Der Halpbblutling

Иногда, с разрешения директора детского дома, который пришел вместо Толстого Клауса и оказался хорошим добрым человеком, дядюшка Пауль брал Ганса на выходные и привозил его в свою семью. Жена его — тетя Гертруда — была полной добродушной женщиной, которая обычно сажала Ганса на кухне. Накладывала ему в тарелку разные вкусные вещи и, подперев пухлые щеки такими же пухлыми, почти кукольными руками, качала головой:

— Бедненький сирота! Пауль, почаще бери его к нам!

Впрочем, она умела быть строгой. Однажды Ганс видел, как тетя Гертруда, рассердившись на оплошавших работников, закрепленных за имением дядюшки Пауля решением канцелярии гауляйтера, ругала их самыми последними словами и даже таскала за волосы и била по щекам. Ганс никогда не думал, что у нее такой визгливый голос. Лицо у тети Гертруды стало злым, красным, и она совсем не напоминала пухленькую куколку, скорее наоборот — злую ведьму из сказки братьев Гримм. Рабочих в доме дядюшки Пауля называли остарбайтерами. Иногда Ганс слышал, как они в своем сарае поют грустную протяжную песню. Песня казалась мальчику очень знакомой, он мог поклясться, что когда-то уже слышал ее, даже слова казались ему странно знакомыми, и все-таки оставались непонятными. Это было похоже на загадку — блуждаешь вокруг да около, и никак не поймешь, в чем дело.

У дяди Пауля и тети Гертруды было четверо детей. Старший сын, которому было шестнадцать, по направлению гитлерюгенда уехал в бюргер, чтобы стать образцовым эсэсовцем. Трое дочерей — маленькие пухленькие копии тети Гертруды — не прочь были принять Ганса в свои игры, но дядюшка Пауль сразу же пресек это, жестко сказав, что не солдатское это дело — играть в куклы и пускать кораблики в садовом пруду. Поэтому встречи с дочерьми дядюшки Пауля заканчивались перемигиваниями, суматошливой и бесцельной беготней девочек и обоюдным глупым хихиканьем. Дядюшка Пауль уводил мальчика в сад, водил его по территории имения и рассказывал о своих планах. Планы у него были грандиозные, но прежде следовало подкопить денег, чтобы купить десятка-два остарбайтеров.

— Разве людей можно купить? — удивился Пауль.

— Людей нет, — поднял палец дядюшка Пауль. — Можно купить жителей протектората. Хорошо, что Министерство по рабочей силе держит цены и не дает им подняться слишком высоко. Иначе бы все мои мечты так и остались бы мечтами.

Однажды дядюшка Пауль вошел в гостиную, помахивая длинными белыми полосками бумаги, и объявил, что они идут в кино. Девочки радостно завизжали, кинулись к себе в комнату, чтобы выбрать наряды. Ганс оставался спокойным и продолжал читать сказку Бальдур фон Шираха «Огненные птицы Востока». Кино относилось к развлечениям, а будущий солдат должен заниматься серьезными делами.

— Ганс! — окликнул его дядюшка Пауль. — Что ты сидишь? Я же сказал, мы все идем в кино!

В машине девочки вертелись, кокетливо посматривали на Ганса, хвастались друг перед другом своими бантами и оборочками на платьицах.

— Папа, — спросила старшая дочка дядюшки Пауля девятилетняя Марта. — А какой фильм мы будем смотреть?

— Романтичный, — важно сказал дядюшка Пауль. — Он называется «Лола Монтес». Это фильм о любви баварского короля Людовика I и танцовщицы по имени Лола Монтес.

— Это где играет Фридрих Крайслер? — спросила Марта. — Здорово! Мне нравится Фридрих. Он такой мужественный! Ганс, тебе нравится Крайслер?

Ганс не знал, кто это такой, он сразу покраснел и надулся.

— Ничего, малыш! — подмигнул ему дядюшка Пауль. — В жизни солдата должно быть место и развлечениям.

