Моя жизнь — что это было? (без редактуры)

Моя жизнь — что это было?

Ludmi de la Nuez

Безумству храбрых

Поем мы песню,

Безумство храбрых —

Вот мудрость жизни!

(М. Горький, Песня о буревестнике)

© Ludmi de la Nuez, 2019

ISBN 978-5-0050-9970-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Давно мне советовали написать мемуары. Но особого желания не возникало. И вдруг, несколько месяцев назад, мне захотелось сесть и написать о себе, о своей неспокойной жизни, о моем времени. Почему? А потому, что то, что раньше меня не интересовало — жизнь моих предков, их судьбы, их характеры, — стало очень интересно на закате своей жизни. А спросить-то уж некого. Все ушли. Вот я и подумала, что вдруг и моим потомкам, (если они будут, конечно), захочется что-то узнать о нас…

И ещё. Не один раз, когда я рассказывала о различных эпизодах и историях своей жизни, мне говорили: «О, ты о себе целую книгу можешь написать!»

Да, я знаю — я устроила себе такую жизнь, что почти каждая из ее многочисленных историй тянет на сюжет художественной книги. Так, может, и, вправду, кто-то из умельцев пера, прочтя мои воспоминания, напишет на их основе нечто художественное?.

Да, и ещё — нота бене: я писала здесь правду. Не исповедь, но правду. Может, кому-то будет неприятна, и, в первую очередь, тут подумалось о детях. Но — что было, то было, и не обо всем, что было и от чего страдала, я здесь рассказала. Это всё же мои мемуары, а вы напишете свои…

Моё начало

Сначала о родителях. Моя мама — Полина Фёдоровна Мишурова, родилась 28 декабря 1914 года в дер. Дягилево Вяземского р-на Смоленской области в семье кузнеца. Её мать, моя бабушка Матрёна Романовна. была из крестьян среднего достатка, родила восемь детей, из которых остались в детстве живыми пятеро. Её отец — Мишуров Фёдор (кажется, Фёдорович) скончался в 1940 году.

Бабушка дожила до 96 лет, умерла в 1976 году. Она не жила с нами, но часто приезжала к нам, или мы с мамой ездили в гости к маминой сестре, где жила бабушка, так что она была почти с нами. Это была до самых последних дней худощавая, стройная, с сохранившейся талией (я всё чаще задаюсь вопросом — откуда у крестьянки, много рожавшей, такая фигура, а, между прочим, у меня, вовсе не крестьянки, самая крестьянская?), очень приятная внешне старая женщина, немного только портили её привлекательность толстые очки, которые она носила из-за плохого зрения. Во время войны она находилась в оккупации у немцев, её просторный дом заняли немецкие офицеры, а она вместе с другими женщинами из деревни провели много месяцев в землянке. Я знала, что при отступлении немцы дом подожгли, и она осталась без дома, поэтому и жила все годы до смерти у старшей дочери и не слишком приветливого зятя, полковника кавалерии. (Мама меня повезла как-то во взрослом возрасте в эту деревню и показала на пригорок, где стоял их дом). _{Бабушка говорила, что, если бы могла, то написала бы большую книгу о всём} пережитом. Но, к сожалению, я не очень приставала к ней с расспросами, а она рассказывала немного. А написать она сама бы ничего, конечно, не смогла, как из-за плохого зрения, так и от слабой грамотности — она окончила всего два или три класса. А вообще, она была очень мудрой, умела со всеми поддержать разговор, при этом у неё был такой смоленский говор, над которым мы посмеивались, мне казалось, что это чистая деревенщина, а это был просто местный диалект, близкий к белорусскому языку.

Интересно, что у всех братьев и сестёр Мишуровых (кроме мамы и Леночки) были очень кудрявые тёмные или тёмнорыжие волосы и не типичные для славян крупные, чуть-чуть на выкате, зелёные глаза (это уже у всех них). И фамилия была какая-то искусственная, кажущаяся надуманной. Мы с двоюродной сестрой Аллой Савченко гадали об этом уже после смерти бабушки, спросить было некого, да, может, и бабушка нам ничего бы не объяснила. (Она только рассказывала про какого-то барина, у которого, вроде, служила, её мама).

Хочу отметить, что бабушка очень близко к сердцу восприняла и полюбила мою дочку и в своём очень преклонном возрасте помогала моей маме в моё месячное отсутствие ухаживать за 9-месячным ребёнком, стирая пелёнки и т. д. У меня о ней сохранились самые тёплые воспоминания.

Мой отец — Виктор Степанович Быстрых, родился 13 февраля 1912 года на станции Слюдянка Иркутской области в семье железнодорожного служащего. Его отец умер тоже очень рано, до войны. Мать — Ольга Афанасьевна также была многодетной, вырастившей семь детей. Умерла она в Ленинграде, где жила в доме старшей дочери, в возрасте 76 лет. Я первый раз увидела её, когда в 15 лет приехала к ним на зимние каникулы. И ещё, кажется, один раз. Кроме этого, мы с ней не общались. Помню, как по приезде она хотела, чтобы я её поцеловала, но я была девочкой неласковой (в отличие от Марины — моей двоюродной сестры, жившей много лет вместе со своей бабушкой, и постоянно целующей и ласкающей свою бабулю) и мне не хотелось целовать «чужую» (как я её воспринимала) толстую женщину (моя-то баба Мотя была стройной и изящной). Теперь жалею об этом, конечно, ведь я была единственным продолжением её погибшего сына!..

Моя мама закончила школу-семилетку в районном центре, г. Вязьме и в 15 лет приехала в Москву, чтобы учиться в техникуме. Поначалу она жила у брата Николая, который уже работал в Москве, где у него была маленькая 7-метровая комнатёнка в двухэтажном деревянном доме без удобств. Она уже почти заканчивала техникум нефтяной химической промышленности, когда его перевели в Тюмень. Если не ошибаюсь, она в Тюмень тогда не поехала, а вот позже она всё же оказалась в Тюмени. Но до этого уже поработала в Сыктывкаре. (Когда я была маленькая, мне казалась совсем неинтересной её специальность «нефтесмазочные материалы», а вот теперь мы совсем по-другому смотрим и на специальность, связанную с нефтью, и на сами эти богатые нефтедобывающие города). Года в 23 у мамы была большая любовь (не как теперь, а чистая, без интима) с одним молодым человеком, которого сослали на север за полярный круг («модно"же было тогда ссылать!), они переписывались, но со временем его там «охмурила» какая-то женщина с ребёнком; мама очень переживала, но, несмотря на раскаянные письма жениха, измены ему не простила.

Работая на аэродроме Тюмени в лаборатории масел мама познакомилась с моим будущим отцом. Он летал по всему Северу на пассажирских и грузовых самолётах, т.е. работал в системе ГВФ (Гражданский Воздушный флот). Виктор так влюбился в красавицу Лину (а моя мама была очень красива), что грозился выброситься из самолёта, если она не выйдет за него замуж. Маме исполнилось 26 лет и надо было уже, действительно, подумать о замужестве. И они поженились, точнее, просто расписались в загсе, как раз перед войной.

Перебазировались в аэропорт Внуково, когда началась война. Осенью 41 года мама со своей младшей сестрой Леночкой, студенткой МГУ, были эвакуированы в г. Уфу. Мама была уже беременна мной, когда случилась трагедия — после каких-то обязательных земляных работ Леночка заболела брюшным тифом и скоро умерла. Эта трагедия была для мамы самой ужасной. Младшую 18-летнюю сестрёнку, подававшую большие надежды в учёбе, все любили как-то особенно, а кроме того, моя мама чувствовала ответственность перед своей матерью, находившейся в оккупации и без того хватившей лиха, за Леночку, которую увезла собой в эвакуацию — увезла и не сберегла. Вины маминой в том не было никакой, девушку вообще сначала лечили от малярии и, когда поняли, что это тиф, было уже поздно, но беда была ужасной… (Уже в семидесятые годы мама поехала в Уфу, пошла на кладбище, где была похоронена её сестрёнка и привезла горстку земли примерно с того места, которую захоронила рядом с могилой своей мамы.)

