Приговорённые к совершенству

Леонид Пузин

ПРИГОВОРЁННЫЕ К СОВЕРШЕНСТВУ

Фантастический роман

Часть I

НАЙТИ И УЗНАТЬ ДРУГ ДРУГА

Глава 1. Встреча в степи. Отморозки. «Самосожжение». На войне как на войне

«Чёрт, чёрт, чёрт! Прости, Господи! Говорил же отец Валерий — при крещении, лет восемнадцать тому назад — что извечного врага рода человеческого именем, которое начинается на букву «ч», называть нельзя! Говорил! Говорил! Но…»

Очередь из крупнокалиберного пулемёта, несмотря на все ухищрения Сергея, всё-таки слегка зацепила старенький — правда, с мощным японским движком — «Уазик». Пронзительно взвизгнуло разрываемое железо кузова, оглушительно лопнула, продырявленная тяжёлыми пулями, запаска — Сергей, не удержавшись, чертыхнулся ещё раз и резко вывернул руль. Обиженный «Уазик» вздрогнул, подпрыгнул, но, смирённый твёрдой рукой опытного водителя, послушно выскочил из колеи и стремительно покатил по чёрному солончаку. Реакция не подвела Сергея: следующая очередь веером взметнула пыль на дороге — там, где ещё мгновенье назад дребезжал его юркий автомобильчик.

Слава Богу! Ровная степь слегка перекосилась к взявшейся невесть откуда речушке, «Уазик» нырнул за перегиб, третья очередь незадачливого вояки ушла в белесое предзакатное небо.

«Несколько драгоценных секунд!», — затормозив, Сергей достал из ящика, удачно пристроенного Мишкой на свободном переднем сиденье, дымовую шашку, запалил и выбросил в открытое окно. «Не думай о секундах свысока», прилипчивые слова «древней», времён Великого Застоя, песенки вертелись в голове Сергея, пока он ставил за косогором густейшую дымовую завесу.

«Всё! Бравый полковник, — а всякий из владеющих бронетранспортёром «степняков» звание ниже полковника посчитал бы для себя смертельным оскорблением, — прежде, чем сунуться в выросшую за какую-нибудь минуту огромную, чёрную тучу, сто раз подумает!»

И верно: пулемёт с БТР бил наугад, «по квадратам», не приближаясь — по звуку Сергей определил, что тяжёлая машина остановилась где-то метрах в трёхстах от спасительного косогора.

«То-то, дражайший полковник, это тебе не по открытой степи гоняться за беззащитным «Уазиком»! А ну как у меня про запас имеется парочка выстрелов для «Вампира» (РПГ-29)?! И твоя железка запылает за милую душу?!»

Нервное напряжение отпускало, уступая место опасной эйфории; Сергей — бывший десантник, участник трёх кровавых Кавказских войн! — за малым не совершил непростительную глупость: речушка казалась такой мелкой и безобидной, что он опомнился лишь у самой кромки воды, с огромным трудом вырулив из готовой намертво захватить колёса, отвратительно липкой грязи. Соль, вода и тонкая корочка провеянного ветрами чернозёма — кошмар самого отчаянного водителя! Да сунуться через эту речушку «вброд» способен разве что хуторской «дядя петя» — с похмелья, за водкой и, конечно, не на своём, а на казённом ЗИЛе!

«А ведь полковник-то, прижимая его к речушке, действовал по-своему очень неглупо, — глядя на разрушенный мостик, сообразил Сергей. Он мог бы догадаться и раньше, но та, зацепившая «Уазик», пулемётная очередь сбила с толку. Подумалось: — Вольный стрелок, из тех, которым, кроме смерти и разрушения, ничего уже в этом мире не интересно». «Степные волки» или «бешеные собаки», как кому больше нравится, Сергей, особо не мудрствуя, припечатывал таких и всех им подобных распространившейся ещё в конце прошлого тысячелетия, очень удачной, по его мнению, кличкой: отморозки. Однако полковник, так ловко сумевший прижать его многострадальный «Уазик» к коварной степной речушке, был явно не из таких. Нет, судя по всему, настоящий «степняк», без всяких добавлений, а неудачная пулемётная очередь — что же, случается… Не вовремя тряхнуло БТР или у стрелка дрогнула рука… Конечно, ещё немного левей и ниже и полковник получил бы не вожделенную добычу, а великолепный — из двухсот литров дорогого высокооктанового бензина — костёр. Опять-таки, «на войне как на войне», так сказать, издержки «производства».