— Ты хочешь стать солдатом? — удивленно хихикнула Марта. — А ты не боишься, что однажды вернешься с фронта с одной рукой, как наш папа?

— Молчи, глупая курица, — прикрикнул на нее отец. — Увечья украшают солдата. Настоящий солдат ничего не должен бояться. И он всегда должен быть готов отдать свою жизнь за фюрера и немецкий народ.

Ганс первый раз в жизни оказался в кино, и оно его потрясло. Лола Монтес была прекрасной. А Людовик I показался Гансу настоящим королем — добрым, справедливым. Он словно сошел в жизнь из сказки Бальдур фон Шираха. Только конец фильма Гансу не понравился — он был печальным. Из зала Ганс вышел задумчивым и грустным.

— Не вешай носа, малыш, — сказал дядюшка Пауль. — Жизнь…

Перед возвращением дядюшка Пауль повел их в кафе и купил девочкам мороженого, себе шнапса, а Паулю — сладкого вина «Liebfraumilch».

— Пей, малыш, — сказал он добродушно. — Солдат должен привыкать к выпивке. У него должны быть железные кулаки, ясная голова и луженый желудок.

Ганс выпил вино, и через некоторое время у него поплыло все перед глазами. Стало весело, и он хохотал, хохотал так, что на него оглядывались. Девочки тоже стали смеяться вместе с ним, но через некоторое время Ганс обнаружил вдруг, что они смеются не с ним, а над ним. Он сжал кулачки, девочки испуганно замолчали, но дядюшка Пауль не рассердился на него, а одобрительно сказал:

— Вот так дела! В нашем малыше проснулся волк!

Они вернулись в имение вечером, а там их ждала расстроенная тетка Гертруда — один из остарбайтеров накормил теленка сырым картофелем, и теленок сдох.

— С этими славянами нам одни убытки, — сказала тетка Гертруда. — Накажи его, Пауль. Примерно накажи, чтобы другие знали. Этак у нас вся скотина передохнет. Тебе не кажется, что этот негодяй сделал все специально?

Дядюшка Пауль посмотрел на уже немного протрезвевшего Ганса.

— Ну, — сказал он. — Пора становиться мужчиной.

— Всыпьте ему, — сказала тетка Гертруда. — Всыпьте ему так, чтобы он мучился, как наш бедный теленок!

Двое дюжих батраков привязали провинившегося остарбайтера в сарае на козлах для пилки дров. У остарбайтера был затравленный и злобный взгляд, и он пугливо вздрогнул, когда дядя Пауль спустил с него штаны и обнажил белые незагорелые ягодицы.

— Шомполом, — сказал дядя Пауль. — Только шомполом. Розги годятся для маленьких детей.

Он протянул длинный упругий металлический прут Гансу.

— Наказывать будешь ты, — сказал он. — Не жалей сил, малыш, этот негодяй должен прочувствовать вину за содеянное!

— Я не хочу бить, — сказал Ганс.

— Ты должен, — дядюшка Пауль взял у него из рук прут. — Смотри, это просто!

Его удар оставил на бледных ягодицах остарбайтера длинный красный след. Остарбайтер глухо вскрикнул.

— Видишь? — сказал дядюшка Пауль. — Ничего сложного. Ну, соберись с силами, малыш!

Гансу не хотелось бить этого странного болезненного вида мужчину. Но он боялся, что дядюшку Пауля его отказ обидит. Возможно, он никогда больше не пригласит его в свою усадьбу, не поведет в кино… Скрепя сердце, Пауль взмахнул прутом. Удар вышел не сильным, но дядюшка Пауль похвалил его:

— Умница, Гансик! А теперь соберись с силами! Еще! Еще! Прекрасно! Еще, малыш!

На глазах у мальчика выступили слезы. Ему было жалко наказанного человека. Ударив его по ягодицам несколько раз изо всех своих мальчишеских сил, он умоляюще посмотрел на дядюшку Пауля.