В общем, свою беременность мама проходила в глубоком стрессовом состоянии. Не говоря уже о такой всеобщей беде, как война, самое её горькое начало. Да и бытовые условия были совсем не лёгкими — в одной маленькой проходной комнате жило три человека (ещё какое-то время жила Алевтина, средняя сестра отца, не считая папы, который только бывал наездами, вернее, налётами, или лучше, прилётами.

Я родилась в Уфе 22 июля 1942 года. Вскоре мама вернулась из эвакуации и поселилась в поселке аэропорта Внуково.

В начале июня 1943 года погиб в воздушном бою мой дядя — младший брат папы — Борис Быстрых, военный лётчик, герой Советского Союза. (В прошлом году ему был торжественно открыт бюст в родном городе Бабушкин в Забайкалье.) Узнав о гибели брата отец, работавший в аэропорту секретарём парторганизации и делавший внутренние рейсы, настойчиво попросился на фронт. В ноябре 1943 года при выполнении боевого задания — вылета за линию фронта к партизанам Краснодарского края, при невыясненных обстоятельствах, его самолёт потерпел крушение. Маме пришло сообщение, что отец пропал без вести. И только в феврале 1944 года лесник обнаружил в лесу обломки самолёта и останки экипажа и пассажиров — всего 12ти человек. Маму и других вдов членов экипажа призвали полететь в то место, чтобы опознать (идентифицировать) своих мужей. И мама летала и в том лесу буквально собирала косточки отца. (В 1975 году я, не без труда, нашла захоронение отца в братской могиле в селе Адагум Крымского района Краснодарского края).

Мне мама лет до семи говорила, что папа без вести пропал. И какая-то надежда теплилась во мне. Но вот, когда мне было уже десять лет, как-то мне приснился сон, что папа пришёл, сон был долгий и неясный, и потом папа исчез, и я проснулась под впечатлением этого сна, папы не было, и тогда я отчётливо поняла, что его и не будет, н и к о г д а! И я зарыдала и долго и безутешно плакала…

Очень смутно помню, что во Внукове у меня была какая-то недобрая нянька — мама работала, конечно. А потом. когда мне было три годика, мы переехали в ту маленькую комнатушку в Москве, на Б. Екатерининской улице, где когда-то мама жила с братом, но брат женился и уехал, комната освободилась. И ещё смутно помню — кажется, это был день Победы, 1946й год, (мне три года), мама меня разбудила после дневного сна, сказала, что на улице праздник и мы пойдём гулять и хотела одеть, но я вырвала у неё из рук чулочки и кричала: «сама, я сама», я решила, что большая и могу одеваться сама, но у меня долго ничего не получалось, но я всё равно не давала ей себя одеть — я была упрямая и несговорчивая… (А на день Победы в 1945 году мама, как она говорила, ходила по улицам и плакала от своего горя…)

Мама тут же устроилась на работу на парфюмерную фабрику, находившуюся в 15 минутах ходьбы (на 3й Мещанской ул.), и меня с трудом устроила в детский сад в Марьиной Роще. И тот сад я очень хорошо помню — потому что он был отвратительный. Помню, как меня заставляли пить горелое молоко, от запаха которого меня тошнило, я давилась, а нянька заливала мне его в рот; помню, как укладывали спать в тихий час в мешках на террасе зимой в мороз, телу не было холодно, но холодный воздух спёрывал (вот придумала слово!) дыхание; помню, как я однажды обкакалась и как нянька на меня кричала; и, наконец, помню, как пришла к нам зубной врач проверять зубы, и после проверки всех детей стали называть фамилии тех, кому надо было пломбировать зубы, и я стояла и тряслась от страха услышать свою фамилию, и я её услышала, и меня позвали в кабинет, засверлили ужасной бормашиной, которая издавала звуки, равные звукам перфоратора, вгрызающегося в бетон, мне поставили пломбу. И ночью у меня началась ужасная боль, у меня раздуло щеку, я сильно плакала, и утром мама повезла меня в платную зубную поликлинику. Там мне сказали, что будет больно, но придётся потерпеть — надо было вскрывать пломбу, туда попала инфекция, но «мы думаем, ты храбрая девочка и выдержишь»; после этих слов я с внутренним содроганием, но с внешней решимостью (как же! -я должна была не разочаровать их и подтвердить, что я храбрая) вошла в кабинет и действительно, терпела ужасную боль, без крика и стона — я хотела показать себя храброй и смелой -, но эту боль я запомнила! (Это же надо — для лечения зубов не было анестезии!) Потом мне положили на зуб лекарство, похвалили за терпение и мученья закончились. Но в тот детский сад мама меня больше не повела.

Скоро мама определила меня в детский сад почти рядом с её работой, и в этот сад я ходила уже до школы. Он, конечно, был лучше прежнего, и воспитатели там были хорошие, и на дачу мы выезжали с садом летом, но питание было всё же однообразное, фрукты и свежие овощи были редкостью, да после лета мама вычёсывала мне волосы, полные гнид и поэтому остригали нас всех, чтоб не завшиветь. Вот там воспитательница рисовала мне за поведение красные или чёрные квадратики, и чёрных или смешанных было немало — всему виной было моё упрямство и строптивость. Но в то же время я с удовольствием ходила в этот сад, там было интересно. Читать по слогам я стала к шести годам, а до этого, уже зная буквы, взяла как-то школьную тетрадку, разрезала её пополам, наверно, чтобы было удобней в ней писать, вывела на обложке заголовок: Пушкин (!), но дальше дело не пошло — сочинять стихи не получилось.

В 1949 году я пошла в школу No244, что в Самарском переулке. Для меня это было огромное событие, ведь я уже давно мечтала о школе, и вот, наконец, я ученица 1"А», и я собиралась учиться только на отлично! Мама подолгу сидела со мной, выводя моей рукой

красивые буквы по чистописанию, учив писать по прописи, (и потом у меня был лучший в классе почерк), но в первой четверти я получала больше четвёрок, чем пятёрок (отметки начали ставить сразу), и я не была среди первых, кому разрешили с карандаша перейти на ручку с чернилами (я попала лишь во второй заход). Но постепенно, моим прилежанием и маминой помощью я вышла в число самых лучших учениц (школа была женская), а скоро стала круглой отличницей.

Я любила учиться, я любила делать уроки, я даже с удовольствием придумывала и рисовала в тетрадках по арифметике красивые бордюры, (так нам велели), разделявшие домашний урок от классного. Я находилась в доме одна, мама прибегала в полпервого дня, разогревала мне обед, оставляла кастрюльки с супом и кашей на тёплой с утра печке, закутанными в полотенце, и убегала на работу. Делая уроки, я слышала за окном, как играют во дворе ребята, мне хотелось гулять, но мама меня учила, что «сделал дело — гуляй смело», и я придерживалась этого правила, потому что оно отвечало моему желанию: быть лучшей, быть примером. Потом, часа в 4 вечера я выходила на улицу, а детей уже во дворе почти не оставалось — они в это время шли садиться за уроки, да зимой уже и темнело, мне было немножко жаль, но на следующий день я своего распорядка не меняла. Как-то в классе я обнаружила опечатку в букваре, которую до меня не заметили, и моя первая учительница Софья Акимовна (уже довольно пожилая), произнесла: «Двести лет тебе жизни, Люся»; а во втором классе я предложила решить задачку другим способом, и опять услышала то же её пожелание, вот оно мне очень и запомнилось.

