Верлок снова опустила голову на подушку и, уставившись в потолок, продолжала:

— Мальчик слишком много слышит из того, что здесь говорится. Если б я знала, что они придут сегодня вечером, то отправила бы его в постель тогда же, когда ложилась сама. Он был совершенно не в себе, потому что услышал что-то о людях, которые поедают плоть народа и пьют его кровь. К чему такие разговоры?

В голосе ее звучали насмешка и негодование. На сей раз смысл ее слов вполне дошел до мистера Верлока.

— Спроси Карла Юндта, — яростно прорычал он.

Миссис Верлок тут же с величайшей решительностью объявила, что Карл Юндт — «отвратительный старикашка». Она призналась без обиняков, что ей нравится Михаэлис. О дюжем Оссипоне, в чьем присутствии она всегда ощущала неловкость, скрывая ее за каменной сдержанностью, она не сказала ничего и продолжила рассуждать о брате, столько лет бывшем для нее предметом забот и переживаний:

— Не годится ему слушать, о чем здесь говорят. Он все принимает всерьез. Он не может иначе. И начинает волноваться.

Мистер Верлок не сделал никаких комментариев.

— Когда я спустилась вниз, он смотрел на меня так, как будто не узнавал. Сердце у него стучало как молоток. Он не умеет справляться с волнением. Я разбудила маму и попросила ее посидеть с ним, пока он не уснет. Он не виноват. Он никому не доставляет хлопот, если его не будоражить.

Мистер Верлок не сделал никаких комментариев.

— Я жалею, что он ходил в школу, — внезапно промолвила миссис Верлок. — Теперь он все время читает эти газеты, что у нас на витрине. Он так старается, что прямо лицо у него краснеет. Мы не продаем и дюжины номеров в месяц. Они только место на витрине занимают. А мистер Оссипон каждую неделю приносит пачку этих листков «Б. П.», чтобы продавать их по полпенни штука. Я бы и за всю кучу не дала полпенни. Глупости — вот что это такое. Никто не будет это покупать. На днях Стиви взял один листок, а там оказалась история о том, как немецкий фельдфебель наполовину оторвал новобранцу ухо и ничего ему за это не было. Скотина! В тот день я ничего не могла поделать со Стиви. Уж конечно, кровь закипит от таких историй. Но только зачем их печатать? Мы ведь тут не рабы немецкие, слава богу! Это не наше дело — разве нет?

Мистер Верлок ничего не ответил.

— Мне пришлось отнять у мальчика разделочный нож, — продолжала миссис Верлок, уже немного сонным голосом. — Он кричал, топал ногами и рыдал. Он не может вынести и мысли о жестокости. Он заколол бы того офицера как свинью, попадись он ему тогда. Да и правильно бы сделал! Некоторые люди не слишком-то заслуживают милосердия. — Миссис Верлок надолго замолчала, ее неподвижный взгляд становился все задумчивей и туманней. — Тебе удобно, милый? — спросила она слабым голосом, словно издалека. — Я потушу свет?[49]Угрюмая уверенность в том, что ему не удастся заснуть, лишала мистера Верлока способности говорить и двигаться. Он боялся темноты. Наконец он собрался с силами.

— Да, — сказал он глухо, — потуши.

Глава четвертая

Большинство из тридцати или около того столиков, покрытых красными скатертями с белым рисунком, были расставлены под прямым углом к обшитым темно-коричневым деревом стенам зала, находившегося в подвальном этаже. Бронзовые люстры, каждая со множеством круглых плафонов, свисали с низкого, с намеком на своды, потолка. Лишенные окон стены были покрыты тусклыми фресками с изображениями охотящихся и пирующих на открытом воздухе людей в средневековых костюмах. Оруженосцы в зеленых камзолах размахивали охотничьими ножами и вздымали высокие кружки с пенящимся пивом.

— Если я не слишком сильно ошибаюсь, вы тот, кто посвящен в суть этого чертового дела, — произнес дюжий Оссипон, навалившись на стол всей тушей, вытянув вперед локти и засунув под стул ноги. Взгляд его горел нетерпеливым любопытством.

Пианино, стоявшее рядом с дверью, между двумя кадками с пальмами, неожиданно само собой с агрессивной виртуозностью исполнило вальс. Шум раздался оглушающий. Когда он прекратился — так же внезапно, как и начался, — потрепанный человечек в очках, сидевший напротив Оссипона за тяжелой стеклянной кружкой с пивом, спокойно произнес фразу, прозвучавшую как утверждение общего характера:

— В принципе, то, что знает или не знает любой из нас касательно того или иного факта, не может быть предметом стороннего любопытства.

— Разумеется, — негромко согласился товарищ Оссипон. — В принципе.