Счёт времени шёл уже не на мгновения и даже не на секунды, а на долгие, если с умом, минуты — Сергей экипировался: бронежилет, бинокль, модернизированный, таганрогского производства, «Калашников». Сквозь цейсовские стёкла лицо полковника (чумазое, в шлемофоне времён, наверно, Отечественной войны, явно славянского типа) просматривалось до мельчайших чёрточек — до капли пота, готовой вот-вот сорваться с кончика прямого, умеренно длинного носа. Волевой рот, твёрдый открытый взгляд прищуренных карих глаз — кто угодно, но не маньяк-убийца. И не безразличный ко всему, кроме бредовой идеи спасать погибающее в грехах человечество, религиозный фанатик. И, конечно, не отморозок — кого-кого, а подобных типов Сергей научился безошибочно «вычислять» ещё на первой Кавказской войне. И среди «своих» — не менее уверенно, чем среди горцев. (Да и то! — «свой» отморозок гораздо опасней вражеского.)

Короткая очередь трассирующими пулями (много выше высунувшейся из открытого люка головы) изъявила мирные — как это ни парадоксально звучит! — намерения Сергея. На бронетранспортёре поняли: полковник, помахав чем-то клетчатым, выразил согласие на переговоры — выбрался из люка, легко спрыгнул на землю и уверенно зашагал к речушке.

Сергей ждал: стоя в рост, ноги на ширине плеч, автомат, словно, охотничье ружьё, за спиной — идеальная мишень… нет, не для пулемётчика, тот не успел бы, а для, возможно спрятавшегося за бронетранспортёром, снайпера. Но вопреки недавнему нападению в такое коварство приближающегося полковника почему-то не верилось, и Сергей ждал — почти без напряжения, лишь зорко всматриваясь в лицо идущего на встречу.

Первое впечатление не обмануло: открытый взгляд умных, с прищуром, глаз, волевая складка у рта, ладная подтянутая фигура — кадровый военный, наверняка офицер ещё той (не «построссийской») советской выучки. Очень не молодой — лет, вероятно, шестидесяти. И… скромные, «однозвёзчатые», майорские погоны буквально зачаровали Сергея: «Какого хрена! ладно, товарищ майор, если офицерская гордость не позволила тебе принять от «степняков» генеральское звание, то уж если не полковником, то подполковником-то в той — настоящей — армии ты был просто обязан стать?»

— Не дивись, лейтенант, в жизни случается всякое, — протягивая руку для пожатия, вместо приветствия произнёс майор.

Сергей внутренне вздрогнул: поздоровавшийся с ним, мгновенно и безошибочно угадал его настоящее воинское звание! Притом, что из амуниции на нём был только бронежилет под сугубо гражданской спортивной курткой — и, разумеется, никаких знаков различия.

— Говорю же, не торопись, лейтенант, дивиться: двадцать пять лет службы, да в уединённых гарнизонах, где у офицера из жилья-то в лучшем случае две комнатки на семью в бараке, всякого «ясновидцем» сделают. А на что-нибудь другое, при моей родословной, рассчитывать было нечего.

Майор замолчал, хитро сверкнул прищуренными глазами и как-то странно — то ли исполняя древний, забытый ритуал, то ли попросту ёрничая — представился:

— Грубер Иван Адамович. Прошу, как говорится, любить и жаловать.