И всё-таки одну тройку во третьем классе я получила. Надо было дома сделать рисунок к сказке» Волк и лиса» («Мерзни, мерзни волчий хвост»), я, не понадеявшись на себя, попросила маму нарисовать волка с примерзшим в проруби хвостом, и мама нарисовала; и, когда нам раздали тетради после проверки, открыв свою, я увидела: 3. Дома я плакала и досадовала на маму, так подведшую меня своим неудачным рисунком! А мама ещё смеялась и утешала меня!

Запомнился ещё один эпизод. Наша учительница жила одна, и вот как-то она заболела и мы, несколько девочек, пошли её навещать. Жила она в 7-этажном каменном доме, который впечатлил меня. Она угостила нас чаем, а потом мы стали относить чашки на кухню, чтобы помыть их. Чашки были хорошие, из тонкого фарфора. И я одну не удержала в руках, она упала и разбилась (я же не приучена была ни к кухне, ни к уборке посуды, мама мне не разрешала вообще ходить на кухню, где у нас пахло керосином, только умывалась там по утрам). Учительница вышла из комнаты и строго спросила, кто разбил чашку. И я не призналась. Я, видя её лицо, испугалась её гнева и того, что она теперь будет меня не любить. Я проявила трусость, и мне очень жаль и чашку и того, что я Вам не призналась, Софья Акимовна. (Хотя и не очень понимаю, какое уж имело значение, кто разбил чашку, ведь понятно, что это было сделано ненарочно).

Несколько слов про наши бытовые условия. Как я уже сказала, наш дом был без удобств. Вода приносилась из уличного колодца, уборная на четыре дырки, грязная и вонючая, была во дворе, мама меня туда не пускала, для меня был горшочек; еда готовилась или на примусе с керосинкой, или на печке — голландская печь топилась с коридора, мама вставала при температуре зимой в комнате градусов 13—14 и растапливала печь к моему подъёму в школу; в квартирке кроме нас жили три семьи (причём социально самые разные — одна семья из 4 человек -интеллигенты, вторая — парикмахер и его жена, тоже нормальные соседи, а вот третья — там жила женщина, работавшая дворником, у которой и дочь и сын были в тюрьме, потом вернулась дочь из тюрьмы, сидевшая, якобы, за воровство, наверно, за какую-нибудь ерунду, а сына я так и не увидела, так мать и потом дочь были молчаливы и с нами не общались). Во дворе у нас был сарай с дровами, мне очень нравилось там бывать, там стоял прекрасный запах древесины, и я там мастерила себе самокат. На улице были одни деревянные дома, хотя центр города был недалеко, но именно наши три Екатерининские улицы (Большая, Малая и просто), расположенные за садом ЦСКА, представляли из себя забытое захолустье. Позже при строительстве Олимпийского стадиона и Олимпийского проспекта все было снесено, и эти улицы просто исчезли.

Мы, дети той улицы, были предоставлены сами себе. Я очень много гуляла, особенно нравилась зима (зимы тогда были снежные и морозные): мы залезали на крыши сараев и с них прыгали в сугробы; мы играли в «царь горы», мы катались на коньках с ледяной горки, которую устраивали во дворе родители; мы катались по самОй Екатерининской улице на коньках, благо что машин практически не было. Сначала у меня были коньки, привязывающиеся к валенкам, а в 9 лет мама купила мне настоящие коньки с ботинками, назывались они «английский спорт», это были не «канады» и не «норвежки», но уже и не «снегурки» какие-то, но всё же после валенок на них поначалу мне было трудновато кататься и я стала кататься сначала на одном коньке, и я так лихо каталась на нём, отталкиваясь одной ногой, по нашей Екатерининской, что потом, надев второй конёк, уже не испытывала никаких трудностей с катанием). Ну, а летом — в первые же летние каникулы мама отправила меня в лагерь, и так было каждый год, отправляла или в одну, или в две смены. Я не возражала и не роптала: во-первых, я уже привыкла к нахождению в казённых учреждениях даже летом, а, во-вторых, другого выхода у мамы не было, ей надо было работать, а с дисциплиной на работе в сталинские времена было очень строго. Дач у людей сразу после войны было мало, дети летом ездили в деревни, у кого там были родственники. У нас же деревни не было — её сожгли немцы.

На своей парфюмерной фабрике мама познакомилась с одним грузином, приехавшим из Тбилиси на какую-то продолжительную стажировку, и у мамы с ним был роман в течение почти двух лет, что он находился в Москве. Мне дядя Валико очень нравился, он иногда приходил к нам в гости, точнее — уж какие гости в 7-метровой комнатушке, — заходил за нами, чтобы поехать куда-то гулять. Мама, очевидно, его очень любила, потому что, когда он уехал в свой Тбилиси, и она услышала, что он, кажется, вернулся к жене, она так переживала, что у неё началась гипертония. (Он что-то писал ей, но она не отвечала). А вообще, когда я была ещё маленькая, я помню разных маминых поклонников, она же была очень интересной женщиной, но к одним она не была благосклонна, а у других не было своего жилья — вопрос жилья стоял очень остро! И мама оставалась одна.

Весной 1952 года маме после долгих хлопот и совсем непросто удалось добиться улучшения жилищных условий — нам предоставили комнату 10м2 в коммунальной квартире с удобствами на Сретенке, точнее в одном из её переулков с интересным названием Последний. В квартире был газ, уборная, ванная и даже телефон! Ещё было две семьи соседей. С одной из них мама время от времени ссорилась, потому что семья была нахальной, меня эти разборки удручали, я понимала, что мама права, что они наглеют, но мне всё равно это было неприятно. Я видела, что мама стала очень нервной, что она плохо спала. Мама устроилась на работу в химическую аналитическую лабораторию в соседний Сухаревский переулок, опять, чтобы быть поближе к дому, ко мне.

В конце третьего класса, после переезда я пошла в другую школу, No 255. Правда там уже с третьего класса изучали немецкий язык, но со мной позанималась учительница, и к концу года я нагнала программу. Учить иностранный язык мне очень нравилось, и я давно мечтала об уроках иностранного языка, правда, я мечтала учить французский, но в большинстве московских школ был немецкий.

5 марта 1953 умер Сталин. Мы с мамой обе горько плакали, а бабушка (она как раз ночевала у нас) почему-то не плакала. Стояли морозы, но мама решила пойти со мной в Колонный Зал на прощание с вождём, это был последний день прощания, и мы уже знали, что очень много людей погибли в давке в очереди, но в последний день всё было организовано лучше, везде стояли кордоны и оцепления. Мы, конечно, не встали в многочасовую очередь, а моя находчивая мама преодолевала со мной кордоны, каждый раз долго, иногда очень долго упрашивая милицейского офицера пропустить нас, и так мы смогли пройти не меньше десяти кордонов и наконец, встали в ближайший поток уже около Колонного зала и смогли проститься с нашим тогда любимым товарищем Сталиным.

Поначалу я училась также на отлично, но в пятом классе стали появляться четвёрки, портилось моё поведение, я время от времени проявляла свой, как называли, гонор. Надо сказать, что учителей в этой школе я не особенно любила и её директора тоже. В шестом классе в школу и в наш класс пришли мальчики — произошло «слияние» мужских и женских школ, и поначалу всё это было очень любопытно. Не знаю, как другие девочки, а я мысленно выбирала себе, кто бы мог мне понравиться, и мне сразу нравились три мальчика, каждый по-своему. Но один мальчик мне всё же нравился больше, и я чувствовала, что, кажется, и я ему нравлюсь. Его звали Олег Кормилицын, жил он также в Последнем переулке, только в конце его. Учился он неважно, но он был очень подвижный, юркий и безобидный, никогда не обижал девочек; внешне небольшого росточка, но очень крепкий. Как-то уже в 7 классе, я написала ему записку: «Алик, давай дружить». И с замиранием сердца ждала ответа. Он прислал мне ответ: «Давай». Я была на седьмом небе, но, по правде, сама не знала, как это — дружить? Ну, наверно, вместе идти из школы домой, может быть, вместе иногда делать уроки… И в тот день, помню, у нас был урок физкультуры — лыжи в парке Останкино; после катания на лыжах мы с Аликом пошли вместе на трамвайную остановку, по пути зашли в булочную и купили четвертушку чёрного хлеба. Мы ломали и ели тот пахучий свежий хлеб, и я помню ощущение счастья — от того, что мы идём с ним вдвоём, едим этот хлеб и нам так хорошо! И ещё подумалось мне тогда: ведь нам же только по тринадцать лет, и как же ещё долго ждать, пока будет хотя бы шестнадцать, чтобы можно было взять друг друга под ручку и, может, даже поцеловаться. И ещё: если мне так хорошо от того только, что я иду с ним рядом, то какое же чувство я бы тогда, через несколько лет испытала от объятий и поцелуев?..