Оперев на ладони свое большое багрового цвета лицо, он не сводил глаз с потрепанного человечка в очках. Тот невозмутимо отхлебнул пиво и поставил стеклянную кружку на стол. Его большие плоские уши далеко отступали от хрупкого черепа, который Оссипон, казалось, без труда мог бы раздавить двумя пальцами; купол лба словно опирался на оправу очков; убогие темные бакенбарды выглядели просто полосками грязи, случайно запачкавшей плоские, нездорово лоснящиеся щеки. Крайняя внешняя невзрачность находилась в комическом противоречии с необычайно самоуверенной манерой держаться. Говорил человечек коротко и отрывисто, но особенно внушительным было его молчание.

Голос Оссипона снова прорезался между ладоней:

— Вы много времени провели сегодня вне дома?

— Да нет, все утро оставался в постели, — ответил человечек. — А с какой стати вас это интересует?

— Ни с какой, просто так спросил, — сказал Оссипон, изображая серьезность во взгляде и внутренне дрожа от нетерпения выведать что-нибудь, но явно робея перед величественной невозмутимостью человечка. Всякий раз, когда он разговаривал с этим товарищем — что случалось довольно редко, — богатырь Оссипон болезненно ощущал свою ничтожность, причем не только в нравственном, но даже как будто и в физическом смысле. Все же он осмелился задать еще один вопрос: — А сюда вы пришли пешком?

— Нет. Омнибус, — довольно охотно ответил человечек. Он жил далеко, в Излингтоне[50], в маленьком домике на захудалой, заваленной соломой и грязной бумагой улице, по которой в свободное от школьных занятий время носилась стайка разновозрастных, безрадостных детей, пронзительно вопящих и шумно переругивающихся друг с другом. Он снимал выходящую окнами во двор меблированную комнату с буфетом гигантских размеров — снимал у двух старых дев, портних скромного разряда, обшивавших главным образом служанок. На гигантский буфет он повесил тяжелый замок, но в остальном был образцовым квартирантом, не доставляющим хлопот и практически не нуждающимся в прислуге. Только две странности были в его поведении: он не позволял подметать комнату в его отсутствие и, выходя, всегда запирал дверь, а ключ забирал с собой.

Оссипон представил себе, как эти круглые очки в черной оправе движутся на крыше омнибуса по улицам, как их самоуверенный блеск отражается то и дело на стенах домов, на головах ничего не подозревающих прохожих, шагающих по тротуарам. Призрак болезненной улыбки чуть изменил контур толстых губ Оссипона, когда ему вообразилось, как при виде этих очков стены домов начинают шататься, а люди что есть сил бросаются врассыпную. Если бы они только знали!.. Какая бы паника поднялась! Он пробормотал вопросительно:

— Давно сидите здесь?

— Час или больше, — небрежно ответил человечек и отхлебнул из кружки темное пиво. Все его движения — как он брал кружку, как пил из нее, как ставил тяжелую стеклянную посудину на стол и складывал потом на груди руки — были твердыми и уверенно-точными. Рядом с ним большой и мускулистый Оссипон, подавшийся вперед с жадным взглядом и выпяченными губами, казался воплощением робеющего энтузиазма.

— Час, — повторил он. — Так вы, может быть, еще не слыхали новость, которую я только что услышал на улице. Не слыхали?

Человечек чуть заметно качнул отрицательно головой. Но поскольку он не выказал никакого любопытства, Оссипон решился добавить, что услышал новость «вот ровно перед тем, как вошел». Мальчишка, продававший газеты, выкрикнул ее прямо ему в лицо, и он испытал от неожиданности самый настоящий шок. У него даже во рту пересохло.

— Я и подумать не мог, что увижу вас здесь, — продолжал он бормотать, упираясь локтями в стол.

— Я бываю здесь иногда, — ответил человечек все с тем же вызывающим бесстрастием.

— Удивительно, что вы, именно вы ничего об этом не слыхали, — продолжил дюжий Оссипон. Его блестящие глаза нервно мигнули. — Именно вы, — повторил он с надеждой вызвать ответную реплику. Это явное хождение вокруг да около свидетельствовало о невероятной и необъяснимой робости, которую огромный малый испытывал перед спокойным маленьким человечком. Тот снова поднял стеклянную кружку, отпил из нее и резким, точным движением поставил назад на стол. И этим все ограничилось. Оссипон, так и не дождавшись ни слова, ни знака, попытался придать себе безразличный вид. — А это ваше вещество, — спросил он, еще больше понизив голос, — вы даете всем желающим?

— Я твердо придерживаюсь правила никогда никому не отказывать, пока у меня есть хоть щепотка, — решительно ответил человечек.

— Это принципиально? — уточнил Оссипон.

— Да, принципиально.

— И вы думаете, что это разумно?

Большие круглые очки, придававшие желтоватому лицу самоуверенное выражение, уставились на Оссипона как два недремлющих, немигающих ока, пылающих холодным огнем.

— Безусловно. Всегда. При любых обстоятельствах. Что может помешать мне? С какой стати я буду отказывать? Или даже просто раздумывать?

Оссипон ахнул, но, что называется, незаметно для окружающих.

— А если вас попросит шпик — вы и ему дадите?