— Достаточно, — сказал хозяин имения. — На первый раз ты справился превосходно!

Он забрал у мальчика прут.

— А теперь иди в дом! На все остальное тебе смотреть еще рано!

У дядюшки Пауля было странное лицо, расширенные зрачки и кривая усмешка.

Мальчик выскочил из сарая, прикрыл за собой ворота и прислонился, жадно вдыхая прохладный вечерний воздух. Конечно, теленка было жаль. Но заслуживал ли остарбайтер такого наказания? Ему ведь было больно. Он прислушался. Шомпол не свистел, но стоны и вскрикивания остарбайтера продолжались. Потом обидно загоготали чешские батраки, видно, дядюшка Пауль использовал для наказания совсем уж изощренную пытку.

— Подержите его! — послышался голос дядюшки Пауля. — И приподнимите повыше — разве не видите, мне неудобно!

Ганс убежал в дом.

Там было тихо. Тетка Гертруда что-то вязала на спицах. На ней были очки, и всем своим видом она напоминала добрую волшебницу из сказки «Золушка».

— Уже закончили? — удивилась она. — Быстро вы управились! Неужели Пауль пожалел этого негодяя?

Она выглянула во двор, увидела свет в сарае и успокоенно вернулась в кресло.

— Иди спать, Ганс! — добрым голосом сказала она. — Тебе завтра возвращаться домой. Дядюшка Пауль все сделает сам. Надеюсь, ты тоже не оплошал, дружочек? Ты показал ему, что в тебе течет немецкая кровь?

* * *

А утром, поднявшись на ежедневную пробежку, Ганс услышал странный разговор.

— Свинья! — гневно сказала в спальне тетя Гертруда. — Я лежу в постели, жду его, а он в это время забавляется со славянским выкидышем! Когда ты оставишь свои солдатские замашки? Нет, Пауль, ты дождешься, что я пожалуюсь на тебя в Комиссию по семейным спорам! Разве ты не знаешь, как наш фюрер относится к этому? Или ты хочешь остаток своих дней провести в кацет?

— Герта, оставь! — глухо сказал дядюшка Пауль. — Тебе не хватает? Мало, что ты имеешь меня почти каждый день, ты еще путаешься с Манфредом. Думаешь, я ничего не вижу? Думаешь, у меня нет глаз? У меня не хватит пальцев, чтобы разогнуть на них все твои измены!

Ганс не стал слушать перепалку взрослых. Он пробежал по тропинке, обогнул пруд, миновал рощицу, в которой они с дядюшкой Паулем стреляли из воздушного ружья дроздов, и вернулся в усадьбу.

Когда он вбежал во двор, остарбайтеры уже поднялись на работу. Вчерашний виновник пилил во дворе дрова. На козлах, где сам лежал вчера. Пауль подошел ближе. Остарбайтер даже не поднял на него глаз.

У него было безжизненное лицо.

Как у умершего человека.

А еще через месяц случилось несчастье.

— Такие дела, Гансик, — сказал сразу одряхлевший дядюшка Пауль. — Лучше бы мы его повесили тогда, лучше бы живым закопали в землю. Нет больше нашей тетушки Гертруды. И девочек… — он тяжело вздохнул. — Они сожгли дом. Далеко не ушли, гестапо их быстро похватало. Но что мне с того? Обидно, Гансик, обидно. Я ли не старался быть хорошим и добрым хозяином? Я ли не заботился о них? Ну, наказывал, конечно, не без этого, хозяин и должен быть строгим, а я ведь заплатил за них немало марок, я имел полное право требовать послушания.