«Из немцев, что ли?», — подумал Сергей, но майор, неожиданно оказавшийся словоохотливым, прервал его генеалогические изыскания.

— Мой папа был, — майор нарочито запнулся и, явно передразнивая известного в своё время политика, продолжил, — католиком. Вообще-то, польским евреем, а мама — полуказашкой-полуукраинкой. А вот по паспорту — ты, лейтенант, угадал — я в самом деле немец.

Сергею не оставалось ничего другого, как только назвать себя:

— Голышев Сергей Геннадьевич.

Однако, представившись, он смутился: вероятно, диковинное сочетание «полузнаменитой» в своём роде немецкой фамилии, почему-то считающегося исконно русским имени и «польского» отчества майора впервые натолкнуло Сергея на мысль, что и его имя с отчеством сочетаются как-то странно, что-то напоминая… какого-то почти забытого отморозка в отнюдь не обиженной самыми отпетыми негодяями, славной российской истории.

Длинная очередь из вдруг сорвавшегося, мчащегося к месту встречи и палящего по противоположному берегу бронетранспортёра застала врасплох «Высокие Договаривающиеся Стороны».

— Ложись! — заорал майор и упал рядом с успевшим залечь Сергеем. И уже с земли, глядя на приближающийся БТР, — Васька, Васька, куда ты, ё. т. м., - просипел сорванным голосом Иван Адамович — выхватил из кобуры допотопный ТТ и, совсем как необстрелянный первогодок, начал палить в сильно поредевший дым: — Ведь…, - но что «ведь», от чего майор собирался предостеречь Ваську, этого Сергей не успел услышать — зато увидел…

…спешащий к ним БТР вздрогнул, дёрнулся, окутался белым дымом и вспыхнул — словно подожжённый из озорства мальчишкой, полный спичечный коробок. Гром, ударивший по барабанным перепонкам, сознание Сергея отметило с опозданием и несколько отстранённо — в тот момент он еле-еле успел схватить за штанину и подмять под себя неожиданно рванувшегося с земли майора:

— Куда, недоносок грёбаный?! — на этот риторический вопрос враз обмякший Иван Адамович, разумеется, не ответил — впрочем, ответа Сергей не ждал: он уже давно (секунд, наверное, сорок тому назад!) понял, что командование их «боевым соединением» переходит к нему — младшему по званию, да и, вообще, в настоящее время штатскому.

Прилетающие из-за реки злые — со «смещённым центром» — автоматные пули дырявили воздух всего в нескольких сантиметрах от вжавшихся в землю тел: повезло, ничего не скажешь, лейтенанту с майором удалось залечь за перегибом берега — однако в целом позиция никудышная: не то что бы ответить на огонь, но даже и осмотреться отсюда, не получив пулю, не осмотришься.

Оценив это, Сергей негромко скомандовал: — По-пластунски, майор, за мной, — и пополз, рассчитывая укрыться за догорающим бронетранспортёром. По шуршанию и пыхтению, доносящимся сзади, он понял: Иван Адамович, справившись с нервами, неумело ползёт за ним. Или просто — по стариковски? «И каким это ветром тебя, майор, в шестьдесят-то годочков — ни десантника, ни спецназовца, а кадрового артиллериста — занесло к «степнякам»?», — почему-то думалось по пути Сергею.

(А собственно, почему «почему-то»? — в такие вот недолгие секунды затишья, случающиеся среди самого напряжённого боя, или вообще ни о чём не думается, или думается о чём-нибудь постороннем, не относящемся к делу. Никто никогда ведь, находясь под огнём, не думает: «Куда бы это мне понадёжней спрятаться да как половчей ответить?», — на другом, на подсознательном уровне отыскиваются такие решения.)

Укрывшись за бронетранспортёром — верней, за его догорающими останками — Сергей на мгновение привстал и, «сфотографировав» глазами противоположный берег, опять опустился на землю: незачем, открывая себя врагу, засвечиваться до поры.