Но больше в том возрасте быть нам вдвоём с Аликом не приходилось, только весной того же года мы поехали с ним на площадку ВДНХ, чтобы он учил меня кататься на велосипеде. И вроде научил. В восьмом же классе он связался с одной разбитной компанией ребят из нашего класса, и он перестал мне нравиться. А после восьмого класса Алик ушёл из школы и поступил в ПТУ. На время мы расстались.

Больше в эти подростковые годы ничего особенно интересного в моей жизни не происходило. Я смотрелась в зеркало и ненавидела себя за свой крупный нос, красневший на морозе, какие-то вдруг маленькие глазки, за свою фигуру, я стеснялась себя. Я стала большим интровертом и с виду была хмурой, даже угрюмой. Я очень любила читать, взрослые книги я не читала, брала из районной библиотеки им. Тургенева детские и приключенческие повести, и от них меня было не оторвать. Пожалуй, самая любимая книжка у меня была «Граф Монте-Кристо», ещё «Овод». В восьмом классе, после того как мама подарила мне на д.р. фотоаппарат (самый дешёвенький, не с плёнкой, а с кадрами негатива), я увлеклась домашним фотопечатанием, накупив все необходимые для этого принадлежности. Летом по-прежнему ездила в лагеря, а иногда — в Вязьму с бабушкой к тёте Марусе. Когда я перешла в 9й класс, маме удалось достать мне путёвку в лагерь ГВФ на Чёрное море (ст. Якорная Щель под Сочи), и я впервые полетела туда на самолёте, причём не пассажирском, а каком-то специальном, бесплатно предоставленном для детей из Москвы и Внуково. Это был ИЛ14 и летели мы очень долго, больше 4 часов и здорово болтало, меня подташнивало, в общем, это было не то, что на современных лайнерах…

С мамой отношения были не очень. Мама в отпуск (пока я была в лагере) ездила в дома отдыха по путёвкам. И вот как-то познакомилась там с одним мужчиной. Свой роман они продолжили в Москве. Он был, как бы, в разводе, но жил на одной площади с женой, и зимой, я так понимаю, им пойти было некуда, и иногда вечером он оставался у нас в нашей 10метровой комнате с мамой, я ложилась спать, а они сидели на диване и целовались и миловались; они думали, что я сплю, а я, затаив дыхание, лежала и во мне всё горело от чувства гадливости, которое я испытывала и к нему, и к маме, и я не могла уснуть, пока мама не выпроваживала его. Дело ещё в том, что он мне очень не нравился, я интуитивно отвергала этого человека, и, когда мама заговорила о том, что дядя Артемий сделал ей предложение, я буквально восстала, меня уговаривала тётя Таня и, наверно, ещё кто-то, но я говорила, что ненавижу его и с ним жить не буду. (Действительно, жить в нашей комнате втроём с каким-то чужим мужиком я не намеревалась). В конце концов (из-за меня) их отношения стали рушиться и постепенно сошли на нет. Но неприязнь к матери у меня осталась надолго. Конечно, мама ни в чём не была виновата, она была женщиной, и у неё вхолостую проходила её женская жизнь, её молодость, а ни для любви и ни для секса не было никаких условий. Но я в том возрасте воспринимала вещи согласно возрасту…

Я уже не была отличницей, хотя по русскому, литературе, математике и истории с географией была одной из трёх самых сильных учениц, а моим слабым предметом было черчение (у нас долго не было вообще преподавателя, а потом они всё время менялись.) Самая круглая отличница у нас была Юля Толстова, маленькая симпатичная девочка с огромным лбом, как у молодого Ленина. Она была для меня почти кумиром, потому что успевала и заниматься в театральном кружке, и играть на пианино, и быть секретарем комсомола в школе. Но иногда и она спрашивала меня, приходя в класс, решила ли я какое-то очень трудное уравнение, и я, просидев накануне три часа над этим уравнением, отвечала, что решила и была горда тем, что была единственной в классе, кто справился с ним. Юля Толстова была несомненной умницей, просто, думаю, иногда у неё не было трёх часов, чтоб досидеть до победы. (Думаю, что её имя было мне так приятно, что и я назвала свою дочь этим именем. Интересно, что Юля Толстова, поступив на мехмат МГУ, вышла замуж и родила раньше нас всех, и назвала она свою первую дочь Людмила; потом у неё родилось ещё трое, а она стала учёным — математическим лингвистом; да, незаурядная она была личность!) Надо сказать, что у нас была очень сильная математичка, она, конечно, имела своих любимчиков, но и мне доставались от неё несколько раз пять с плюсом, а они дорогого стоили. _{К 10му классу моя внешность стала выправляться, и я приободрилась. Начались} выпускные экзамены. А между экзаменами наша теплая компания — 3 девочки и 3 мальчика, все парами, я — с Аликом, (мы возобновили с ним общение), шли в Уланский переулок к беседкам (как раз за зданием Корбюзье) и целовались, целовались…

Свой выпускной вечер я как-то и не запомнила, только долго хранила красивое по тем временам платье из серебристого муара, которое мне сшили в ателье. После долгих раздумий — у меня не было явного влечения к определённой профессии, я подала документы в инженерно-строительный институт на факультет городского строительства и хозяйства; (я ошибочно думала, что это специальность широкого профиля и на моём градостроительном факультете не придётся столько чертить, как на общестроительном). Вообще то я мечтала или о математическом факультете МГУ, или о журналистике, но мне нужно было обязательно поступить, т.к. тогда мне ещё год, до 18-летия должны были бы выплачивать пенсию за отца (450руб.), которая была выше, чем стипендия, так что рисковать, идя туда, где очень высокий конкурс, я не могла. Конкурс на выбранный факультет был 6 человек на место. Нужно было сдать пять экзаменов, и весь июль я занималась с репетиторами по математике и по физике. Набрала необходимое количество баллов, сдав два экзамена на 5 и три на 4. Ура, я поступила! Мама купила мне путёвку в дом отдыха на 12 дней, и я впервые самостоятельно туда поехала.

Детство кончилось. Начинался новый этап моей жизни.

Юность, незадавшееся замужество, новая любовь.

