Помоги проекту - поделись книгой:
Правда, когда до князя дошло, так прогневался сильно. Мужики наши сказывали, по всему княжеству хулить меня запретил — спасительница! Благодарствую, конечно, да только я тоже в долгу не осталась. Птичкам моим нажаловалась, да посрамить злыдней отправила. Полетели гонцы мои горластые во все стороны, да как слово дурное услышат о хозяйке своей, так сверху завистницу и приветят. Девки визжат, утираются, а народ с них потешается. Вот вам, поганки языкастые. Ишь, чего удумали, на кудесницу лесную хулу возводить! Теперь сами отмойтесь.
Но князю за заботу кивнула даже, но на том доброта моя и закончилась. А как ей не закончиться, коли он, злыдень надоедный, моченьки не дает? И ведь не нахрапом, чтоб меня рассердить, а словом добрым. А как на такое дурно ответить? Только с глаз долой послать, да в сердцах плюнуть.
А началось-то всё по зиме еще. Как домой вернулась, так за мной прислужников отправил — на пир, стало быть, звать. Развернула я их, да назад в городище отправила. Так тут сам воевода явился. Этот запросто уходить не хотел. Будто дуб корнями в лесу моем врос и давай дубиной по деревьям бить, чтобы я, значится, появилась на озорника поглядеть. Пришла, а он на колени да лбом своим в снег уткнулся.
— Не уйду, — говорит, — матушка, пока в хоромы не вернешься.
— Чего пристал? — спрашиваю. — Нечего мне по пирам шастать, мне и в лесу хорошо, спокойно.
— И в хоромах спокойно будет, — не отстает Никуша. — Коль шума не хочешь, слова никто громко не произнесет.
— Что ж за пир, — спрашиваю, — коли на нем песен громких не поют, да смехом веселым стены не сотрясают?
— Как скажешь, голубушка, так и будет.
Махнула я на него рукой, да в чащобу пошла. А пень корявый не отстает, за мной тащится. Я уж и шишки на него осыпала, и снегом в лицо бросила, а он всё одно, как привязанный.
— Уйди, — говорю, — добром, а то ведь худо будет.
А он опять лбом своим дубовым в сугроб и оттуда жалится:
— Не могу я без тебя к князю вернуться. Ждет тебя соколик, благодарить хочет. А я ж тебя привел да целовать его заставил, вот мне и ответ держать.
Обернулась к нему, руки в бока уперла и спрашиваю:
— Что ж за добрый молодец, который спасибо устами чужими сказать хочет, да гостя желанного дожидается, сам не позвавши?
— Так ведь в первый раз почет оказать хотел, а в другой раз я идти упросился. Князь гордый — ты горячая, а мне за батюшку и пострадать нестрашно. Как хочешь, а без тебя назад не вернусь. И чего упрямишься? Не жениться же зазывает, только отблагодарить избавительницу. Посидишь за столом, в свою честь песни послушаешь, да с дарами богатыми домой поедешь, коль так захочется. — Я только отмахиваюсь, а он свое продолжает: — Одумайся, госпожа Лесовика, ведь не лапоть какой, сам князь к столу приглашает.
— Вот пень ты упрямый, — я руками всплеснула. — Не хочу я на пир, и даров не хочу. Мне того, что князю легче стало, достаточно. Ему хорошо, и мне ладно. И чего пристал, негодник? Я ведь и осерчать могу, мало не покажется. Да и что клещом вцепился? То целоваться заставляет, а опоить желает. Иди, сердешный, пока цел, а то ведь я тебя в самое городище вынесу.
— Никуда не пойду, — говорит Никуша. Сам руками за дерево схватился, да глазищами из-под бровей сверкает.
Ишь ты, грозный какой выискался. Еще и мои деревья супротив меня настраивать, в подпорку превращать?! Не стерпела я нахальства такого. Руками махнула, так ветер и поднялся, на снег дунула да вьюгой его и завернула. Подхватила она воеводу, от дерева отодрала, да прочь из леса вынесла. А там до самых ворот городских донесла и на ноги поставила. После покружила для острастки да в лес и вернулась. У ног моих покрутилась поземкой, а там и успокоилась. А я руки отряхнула да и хмыкнула. Тоже мне, упрямец нашелся. Лесовику еще никто переупрямить не мог.
Прогнала я воеводу, думала уж, отстали. Да не тут-то было. Третьим сам князюшка пожаловал. Стоит на краю леса, по имени кличет, да с уважением:
— Лесовика Берендеевна, выйди, хозяюшка.