Метрах в двухстах за речкой рассыпались возле «джипов» — двух не повреждённых и одного дымящегося — чёрные, на фоне заката, фигурки и спорадически, наугад поливали из автоматов береговой откос: то есть, их с майором позицию. Человек эдак от десяти до пятнадцати. Человек? Или — отморозков?

— Послушай, Иван Адамович, ты в этих степях давно?

— Я-то? Два года. Почти два года. С октября этого самого…

— Выглянь-ка, да на миг, не отсвечивая.

Иван Адамович на секунду выпрямился и, сев рядом с Сергеем, презрительно произнёс: — Стервятники. Седовские — надо думать.

— А это ещё что за птицы? Никогда о таких не слышал.

— Да есть тут…

— Отморозки?

— Нет… не совсем…так: ни Богу свечка, ни чёрту кочерга…

— А какого х… им надо?

— Как — какого? «Уазик» им нужен твой… Серёга. Можно, лейтенант, я тебя буду звать Серёгой? Друг у меня… да и по возрасту… года, небось, с 19хх?

— С 19хх. — Сергей слегка поморщился от фамильярности майора, но в интонации голоса Ивана Адамовича было что-то такое тёплое и, несмотря на кажущуюся смысловую уничижительность, уважительное, что, пару секунд подумав, согласился: — Ладно, зови…

— Ты, Серёга, на нас не греши. Это всё Витёк… Царство ему небесное. Пулемётчик хренов! Разозлился, что ты не даёшься и говорит: я, говорит, Адамыч, сейчас ему прямо по скатам вмажу. А я, старый дурак… Да ладно, чего там… Жив ты, и слава Богу. А вот Витёк и Васька, и Ильгиз, и Володя, и Фёдор Андреевич, мой старшина — царство им всем небесное. А всё-таки одного гада Витёк хорошо зацепить успел… А так-то, Серёга, мы это… патруль… были… и откуда только у этих сволочей «Вампир»? — редкая в наших степях хреновина…

— Какой, к чёрту, патруль, Адамыч? — Сергей интуитивно почувствовал, что такое обращение придётся майору очень по душе, — разве у «степняков» есть какая-нибудь власть?

— А как же. Ты что, не слышал? С год, почитай, у нас Батька правит.

— Нестор Иванович?

— Не смейся, Сергей, не смейся. Очень даже серьёзный Батька. Иннокентий Глебович. Но об нём разговор долгий. Сейчас-то что делать думаешь?

— А ты?

— Сваливать нам отсюда надо. Сами-то мы «стервятникам» на х… не нужны. Дать очередь по скатам, чтобы какому-нибудь придурку не вздумалось на твоём же «Уазике» нас пошугать немножечко.

— Что?! Ладно, майор, «Уазик» в конце концов — железка! Но тебе что, не жалко своих ребят? И этих подонков не хочется отправить к чертям?

— Не горячись, Сергей, как не хотеться — хочется. И я этим гадам за своих ребят яйца ещё поотрываю! «Джипы» у них приметные. Из-под земли достану. Но сейчас-то… Я же не Рембо. И не Джеймс Бонд. А ты? Ну, был десантником, вижу. Но с одним автоматом и парой пистолетов, что мы — против этой кодлы!

— Постой, Адамыч, постой. Я, конечно, тоже не Рембо, но и спускать долбаным отморозкам… Дай подумать… Ты из автомата как — хорошо стреляешь? Или — только из пушки?

— Зря, Сергей, старика обижаешь-то. Два года в Степи, и чтобы не смочь из «Калашникова» какого-нибудь мерзавца срезать хоть за триста метров — это надо безруким родиться. А со зрением у меня в порядке… Дыхалка вот иногда сдаёт, и мотор барахлит немного — а… на мой век хватит. Только ты этого… скажи сперва, что затеял… Я, знаешь, от смерти не бегаю, но и в гости к ней не хочу напрашиваться… А ты молодой, горячий. На силу свою, небось, и быстроту надеешься?