В сентябре 1959 года началась моя учёба в МИСИ. Но вместо полной студенческой жизни нас ждал новый указ Хрущёва о том, что студенты, не имеющие производственной практики, должны приобрести её в течение двух лет, совмещая работу с вечерней учёбой. И нашу группу направили в строительное управление, где девушек определили на разные объекты ученицами маляра. (Самым интересным эпизодом на этой работе была работа в Большом театре, где мы что-то красили, кажется, окна. Чтобы пройти из одной половины здания в другую, самым коротким путем была сцена, и мы, как-то, набравшись наглости, пересекли ее во время дневного спектакля, мы, конечно, шли за задним занавесом декораций, но то, как мы с Лианой, проходили с ведрами краски, всё равно заметили.) Я работала в паре с Лианой Ахуба, приехавшей из Гудауты, с которой мы в дальнейшем подружились, хотя из-за моего и её ещё более упрямого характера часто ссорились. Началась трудная жизнь, надо было вставать очень рано, ехать к 8 часам на окраину Москвы, переодеваться в рабочий комбинезон, работать до 14:30 (я, будучи ещё несовершеннолетней, работала 6 часов), приехать домой часов в 16, а к 18 часам ехать в институт на лекции. Но, пообедав дома, меня обычно, после вдыхания на стройке краски и пыли, смаривало в сон, и я часто пропускала занятия. Особенно я стала избегать начертательную геометрию, которую я не понимала и только каждый раз думала, что зачем идти на очередную лекцию, если уже отстала, сначала надо самой сесть и разобраться в предмете с самого начала. И так я предмет запустила, что к концу первого курса у меня по нему стояли одни двойки и меня не допускали к экзаменам. Когда я призналась в этом маме, она позвонила на кафедру заочного строительного института и договорилась с репетитором; этот репетитор выполнил за меня все упражнения и эпюры, разъяснил мне суть построений, в общем за три-четыре занятия поднатаскал меня так, что я сдала зачёт по начерталке, меня допустили к экзамену и экзамен я сдала на троечку, но сдала! За меня переживала вся группа и, когда я вышла за дверь экзаменационной и, выдохнув, сообщила: три! все ребята тоже вздохнули с облегчением и стали меня поздравлять. Потом это была моя единственная тройка в дипломе.

Зато по высшей математике я была лучшая, и потом полюбила такие предметы, как теоретическая механика, сопромат и, не сразу, но и железобетонные конструкции. Летом Лиана пригласила меня и ещё двух девочек к себе в Гудауту на море. Второй раз в жизни я купалась в Чёрном море. Там однажды меня чуть не изнасиловал один абхаз, который увязался за мной ещё с пляжа, когда я одна вздумала пойти в горы. Поначалу он был настроен очень серьёзно, я безуспешно сопротивлялась тому, чтобы он повалил меня, я умоляла его, и, по счастью, он был не такой дикарь, внял моим мольбам (а, может, извиняюсь, кончил во время борьбы) и даже проводил до дома Лианы, где с ней и её матерью и познакомился, и потом наведывался в гости, но я уже одна никуда не выходила. Это был мне, дуре, урок и за свою бесшабашность, и за всегдашнюю наивность насчёт «чистых» намерений мужчин. Через месяц мы с одной девочкой возвращались в Москву, ехали в плацкартном вагоне, я, как всегда, на второй полке, помню, у нас закончились деньги и мы около суток (ехали двое суток) ничего не ели и не пили, я тихо лежала, внизу за столом трапезничали соседи по вагону, и, вот одна из них догадалась и предложила нам немного денег, и я на следующей станции, стремглав бросилась на перрон и купила хлеба и каких-то консервов… Вот так мы жили тогда. (Конечно, я спросила её адрес и деньги вернула с благодарностью). На втором курсе мы ещё полгода продолжали работать на всяких строительных объектах, но с нового семестра нас всё же перевели в институте на нормальное дневное расписание; мы, наконец, простились с нашей бригадой маляров-матерщинников, с нашими грязными комбинезонами, и нам присвоили по 3му разряду маляров. Началась нормальная студенческая жизнь.

Однажды на студенческом вечере в актовом зале института я обратила внимание на одного красивого усатого брюнета, студента, но явно, не нашего факультета. Он мне очень приглянулся, и я была уверена, что он грузин. (А грузины мне, как и моей маме, очень нравились). Но потом я на время его забыла. Я продолжала встречаться с Аликом, и у меня была не институтская компания, а своя — Рита, с которой в школе я просидела за одной партой года три, и Алеся, которая жила в соседнем со мной дворе; с ними и с их молодыми людьми мы и проводили с Аликом праздничные вечеринки. Как-то раз, я помню, отмечали День Конституции 5 декабря, я выпила лишнего (я ещё не знала свою норму — две рюмки водки) и проснулась в постели на полу рядом с Аликом. Но мне было так плохо, кружилась голова, что ни о чём таком запретном я и думать не могла, я вышла на мороз и ходила по двору, пока тошнота и кружение не прошли. Утром я возвращалась домой, во дворе стояла моя мать и ждала меня — я же ей не позвонила и не предупредила, что не приду — и она со словом «проститутка» дала мне пощёчину. И опять я очень долго чувствовала неприязнь к ней, не столько за пощёчину, сколько за оскорбление, ну, сказала бы — шлюха, хотя тоже было бы слишком, но проститутка — это вообще было не про меня. Сейчас я её почти понимаю — ведь она всю ночь волновалась, не спала, но не надо было всё же меня так называть, мне это было очень оскорбительно. Но я сказала выше, что мама была уже очень нервным человеком.

Перейдя на третий курс, летом я опять поехала в Гудауту с одной из подружек из общежития, где жила Лиана. На вокзале нас встречала Лиана и ещё …Лёсик, тот прошлогодний абхаз, чуть меня не изнасиловавший. Обалдеть! Он всё никак не хотел отстать от меня и, наверно, хотел втереться мне в доверие, он мне даже немножко стал нравиться, оказывается, он был учителем истории, но — их дикарские формы отношений к русским девушкам! — понятно, что от него надо было быть подальше. Благополучно вернувшись в Москву, мы с Олегом-Аликом стали говорить о женитьбе. В армию его не взяли, т.к.обнаружили порок сердца; он работал токарем на одном закрытом авиационном заводе; правда, жить нам было абсолютно негде, но мы больше думали о другом — о близости на законных основаниях. Мама, разумеется, была против, во-первых, для неё было главное — моя учёба, во-вторых, ей претила мысль, что её дочь-студентка будет спать вместе с парнем, — она это и не скрывала, а, в-третьих, у себя в комнате она, точно, не хотела видеть будущего зятя. Тут, правда, к ней пришли свататься мать Алика и его старшая сестра, но она им прямо всё это высказала. И тогда мать Алика вбросила фразу, мол, всё равно они уже спят. И мама была обезоружена. А я не знала, как возразить: да, было дело, мы как-то зимой поехали к нему в деревню — он хотел повидаться с другом детства, жившим в этой деревне, который только что пришёл из армии; от станции 43й км нужно было идти километра два по лесу, в лесу было много снега, я в него проваливалась, и Алик нёс меня на руках; в пустом нетопленом доме было очень холодно, там стояла одна кровать с периной и тёплым одеялом, и мы легли вместе и, конечно, были тесные объятия и поцелуи, и попытки парня, но в последний решительный момент я «не давалась». Тогда всё же было большим табу терять девственность до свадьбы. Так что де факто его мамаша была права, но, так сказать, де юре, а именно это было важно для мамы, она ошибалась и ввела маму в растерянность. И она сдалась.

Алик жил с матерью в 12-метровой комнате, находившейся в подвале. Я подумала, что поначалу поживу у него, а потом, может, удастся что-то снять, хотя в те времена, когда все жили стеснённо, мало кто что-то сдавал, ну, иногда старушки сдавали какой-то «угол». Но — желание было выше разума -, и мы подали заявление во Дворец Бракосочетания на ул. Грибоедова, только недавно открывшийся. Регистрация и свадьба состоялись сразу по окончании зимней сессии, кажется, 26 января 1962г., мне было19 с половиной лет, Алику20. Свадьбу справляли в квартире его средней сестры, было человек30родственниковигостей. Ночью мы вернулись в комнату Алика, у нас должна была состояться настоящая брачная ночь, но она была испорчена: часа через два в комнату ввалился его старший брат, прибывший буквально накануне из Магадана, где он отбывал срок, он был абсолютно пьян и завалился спать около нашей кровати на полу. (Накануне он говорил, что ему есть, куда пойти и где остановиться, и вот…) Я всё же настояла, чтобы Алик удалил его из комнаты, и эта возня с пьяным долго продолжалась, так что ночь была испорчена.