И как устоять, когда со всем почтением? Только не дело это — сразу-то бежать. У меня ж и гордость есть, и важности побольше, чем у самого Велеслава. Вот и осталась стоять за деревом, до срока выжидаючи. Стою и думаю, мол, уйдет, близко к лесу больше не подпущу. Останется — послушаю, что сказать хочет.
А князь-то уходить не торопится. И покуда он снег топчет, я за ним подглядываю. Прав воевода — красавец у нас князюшка. И бровями черен, и ресницами. А глаза синие-синие, что небо ясное. Уста уж не серые, а будто заря вешняя, и румянец с морозца такой же. Статью ладный, ничего не скажешь. И плечи могучие, и ростом вышел. А волосы-то задорной рыжинкой отдают, хоть вроде и рыжим не назвать. Да только в глазах хитринка прячется, как есть плут.
— Ну, выйди, красавица, — уговаривает меня князь. — Дай на тебя насмотреться да поклоном отблагодарить, коль других даров не желаешь.
— И чего на меня глазеть, — ворчу я из-за своего дерева. — Эка невидаль — кудесница.
— А не выйдешь, то я тут замерзать стану, — Велеслав продолжает. — Так в сугроб и превращусь. И чего тогда спасала, если после сама же морозом извела? И не совестно тебе, Лесовика Берендеевна? Князя своего да морозом мучаешь.
— Так ты ж сам пришел, — отозвалась я, да и опомнилась. Заговорил плут этакий! Вот и пришлось выйти прежде времени, всей важности своей не показавши.
Осерчать уж удумала, а князь до земли мне поклон отвесил. И кому еще сам князь-то кланяться станет? Вот вроде и выходит, что есть она — важность. И почет, и уважение. Не стала браниться.
— Ну? — спрашиваю, а сама руки на груди сложила, нос ворочу — гордая. А как же?
— Благодарствуй, красавица, — снова князь поклонился, — что от лиха черного избавила. Коль не ты, так и помер бы через два дня. Одна ты такая кудесница, другой уж не сыщется.
Не говорит, а мед льет, как не заслушаться? Вот и слушаю, но строгость храню. Я вам не девка деревенская, чтоб маком от слов приветливых цвести… потом зарумянюсь, дома. А сейчас и не смутилась вовсе, мороз это все щеки трет, да багрянцем красит. Мороз, я говорю! Так-то.
— Прогуляемся, Лесовика Берендеевна? Тебе — дело доброе, и мне хорошо с избавительницей за ручку пройтись.
Покосилась на него, а после руку, не глядя, сунула. Держи, мол, коль выпросил. Он и сжал ее ладонью теплой. И рука-то у князя крепкая, да больно и ненароком не сделает.
— Что ж ты, — говорит, — хозяюшка лесная, из хором моих так быстро сбежала? И опомниться не дала.
— Я безделья не люблю, — отвечаю важно. — Чего рассиживать было? Да и шумно у тебя было. В моем лесу тишина благостная, а от воя людского у меня уши болят. А еще невест твоих полный город наехало. Как кинулись бы тебя чествовать, так и не заметили бы, как затоптали.
— А мне на тебя одну из всех глядеть хотелось, краса ненаглядная.
— Скажешь тоже, князь, — отвечаю, а мороз пуще прежнего щиплется. Уже не щеки, а лицо гореть начало.
— Много чего скажу, Лесовика Берендеевна, — остановился князь, и я остановилась.
Смотрит на меня, улыбается. А мороз уж до ушей добрался, и откуда такой сильный взялся? Так и князь решить может, что я смутилась. А я не смутилась! Разве что капельку, и уж совсем не до ушей. О-ох…
— Чего глаза-то таращишь? — ворчу я, а Велеслав отвечает:
— Так наглядеться не могу. До чего же хороша ты, хозяюшка. И ликом, и статью. Глаза, будто звезды сияют. Сил нет взор отвести.
— Глаза, как глаза…
— И уста, будто малина спелая, так вкусить их сладость и хочется.
— Чего?! — тут я в конец опешила, а охальнику того и надобно.
Сжал ручищами своими крепкими, к себе притянул, да так в губы и впился. Тут я осерчала. Это что ж такое делается?! Где это видано, чтоб кудесниц так хватали да без спросу целовать решались?! Князь еще называется! А я его еще от беды избавила, а он, вон, чего вытворяет!
А как осерчала, так и откинула князя силой своей чудесной. Только князь не воевода — устоял.
— Это ты что ж такое удумал, негодник? — ругаюсь я, а он смотрит, будто греха на нем нет и не было.
— Так только должок вернуть и хотел, Лесовика Берендеевна, — отвечает Велеслав. — Ты меня поцеловала, теперь и я тебя тоже. В расчете.