— Да не зуди ты, Адамыч — для кого молодой, а для кого… Десантник, по-твоему — что? «Сила есть — ума не надо»? Такие-то знаешь где? — царство им всем, дуракам, небесное… Мне бы до «Уазика» лишь добраться… А там ты прикроешь… Движок-то работает… И пали, пали! Хоть оба рожка за минуту высади… В «Уазике» запас у меня — будь здоров…

— То-то и оно… До «Уазика» лишь добраться… а до него по открытому склону — сколько? Метров, наверно, тридцать… Или ты, Серёга, заговорённый? Конечно, бронежилет… а голова? А по ногам? Да этими, сучьими — со «смещённым центром»?

Сергей прекрасно понимал резон Ивана Адамовичева стариковского нытья. Ещё бы! Риск ой-ёй-ёй! — очень даже великий риск… Но отдавать этим в…ам родной, можно даже сказать, «одушевлённый» — а что, за три-то года какая-то частица его души наверняка перешла к верному «четырёхколёсному» другу! — «Уазик»? Х… им, а не «Уазик»! Да и с отморозками так вот, «за ни за что», сжегшими пятерых ребят расплатиться, ох, как хотелось! И — сейчас! Не откладывая! Прямо-таки свербело должное им воздать сейчас! Но… тридцать метров голого, отлично простреливаемого склона… положим, не тридцать, положим, двадцать… ниже — чего майор не учёл — он окажется под прикрытием своего верного «Уазика». И всё-таки… двадцать метров…

— Вот что, Адамыч, я тебе пока оборудую огневую точку, а ты погоди, покури, подумай. На выстрелы не отвечай. Им меня за косогором не зацепить.

— Огневую точку? Да я их прямо отсюда.

— Ну да… И они тебя… Отсюда — это же в рост.

— А я — из-за БТР.

— Много ты из-за БТР увидишь! Нет. Нужен прицельный огонь. Так что, не суетись. Держи вот.

Передав автомат и запасные обоймы Ивану Адамовичу, Сергей, пригнувшись, перебежал к сорванной взрывом и метров на сорок отброшенной крышке люка, подхватил её и пополз к перегибу берега. Остановившись у опасной черты, десантным ножом выдолбил глубокую, узкую канавку и, словно фокусник демонстрирующий особо эффектный трюк, сказав про себя: — Алле, оп! — мгновенным движением впихнул в углубление диск из отменной стали. «Палите, сволочи!» Таким же образом рядом с крышкой пристроил найденный Иваном Адамовичем кусок броневой обшивки, глянул в предусмотрительно оставленную им щель — амбразура, что надо!

Из-за реки заметили. По стальной баррикаде загрохотали пули. «Да, перезвончик дивный! Ничего! Скоро уймутся! А пока — попалите! Патроны поизрасходуйте!» Оставалось самое опасное и, главное, непонятное: двадцать метров по убийственно простреливаемому откосу… И — снизошло!

— Послушай, Адамыч, у тебя зажигалка, случаем, не на бензине?

— У меня спички. Не люблю зажигалок. На.

— Да нет. Мне, понимаешь, надо малость горючего.

— А зачем?

— Для «самосожжения».

— Ты что? — майор покрутил пальцем у виска, — совсем «поехал»?