Но на следующий день мы уезжали в Вязьму, к тёте Марусе, и она уж создала нам все условия для того, чтобы молодожёны могли насладиться друг другом. И мы наслаждались близостью. Мне с моим Альчонком было тогда очень хорошо. Потом снова начались занятия, я попыталась жить вместе со свекровью, и тут я узнала, что, во-первых, она пьющая, а, во-вторых, Алик именно ей отдавал всю свою зарплату, а она экономила на нас, кормила такой едой, которую я есть не могла, варила супы из субпродуктов и голов, и через пару месяцев я не выдержала и всё чаще стала оставаться у мамы (мы же жили в 4-х минутах ходьбы). Я стала пытаться снять комнату, ничего подходящего не находилось по нашим скудным деньгам, а, когда вроде нашла и предложила Алику пойти её посмотреть, он отказался, сказал, что не хочет жить в чужом доме, хочет жить в своём. Я обиделась и окончательно вернулась к себе домой. Так не заладилась с самого начала наша совместная жизнь.

Но мы продолжали наши спорадические отношения, и осенью, когда я была уже на 4 курсе, я обнаружила, что беременна. Я, конечно, не была готова к появлению в 20 лет ребёнка, но приняла эту весть как должное: раз должен быть ребёнок, значит будет ребёнок. (Мама поможет!) Но буквально недели через две после обнаружения беременности, как-то утром у меня начались сильнейшие боли, а в туалете началось кровотечение со сгустками крови. Я страшно испугалась, вызвала с работы маму, вызвали скорую, врач сказала, что это выкидыш, и меня увезли в больницу. И в больнице мне устроили экзекуцию: врачиха, которая стала делать мне чистку, не только не сделала никакой анестезии, но и всё время приговаривала, что она уверена, что я что-то сделала для того, чтобы был выкидыш, и драла меня нещадно. Это всё — и сам выкидыш, и боль, и отношение врача, привели к нервному срыву, я лежала в палате и горько плакала. Алик приехал навестить меня, ко мне не пускали, и он послал мне очень тёплое письмо, в котором просил прощения за всё своё легкомыслие и уверял меня, что у нас ещё будет ребёнок, и, может, не один. В общем, он меня поддержал и хотелось верить.

Но мы продолжали жить не вместе. И вскоре Алик опять стал срываться и выпивать, а, выпив, он из доброго парня превращался в агрессивного. Очередным летом мама уехала в свой отпуск в дом отдыха, и Алик пришёл пожить ко мне. Но после получки он, во-первых, приходил довольно выпивши, а, во-вторых, когда я спрашивала его про деньги — ведь он питался у меня, он мне говорил, что денег нет, он сначала кому-то там отдал долг, а остальное отдал матери, и, скорей всего это было правдой; первый раз я смирилась с такой ситуацией, а после второй получки с тем же ответом, сказала ему, что раз так, пусть уходит.. Вернулась с отдыха мама, и вот, как-то раз, Алик пришёл к нам в квартиру с братом, совершенно пьяные оба (что брат был алкоголик, это я знала),стали кричать, обвинять маму, что она нас с Олегом разлучает, а, когда мама указала им на дверь, брат набросился на маму с кулаками, а мне досталось от Олега. Естественно, нашим отношениям пришёл конец. И не сразу, но, в конце концов, я подала на развод.

Про Алика хочу дописать тут. Вскоре ему с матерью дали комнату в Свиблово, а этажом ниже — комнату его брату. Брат вскоре спился и умер. Алик спивался дольше. Его выгнали с завода, он устроился в ближайший магазин охранником. Раза два я приезжала навестить его, всегда неожиданно для него, и каждый раз он очень радовался моему приезду, если мать его начинала ворчать на меня, он говорил, чтобы она замолчала; провожал меня до дома и говорил, что дурак — надо было ему признать моего ребёнка, но теперь уже поздно. (Конечно, это были только слова спивающегося человека). А я всё же чувствовала жалость к нему и жалость по несбывшемся мечтам молодости о счастье. Последний раз я пришла после поездки на Кубу, и мне никто не открыл. Вышла женщина из соседней квартиры и сказала, что Алика убили — воры проникли ночью в магазин и зарезали его ножом. А я думаю, что это было подстроено его соседом по квартире — милиционером, претендовавшим на комнату Алика, который после смерти матери совсем опустился, и этот милиционер не раз грозился упрятать Алика в тюрьму. Где похоронен Алик соседка не знала и мне спросить было не у кого. Сейчас бы я очень хотела бы прийти на его могилу, но где она?..

Как-то в институте я увидела в библиотеке того «грузинчика» и сказала своей приятельнице из группы, что вот смотри, кто мне нравится, а она рассмеялась и говорит: «Да это ж Хусейн, араб из Сирии, он живёт в нашем общежитии». Я заметно расстроилась иностранец это уже не то, это не наш парень. Но, видимо, она сказала ему про меня, и при следующей случайной встрече на лестнице он, улыбнувшись, поздоровался со мной и даже что-то спросил. Я покраснела, что-то ответила, и убежала; и каждый раз, как только я замечала его появление, я брала расчёску и зеркальце, причёсывалась и смотрела, как выгляжу, и только затем появлялась ему на глаза. Мы здоровались, и я быстро проходила мимо, но мимолётная встреча гулко отдавалась в моём сердце. Я считала себя абсолютно недостаточно красивой для такого красавца, как он. Это как влюбиться в какого-нибудь кинозвезду, вы же не будете искать с ним встреч и на что-то рассчитывать, у вас есть своя земная жизнь, а кинозвезда — она только для платонического обожания.

Хусейн

Хусейн — была его фамилия, имя было Абдеразак, но почему-то все называли его Хусейном. Он был на два года старше меня, т.е. 1940го. Он был из крестьянской религиозной мусульманской семьи из Алеппо. Невысокого роста — 174 см, худощавый. А лицо?! Это было само совершенство! Чёрные волнистые волосы, белые зубы, не знавшие пломб, персиковая кожа, красивые губы, правильный арабский нос и глаза… Эти глаза цвета тёмного шоколада сводили меня с ума, не от красоты, хотя они были красивы, а от их взгляда, от которого мне становилось не по себе, настолько он был глубок, особенно, когда он хмурился, тогда его взгляд был, как чёрная туча, предвещавшая шторм. И кто я была в сравнении с таким — не красавцем, нет, этого было бы мало, — а с фатальным арабом!..

Я знала, что арабы, приехавшие учиться в Советский Союз, давали у себя перед выездом подписку не жениться на советских девушках, а, значит, никаких серьёзных отношений с ними не получится. Но важно ли мне это было тогда, когда внутри меня пылало пламя.

Хусейн был очень серьёзным студентом, много занимался, был отличником и усиленно готовился к защите диплома.

В следующий мой приход к нему после ночной Москвы одними поцелуями контакт не ограничился. Но это было нечасто. А мне хотелось его видеть, общаться с ним, пусть безо всякого скоротечного секса, а просто быть рядом и чувствовать его прикосновение.

Но так и было до того самого момента, когда Хусейн, защитившись на отлично, должен был покинуть нашу страну. Накануне его отъезда я приехала в общежитие к Лиане, у Хусейна собралась мужская компания из арабов, они там пили, я постучалась в его комнату, передала ему эклеры, которые испекла сама (в первый раз!), он поблагодарил и продолжил веселье с друзьями. Я осталась ночевать с Лианой. Рано утром Хусейн постучал и простился. Это было ужасно. Правда, он сказал, что через год приедет поступать в аспирантуру. Забрезжила слабая надежда увидеть его когда-то.