После этого дядюшка Пауль уже не расставался с Библией — толстенькой черной книгой с тончайшими страницами. Фюрер не одобрял христианства, он смеялся над верой, но для дядюшки Пауля это ничего не значило. Потеряв близких, человек очень часто обращается к Богу, ведь рядом с ним теперь его близкие, и искренне хотелось на это надеяться. Человек склонен верить в личное бессмертие, с этой верой ему не страшно жить и еще более не страшно — уходить из жизни, исполнив свою миссию на Земле. Дядюшка Пауль цитировал Библию по поводу и без повода, и это обязательно должно было отразиться на его судьбе. Так и случилось — в один прекрасный день директор детского дома представил детям нового воспитателя.

А дядюшка Пауль исчез, словно его и не было.

Спрашивать о том, куда делся тот или иной человек, не приветствовалось. «Судьба другого человека не должна интересовать вас, — сказал новый воспитатель. — Люди приходят и уходят, даже если мы их любим и уважаем. Вечны только фюрер и рейх».

Взяв в библиотеке книгу, Ганс долго листал ее тоскливым дождливым выходным. Странное дело, Бог пришел из места обитания евреев, поэтому, считал Ганс, он мог быть только тем же евреем. Но к ним в рейхе относились плохо, их считали за коварных животных, обладающих разумом. Ганс не мог взять в толк, как можно поклоняться тому, чего ненавидишь? Взрослые были странными людьми. Странными и непоследовательными. Фюрер был прав, все в мире подчинено законам Природы и Провидения, все предопределено однажды и уже не изменится. Поэтому вера в Бога теряла всякий смысл.

Но Ганс очень жалел кокетливую русоволосую и голубоглазую Марту и двойняшек Марию и Анну. Хотелось думать, что рай все-таки есть, и они сейчас живут именно там, не зная забот и сомнений.

Восьмилетнему Гансу хотелось верить, что дела обстоят именно таким образом.

С уходом дядюшки Пауля его жизнь изменилась в худшую сторону. Праздники закончились.

Осень 1957 года

СЕВЕРНАЯ КАЗАКИЯ

И вот теперь дядюшка Пауль стоял перед Гансом — совсем старый, обтесанный со всех сторон жизнью, оборванный и истертый, он просил ун-Леббеля вспомнить и отпустить его.

Ун-Леббель не мог этого сделать.

И дело заключалось не в Фридрихе ун-Битце, который все видел. Дело заключалось в самом Гансе ун-Леббеле. Он был воспитан в послушании закону, а сейчас закон представляло гестапо протектората. Ганс искренне жалел дядюшку Пауля. Но он не имел права подменять собой закон. Те, кому положено, имели право беспристрастно взвешивать грехи и ошибки дядюшки Пауля, именно они могли простить его или воздать по заслугам.

— Так я пойду, Ганс? — сказал оборванец. — Как ты вырос! Я знал, что ты станешь именно таким — высоким, рослым, красивым. Ты уже тогда был очень сообразительным. Отпусти меня, Ганс! Ты ведь видел от меня только добро. Помнишь, как мы стреляли в роще дроздов? Помнишь, как мы ходили в кино?

— Помолчи, дядя Пауль, — сказал ун-Леббель.

Ожидание было тягостным, поэтому он даже обрадовался, когда на шуршащую насыпь торопливо вскарабкались двое в черной полевой униформе.

— О-па! — радостно сказал один из черных. — А мы посчитали, что он ушел. Прекрасно! Спасибо, камрад! Как твое имя?

— Ганс ун-Леббель, третий взвод второй роты…

— Это из подразделения фон Корзига? Мы направим представление о вашем поощрении.

И они ловко потащили задержанного вниз, даже не прилагая к тому особых усилий. Дядюшка Пауль укоризненно смотрел на ун-Леббеля, выдерживать этот взгляд было неприятно, почти невозможно, и Ганс отвернулся.

У белых домиков Мариновки рычал танк. Неожиданно донесся раскат выстрела, и русскую хату охватило неяркое пламя, которое быстро разгоралось. От домиков послышался женский вопль, какие-то невнятные крики, потом все стихло. Загорелся еще один дом, потом еще один. На памяти ун-Леббеля черные деревню сжигали впервые. Обычно все сводилось к точечной операции — врывались в нужный дом, брали, кого требовалось, и уходили, не встречая особого сопротивления. Но так, чтобы сжигать всю деревню, — такого еще не было. Ненужная жестокость обычно не поощрялось. По всему выходило, что обстановка этого требовала. В детали ун-Леббель не вдавался.