— Да никуда я не «поехал». Слушай…

Предложенный Сергеем план, ох как, не нравился Ивану Адамовичу, и, если бы речь шла лишь об «Уазике», он бы вывернулся наизнанку, но отговорил лейтенанта от его опасной затеи. Однако боль (пятеро не просто товарищей, но опекаемых им мальчишек, так подло и так нелепо сожжённых!), обида и стыд (разговаривая с Сергеем, непростительно увлёкся, забыв, что в Степи ни на секунду нельзя терять бдительность!), склонило это майора ввязаться в предложенную лейтенантом игру со смертью. И ещё: уверяя Сергея, что лично до них «стервятникам» дело десятое, Иван Адамович изрядно лукавил. Год бы тому назад — да: подбили бронетранспортёр, ну и подбили, кому какое дело — мести же уцелевших членов экипажа хитрые, наглые, но и беспечные, как правило, подонки опасаться бы вряд ли стали. Однако сейчас… Когда твёрдая рука Иннокентия Глебовича на всём обширном степном треугольнике между низовьями Волги и Дона начинает ощущаться всё явственнее… А нападение на патруль — это тебе не «реквизиция» «заблудившегося» «Уазика»! И, дерзнувшим на такое, живой свидетель как-то и ни к чему — весьма им неудобен живой свидетель… А до переправы всего три километра. И неизвестно ещё, что опаснее: попытаться ли выручить «Уазик» или, не попытавшись, в открытой степи хорониться от беспощадных убийц.

— Глянь, Адамыч, кажется, получается!

Из спирта, бывшего у запасливого майора всегда с собой — двухсот пятидесятиграммовый НЗ! — и спёкшейся (из чернозёма, автола, солярки) грязи Сергею удалось составить необходимую смесь. (Чистый спирт горит практически незаметно, а для задуманного требовались густой дым и яркие языки огня.) Майор, посмотрев, согласился:

— Вроде бы, подходяще, — и подумал: «А не такая уж и дурацкая затея! Очень даже может сойти! Сбитые с толку удивительным зрелищем, противники почти наверняка растеряются на четыре, пять секунд! А этого Сергею вполне достаточно! Остальное же — когда «Уазик» рванётся с места — будет зависеть в основном от него: плотным, прицельным огнём ошеломив врага, выиграть ещё несколько драгоценных секунд. А дальше… дальше — всё! Дальше солоно придётся уже не им, а этим мерзавцам! Позиция-то у сволочей никудышная! А, по словам Сергея, в «Уазике» у него целый арсенал!»

Чтобы защитить волосы и лицо, Ивана Адамовичева рубашка была лишена рукавов и разрезана вдоль — обмотанная голова Сергея придала ему вид то ли кочевника из Сахары, то ли начинающего грабителя: если, — тьфу-тьфу! — всё обойдётся, будет над чем посмеяться!

Пора!

Сергей поджёг на себе пропитанную смесью из спирта и грязи куртку, секунду выждал, чтобы, разгоревшись, факел получился поубедительней, вскочил и, издав воинственный, сплошь из мата, клич «краснокожего», ринулся вниз по откосу. Оказавшись под защитой «Уазика», бывший десантник вмиг освободился от огненного одеяния, вскочил в кабину и, выписав немыслимый зигзаг, словно на крыльях взлетел по склону.

«Калашников» работал отлично. Одного, взятого на прицел заранее, майор сразил наповал и нескольких — не менее трёх — ранил. Но главное: точный, настильный огонь настолько расстроил ряды врага, что первые ответные пули ударили по баррикаде, когда уже было поздно, когда автомобиль Сергея уже укрылся за остовом сожжённого БТРа.

Всю свою боль вложив в две длинные — каждая, на весь рожок — автоматные очереди, Иван Адамович как-то обмяк, перезарядил «Калашников», но, больше не намереваясь стрелять, не дуло выставил в амбразуру, а с каким-то безразличным (если таковое возможно!) любопытством приник глазами к зазору между крышкой люка и зазубренным куском броневой обшивки. Да, немного неосторожно, но бешеный ответный огонь ошеломлённого им противника, едва не оглушив грохотом и звоном страждущей стали, враз прервался: почему? что случилось? — майору, конечно, хотелось знать.