У нас же началась производственная практика. Наша группа с 4 курса разделилась по специализациям: одна подгруппа — благоустройство городов, а вторая, которую предпочла я, — мосты, тоннели, дороги и городской транспорт. Поэтому практика была связана с городским транспортом. А потом начался наш последний семестр, это уже был, как бы, 6й курс, когда мы должны были делать дипломную работу. И думать о постороннем не было времени. Тема моего диплома была — Полная развязка (т.н. «кленовый лист») на пересечении двух магистралей в г. Владивостоке. 24 декабря 1964 был день защиты диплома. А я слегла с ангиной. Пришла на защиту с температурой 38,5. Но защитилась успешно, поставили 5. И скоро мы получили дипломы. Ура! Начиналась взрослая жизнь.

Меня распределили на работу в проектный институт Гипрокоммундортранс, занимавшийся проектированием городских мостов, тоннелей, путепроводов в городах всей страны. Но, во-первых, оклад был недопустимо мал — в отделе инженерных сооружений, куда меня направили, он составлял 81руб. в месяц, а, во-вторых, в институте был отдел геодезии, где оклад был всё ж чуть повыше — 85руб, но главное — там ездили в командировки, а, значит, фактический заработок был больше, ну и поездки меня привлекали. И я определилась в этот отдел, а в начале марта я уже летела в длительную командировку в город Душанбе.

Душанбе, Душанбе, я тебя никогда не забуду. Не только потому, что ты, и в самом деле, был хорош тогда, в советские годы, а и потому, что было много трудностей у меня на первом трудовом пути в этом городе.

Первое приключение состояло в том, что на пути в самолёте мы узнали, что в Душанбе случилось землетрясение; нас посадили в Ташкенте, там мы просидели почти сутки в отеле, все пассажиры перезнакомились, и один таджик одолжил мне своё пальто, т.к. в Душанбе выпал снег (впервые, наверно, за сто лет), а я летела в тёплую южную весну и не захотела брать с собой тяжёлое пальто (курток тогда не носили). Прибыв, наконец, в гостиницу Душанбе, мы просидели три дня в ожидании прекращения снегопада; за это время мама мне выслала моё пальто, а ещё — я сидела в номере, скучая и сходя с ума от бесконечной таджикской тянучей монотонной музыки и пения, раздававшихся по радио. Но надо сказать, что, наверно, благодаря долгим часам внедрения в мозг этой музыки, она постепенно стала мне нравиться, а одного исполнителя я просто обожала.

Наша миссия состояла в снятии топографического плана для прокладки нового троллейбусного маршрута. Начальник группы для начала поставил меня делать абрисы (зарисовки точек на местности с привязкой расстояний) для составления геодезической карты трассы. И вот как-то в конце марта лил сильный дождь, мостовая была заполнена водой, арыки, проложенные в городе вдоль всех дорог между проезжей частью и тротуаром, не были уже видны. И я, сойдя на остановке троллейбуса у гостиницы, где мы жили, совершенно забыла про их существование и пошла напрямую и, конечно, плюхнулась в арык, заполненный несущейся по нему водой. Моя книжка абрисов с проделанной почти за месяц работой выпала из внутреннего кармана пальто и её унесла вода. Но я заметила пропажу только, когда пришла в номер. Я в ужасе бросилась на улицу, не надеясь найти свои абрисы. Я шла вдоль арыка и, пройдя с километр, заметила в воде сначала один листок, потом другой, третий. Принесла в номер, стала их сушить. И, в основном, смогла восстановить замеры, а то, что нельзя было восстановить, в конце месяца мы доснимали. Но как же кричал на меня начальник, грозясь вычесть всё из моей зарплаты и отправить в Москву с позором! (Этот старый развратник поначалу всё подъезжал ко мне, но обозлился, когда у него ничего не вышло. А вообще, нравы командировочных геодезистов, как я увидела, были очень свободны).

Через месяц я покинула отель «Таджикистан» старого образца, с коврами и тараканами, и устроилась жить в более современный отель «Душанбе», немного доплачивая из своих денег за место в двухместном номере. Кроме того, не хотела находиться под постоянным оком начальника, (чем опять вызвала его неудовольствие). У меня постоянно менялись соседки, но мне они, как правило, не мешали, и мне, наоборот, было почти со всеми ними интересно.

Погода наладилась, становилось жарко и мы начинали работу в 7 часов утра, а летом и в 6:30. Моя жизнь и работа тоже налаживались. Мне нравилось рано вставать и начинать работу, пока не наступала жара. В 14:30 мы её заканчивали, я заходила на рынок, покупала вкуснейшие помидоры и фрукты и шла в гостиницу. А вечером занималась обработкой полевых материалов; по выходным встречалась с русскими друзьями, которых приобрела в Душанбе, в основном, это были московские энтузиасты, любящие горы. Один раз побывала в оперном театре на опере «Евгений Онегин», было очень интересно: в зале сидело человек двадцать, не больше, а роль Онегина исполнял какой-то толстый бухарский еврей (у них отличительная внешность), хор русских девушек также состоял из таджичек — очень прикольно! Но всё равно это было замечательное для Таджикистана время, когда развивалась культура. Душанбе был многонациональным городом. (Теперь ничего этого там нет, как нет и русских, которые были вынуждены уехать оттуда).

Однажды я предприняла давно задуманную поездку в Варзобское ущелье, туда, где всей страной строилась арочная плотина Варзобской гидростанции. Помню, приехав туда, ходила, всё смотрела по страшной жаре, был выходной день, к сожалению, мало кого было видно в жаркий полдень, очень хотелось пить, так что пришлось набрать в ладошку коричневой речной воды, смешанной с песком из-за быстрого течения, процедить эту воду сквозь пальцы и пить её.

В конце июля после выполнения всех работ мы возвращались в Москву; ехали в купе, забитом дынями, виноградом и персиками, которые мы везли домой. Мама попробовала таких сладких фруктов, какие прежде ей есть не доводилось.

В сентябре я записалась в лист ожидания на городские двухгодичные курсы испанского языка (желающих было так много, что сразу было не попасть). Я давно уже хотела пойти на курсы или испанского, или английского языка — языки меня влекли. Испанский же язык был в моде, и на это повлияла кубинская революция. В 1962 году Фидель Кастро, лидер этой революции, приехал с первым визитом в Советский Союз, он посетил множество городов, но его визит и выступление в Волгограде были особенно впечатляющими, Фидель прочувствовал весь героизм наших солдат, он чуть не плакал; многие писали ему письма со словами восхищения, эти письма зачитывались по радио, и я тоже послала ему письмо, где среди прочих строчек пообещала выучить испанский язык; Фидель пробыл в нашей стране около месяца, день его отлёта держался в секрете, и вот, когда по радио объявили, что Фидель улетел, я не смогла сдержать слез. И долгое время ещё Фидель оставался моим кумиром.

В сентябре я уехала в следующую командировку в г. Ульяновск. Она была более короткая. Город мне понравился, я, естественно, посетила дом-музей семьи Ульяновых, помню ту заснеженную улицу с двухэтажными деревянными домиками.

В декабре я вернулась в Москву и, в связи с предстоящей учёбой (с января) на курсах перешла в отдел инженерных сооружений, где стала заниматься проектными работами. Скоро наш главный инженер отметил меня как хорошего работника, я получила должность старшего инженера и оклад на десять рублей повысился.

В декабре 1965 или январе уже 1966 года я поехала в гости к Ниночке в общежитие на Студенческую. И там узнала, что вернулся Хусейн. Конечно, это было радостное известие. И как раз встречаю его в коридоре Он расспросил меня о моей жизни, я сказала, что с мужем развелась, и, по-видимому, это известие его порадовало; он предложил встретиться и пойти куда-нибудь. Я купила билеты в Большой театр на оперу «Севильский цирюльник» и предложила ему пойти со мной. Он согласился. Так начался второй этап наших отношений, более тесный и длительный, и, в итоге повлиявший или даже определивший мою дальнейшую жизнь.

Встречались по выходным, иногда в среду, зависело от нашей загруженности. Я пошла на курсы, занятия были три раза в неделю, задавали очень много на дом, я прилежно занималась; у Хусейна в аспирантуре тоже была большая загруженность. Он уже жил в комнате один. Маме он нравился: как же, такой красавчик, да и очень вежливый и уважительный.