Внизу сухо треснул пистолетный выстрел. Стреляли из офицерского вальтера.

Ун-Леббель сделал несколько торопливых шагов к краю насыпи, споткнулся о рельс и посмотрел вниз.

Черные фигурки торопливо бежали к поселку, не обращая внимания на чавкающую под ногами грязь. Дядюшка Пауль лежал под насыпью в небольшой уже поросшей травой воронке, неестественно подвернув руку под себя. Некоторое время ун-Леббель смотрел на неподвижную фигуру старика, потом вернулся к мосту. Спускаться к убитому не было смысла. Черные свое дело знали. Старику Ганс уже ничем не мог помочь. Да и нужно ли было? Никто ведь не знал, чем он занимался последние годы, кем стал и каких взглядов стал придерживаться.

От деревни тянуло дымом.

Деревянные дома горели очень быстро.

Высоко в небе, но уже с востока на запад вновь прошла пара «хейнкелей», а потом вдруг где-то совсем уже высоко послышалось плесканье, словно половником били по густой жиже — очередной «зенгер», выбравшись в стратосферу, направлялся бомбить зауральскую территорию русских. В южном Китае на японском аэродроме он приземлится, заправится и возьмет новый груз бомб, чтобы опять освободиться от них над Сибирью.

— Быстро они его, — послышался в наушниках голос ун-Битца. — Я смотрел, они его до воронки довели и щелкнули в затылок.

— Разговорчики! — ворвался в эфир голос цугфюрера. — Камрад ун-Битц, делаю вам замечание!

Справедливо. Связь существует не для того, чтобы забивать эфир ненужными разговорами.

Ганс посмотрел в небо. «Зенгер» шел на такой высоте, что увидеть его было невозможно. И все-таки Гансу ун-Леббелю показалось, что он видит в высоте маленькую сверкающую звездочку.

* * *

Во второй половине дня, когда подразделение вернулось в казармы, ун-Леббеля вызвали к командиру роты.

— Садись, Ганс, — махнул штурмфюрер Заукель. — Я вызвал тебя для товарищеского разговора. Ты подавал рапорт о направлении тебя в авиационную школу?

— Так точно! — вытянулся ун-Леббель.

— Я же сказал — садись, — махнул рукой штурмфюрер. — Скажи откровенно, тебе не нравится служить в ваффен СС? Или у тебя с кем-то конфликт, о котором я ничего не знаю?

— Никак нет, — сказал ун-Леббель. — У меня со всеми прекрасные отношения. И служба мне нравится. Дело в другом.

— Вот как? — удивился старший товарищ. Острый взгляд его прощупывающе скользнул по сидящему напротив солдату. — Значит, ты просто хочешь летать?

Гансу очень хотелось объяснить офицеру, что он не просто хочет летать, а мечтал об этом с самого детства, с того дня, когда на параде в Нюрнберге увидел стремительные серебряные птицы, выделывающие в синем небе поразительные фигуры, но с отчаянием чувствовал, что не может найти для этого достаточно точных слов. Он всегда робел, соприкасаясь с начальством.

— Понимаю, — качнул головой штурмфюрер, выслушав его путаные объяснения. — Что ж, пришло распоряжение откомандировать тебя в распоряжение кадров люфтваффе. Жаль, Ганс, очень жаль. Ты хороший и исполнительный солдат. Нам будет тебя не хватать. Думаю, твои товарищи думают так же.

Он встал, протягивая через стол руку. Ун-Леббель крепко и от души пожал ее.

— Желаю удачи в небесах, солдат, — улыбаясь, сказал штурмфюрер.

* * *