Спрятав «Уазик» за бронетранспортёром, Сергей — весь ещё во власти заданного им самому себе поднесённой к проспиртованной куртке горящей спичкой сумасшедшего ритма — не помедлил ни полмгновения. Правда, «Вампира» у него не было, но имелось несколько очень приличных гранатомётов ростовского (завода «Красный Аксай») производства — хлопнуло, просвистело, и один из вражеских «джипов», подброшенный взрывом, распался на огненные, калечащие и убивающие спрятавшихся за ним противников, куски.

После удачного попадания злость прошла, Сергей, шагнувший к «Уазику» за вторым гранатомётом, передумал: достаточно! Сейчас их враги полностью беззащитны, а добивать поверженных — приближаться к той, коварно неуследимой грани, которая отделяет воина от отморозка.

Ещё в десантниках, ещё на первой Кавказской войне, видя, как легко стирается эта — чуть-чуть намеченная пунктиром! — грань, Голышев дал себе слово, что беззащитных он убивать не будет. Конечно, бой — это бой, и выстрели он в запале, и уничтожь второй автомобиль, о «лишних», угробленных им мерзавцах, после бы Сергей нисколько не сожалел, но, к счастью для улепётывающих «стервятников», злость оставила лейтенанта прежде, чем он успел ещё раз взять в руки гранатомёт.

Видя, как в спешке, бросив убитых — и раненых? — противники вскакивают в уцелевший «джип» и, дав по газам, уносятся прочь, растворяясь в закатном мареве, Иван Адамович мысленно согласился с Сергеем: «Волки», «Орлы», «Стервятники» — пропагандистская мишура и только! Отморозки! Другого названия им нет!»

Глава 2. Сквозь кровь и пыль. Мальчики, не стреляйте. «Замороженная». Драть тебя некому

Пока хоронили обгоревшие до неузнаваемости трупы своих ребят, пока Сергей приводил в порядок с честью выдержавший нелёгкое испытание «Уазик» — совсем стемнело. Из самодельных «намордников» — позаимствованных у армейского «Урала» и ловко приспособленных Мишкой к «Уазику» жалюзи — падали на дорогу узкие полосы голубоватого неживого света. Потревоженные ими ночные тени шарахались по сторонам, усиливая давление общего, какого-то не степного, какого-то — вселенского что ли? — мрака.

«И вечный бой! Покой нам только снится / Сквозь кровь и пыль…» — эти любимые с детства блоковские стихи будто бы вновь рождались в голове Сергея: сейчас — из потревоженного ночного мрака, из задувающего в открытое окно кабины, горьковатого от полыни и конопли, степного ветра.

«Летит, летит степная кобылица / И мнёт ковыль…» — видимо, увлёкшись, Сергей начал читать вслух — последние две строчки донеслись до него будто со стороны, будто нашёптанные Степью.

«Что за… — мелькнуло в уме, но он тут же понял: — Иван Адамович. Услышал и подхватил».

— А ты, Серёга, романтик.

— Что?

— Романтик, говорю… Хотя… В ваше время это, наверно, уже ушло… Это я ещё немного застал в молодости… Когда мужика — за рулём, ночью! — вздумавшего читать стихи назвали бы не «сдвинутым» или «чокнутым», а «романтиком».

— В ваше, в наше… «Чокнутым» могут всегда назвать… Если не побоятся…

— Но не романтиком. Это в шестидесятых, в начале семидесятых то «за туманом ехали», то «залегали на дно», то «садились в последний троллейбус», то «шли на взлёт по полосе», то «поднимали паруса» — не сиделось, понимаешь ли, людям в своём уютном болоте! Тянуло их — если не на самом деле, то хотя бы в стихах и песнях — куда-то за горизонт… Пели и пили…

— Пили всегда. И пели. И тянуло за горизонт всегда. И затянуло. От России-то, считай что, одни «рожки да ножки» остались. Просрали Россию-то. Или — пропили…

— Да-а… А ты, Серёга, можешь сказать — кто? Или — когда? Вот это — что ты сейчас читал — Блок написал когда? Лет, наверное, сто назад — И вечный бой! — а будто про наши дни. — Покой нам только снится…