И иногда даже мама приезжала в общежитие в гости, Ниночка с ней очень подружилась и боготворила маму (особенно за мамин правильный и красивый нос в отличие от ниночкиного большого армянского носа, впрочем гармоничного на её приветливом лице). Мама тоже к ней привязалась — она от меня не много ласки видела, а Ниночка была само ангельское обхождение, она и меня осыпала комплиментами, а кому не приятно их слышать! В общем, мама, как и Лиану, поддерживала Нину, как бы заменяя им мать. Обе они, и Лиана, и Нина, были абсолютно честные и благородные натуры, что меня и маму с ними и сблизило, и на всю жизнь. (Мы, живя в разных городах и странах, продолжаем поддерживать минимальный контакт и по сей день).

Летом Хусейну дали путёвку в санаторий в Ялту, и он предложил мне поехать вместе. В Ялте мы с трудом нашли для меня …балкон, комнату найти не смогли, всё было заполнено приезжими отдыхающими. (В прошлом году я побывала в Ялте один день, и я пошла искать тот дом, где я снимала этот балкон и куда Хусейн приходил ко мне иногда на ночь. Но — увы — за пятьдесят два прошедших с той поры года так всё изменилось, что я только очень приблизительно определила это место). Когда мы прогуливались по набережным, на Хусейна засматривались девушки и даже делали ему комплименты, не стесняясь меня. Я же была счастлива — мы всё время, кроме его процедур и приёмов пищи, были вместе. Но как-то и сильно поссорились. Да, и такое бывало, ведь характер у меня был негибкий, и, несмотря на то что я побаивалась гнева Хусейна, я всё же не становилась уступчивой, особенно, если это касалось политики, и, если ссорились, то он, бросив мне уничтожающую фразу, уходил, оставляя меня в отчаянии.

Иногда на меня накатывало, что вот он уедет, а я не представляю себе жизни без него, и от этого у меня портилось настроение, а своё плохое настроение я скрывать не умела. А потом страдала и ждала звонка. Через какое-то время, казавшееся мне очень долгим, он звонил, ну, а, если я чувствовала, что довела человека, то, в конце концов, сама ехала к нему мириться.

Как-то у Лианы в комнате собралась компания, был там один грузин, мы запели популярную в то время грузинскую песню со словами «Я хочу тебя целовать, но поток я не в силах унять…» Хусейн вышел из комнаты, он приревновал меня к тому грузину, говоря, что тот «хотел меня целовать». Ещё вспоминаю пару случаев смешной и нелепой ревности Хусейна, я его убеждала, как могла, в полной глупости его придирок, а он говорил — ну, что я могу поделать, если у меня такое ревнивое сердце.

Зимой 67года я обнаружила, что беременна. Сказала об этом Хусейну. Собственно, я знала его вердикт — никаких детей, ему нужно закончить учёбу и в этом вся его миссия в Советском Союзе. Он предложил деньги на аборт. И я решила пойти навстречу, ведь он меня предупреждал обо всём. После аборта, когда я вернулась домой, помню, у меня поднялась температура, и он был очень нежен и ласков со мной. А мне, дуре, только это и надо было — мне было и плохо, мне было и хорошо, раз любимый со мной. Но я сказала ему, что больше абортов делать не буду. И сама по совету врача стала предохраняться.

В следующие свои каникулы — летом 1967 года Хусейн поехал в Сирию. Вернулся с подарками. Его сестра связала для меня два красивых шерстяных джемпера, Хусейн же подарил мне очень красивое кольцо в виде золотого лепестка с рубином посередине. Потом и в Москве купил мне золотое кольцо с рубином, которое я носила до последних лет, не снимая.

Шло время. Я работала, меня даже избрали секретарём комсомольской организации всего института. Конечно, про связь с иностранцем там не знали. Мама как-то завела разговор о том, что мол, навряд ли ты, Людмила, выйдешь замуж, так, может уж, родишь ребёнка от красивого мужчины… Но пойти на это специально я не решалась, я боялась реакции Хусейна, если он поймёт, что я вознамерилась от него забеременеть. И, всё же, это случилось. Да, я однажды, только однажды, допустила оплошность и не предохранилась, в те дни, которые называются безопасными.

И вот — случилось. Было 30 апреля, канун первомая. Приехал Хусейн, мы собирались пойти гулять. И тут я сообщаю ему новость. Он как бы и не удивился, говорит: «А я знал». -«Что ты знал? Я сама об этом только вчера узнала у врача». И он мне напоминает наш разговор про книжку про сексуальные отношения, которую мы достали (такие книжки были редкостью в то время). Где-то в конце марта мы обсуждали её, я тогда говорю, рассуждая вслух будучи дурой и простофилей, что вот всё мне понятно про беременность, а непонятно, может ли женщина забеременеть сразу от двух мужчин, ну, сначала от одного, а потом сразу и от другого. (Вот мне это и до сих пор не очень понятно). А Хусейн тогда и говорит: «А почему ты спрашиваешь?» Я отвечаю: «Да просто так, интересно». Потом разговор перешёл на другие темы и забылся. А, выходит, он его не забыл и вытащил свой «камень из-за пазухи». Для меня это был шок, я такого поворота не ожидала. Я сказала, чтобы он не придумывал глупости и что на этот раз я никаких абортов делать не буду. Он отвечает: «Ну, раз ты сама всё решила, мне делать тут больше нечего». И ушёл.

Я осталась в глубоком смятении и отчаянии. Я знала, что Хусейн может быть жестоким, его слова способны хлестать сильнее пощёчин, но не ожидала такого бреда и такой жестокости.

Я твёрдо решила ничего не предпринимать и родить ребёнка. Только мне было страшно. Страшно от его жестокости и предательства. Потому что шли дни, а он не звонил, не появлялся.

Как-то, когда я была в квартире одна, я упала в обморок и потеряла сознание, когда чуть сознание стало возвращаться, я доползла до соседней квартиры и попросила позвонить на работу моей маме. Мама тут же прибежала (благо, что работала в десяти минутах от дома). Но через пару недель, когда мы пошли с мамой на Центральный рынок, я снова почувствовала слабость, у меня подкосились ноги, я потеряла сознание, мама удержала меня, потом посадила на землю и стала звать помощь. Меня окружили люди, вызвали скорую помощь, а я постепенно стала приходить в себя, я уже стала слышать возгласы мамы, и хотела её успокоить, что вот сознание моё возвращается, что я не умерла, но язык мне не повиновался. Приехала скорая, они, услышав про то, что у меня три месяца беременности, сразу всё поняли, помогли и отвезли домой. Мама, не отойдя от испуга, позвонила Хусейну, он сказал ей, что приедет. И он приехал.

О, что это было! …Он сел рядом с моей постелью и стал уговаривать меня… и вспоминаются слова романса:

«Он говорил мне — будь ты моею,

….

Он обещал мне прелести рая.

Но — не любил он, нет, не любил он,

Нет, не любил он меня»…

…Он говорил мне: «Люденька, надо сделать аборт. Потому что я сомневаюсь. Да, хоть и на один процент сомневаюсь, но не должно быть и одного». Он говорил мне: «Вы скоро получите квартиру, мы будем жить вместе и тогда вот может быть ребёнок. Но — только не этот, раз я сомневаюсь».

И я тогда верила ему, и он разрывал мне душу, потому что я только и могла мечтать о рае с ним… Но — я не могла ни рисковать собой и в очередной раз подвергать себя риску остаться бесплодной, ни предать уже формирующееся живое существо, сидящее внутри меня.

И я сказала ему, что этот ребёнок его и только его, что я ни в чём перед ним не виновата, и что делать аборт я уже не могу.

Ну, что ж — он встал и ушёл. Навсегда — уже теперь это было понятно.