— Так разве ж я тебя так целовала? — а во мне возмущение так и плещется, так наружу и льется.
— Откуда ж мне знать, как ты целовала? Я не то, что поцелуя, себя не помню. Но если не понравилось, то мой поцелуй назад верни и покажи, как ты это делала, я так же тебе долг и отдам.
И вы скажите, люди добрые, это чего такое делается? Честную кудесницу за дуреху деревенскую держат? Это ж я его сейчас поцелую, потом еще раз, а после он меня целовать станет? Ишь, чего удумал, охальник!
— От таких долгов губ не останется, — отвечаю заносчиво. — Прощаю тебе долг, князь. Иди по добру, по здорову, покуда добрая.
А Велеслав будто и страх растерял, да почтение следом. Руки на груди сложил, и нос задрал, совсем как я недавно.
— Я, — говорит, — в долгах ходить не люблю. А коль я переплатил, так верни то, что лишнее. Мне тоже, знаешь ли, свои княжеские поцелуи за так раздаривать не хочется. Одно дело долг, а другое ты себе лишку забрала. Верни сейчас же, или сам возьму.
Я так руками и всплеснула. Это ж не князь, а разбойник какой-то! Я ему, значит, соленья и варенья, а он тут со мной поцелуями считается? А пока я, оторопелая, глаза на охальника таращу, он уж тут как тут — ручищи тянет. Вот тут мое терпение и закончилось. Нагнулась и снег в ладонь подхватила, а потом им в князя и дунула. Меж нами стена белая и встала. У него метель ревет, у меня тишь и спокойствие.
— За мной пойдешь, в метели увязнешь, — говорю. — Только в город тебе дорога.
Развернулась и пошла себе в лес обратно, а на душе, прям, лето ясное — до того хорошо стало. А нечего тут нахальничать. Долго терпеть не буду. Вот пусть теперь помучится.
— Леся! — князь кричит. — Вернись, хозяюшка! Не со зла я!
Так и я по доброте душевной. Со зла б ты, Велеслав, средь дороги заплутал и сгинул. А так только в лес тебе путь закрыла. И скажите, что я не добрая. А не скажите и ладно, сама знаю. Мне про себя правду слышать не за чем, потому как правда и есть. Вон, даже князь согласился. И глаза у меня, и уста, и вообще нос не картохой. Красавица! Ну и добрая, конечно. А кто не верит, у местного мужичья спросите, они вам всё скажут. Они врать не станут. Чай, ругаться с Лесовикой Берендеевной, дураков нет.
Две седмицы князь обо мне не вспоминал, а потом заходить начал. Да только уж с нахальствами своими не лез. Едет мимо, да и ко мне заглянет. Постоит, покличет, а как выйду, так про житье-бытье и поговорит. А то и гостинец какой привезет: то пряники сладкие, то петушка на палочке, а то и бусы жемчужные. Пряники, конечно, чаще всего возит — я от пряников добрей всего становлюсь. Даже в гости зазвала, как снег сходить начал. Только озорничать запретила. Он руками и всплеснул:
— О чем говоришь, Лесовика Берендеевна? Кроток я стал, разве сама не видишь? И со своим долгом смирился, и тебе твой простил. Отдать ведь не хочешь? Не хочешь. А я и сам не возьму, даже если уговаривать станешь. Даже за варенье твое не возьму, а уж даром тем более. Ходи в долгах, жадина лесная, а я смиренен, всё снесу.
— Ой и болтлив ты, князюшка, — смотрю на него, головой качаю. — Так языком молотишь, что в пору тебя вместо цепа брать.
— И ворчишь вроде, а у самой на устах улыбка светится, — Велеслав отвечает.
— Так и ты слезы не льешь, князюшка.
— А чего мне слезы лить, коль на душе привольно? Вот чайку твоего отведаю и вообще, как в сказке жить буду. Да и кому еще честь выпадала у самой Лесовики Берендеевны за столом сидеть?
— Ты первый будешь, — ответила я ворчливо.
— Вот о том и говорю. Веди, кудесница.
А после и сам начал в дом мой захаживать, будто для того дорожку показала. Дом мой в чащобе стоит, никому к нему хода не было, покуда Велеслав всего разочек ни прошел. Тут и повадился. Я в делах и заботах верчусь, а у дверей уж гость стоит, пряниками заманивает. Я вроде и осерчаю, что не зван явился, а на пряники погляжу, да рукой махаю. Чего с ним сделаешь, раз уж приперся?
А как за самоваром засядем, так и спрашиваю, в глаза бесстыжие глядя:
— Никак дел у тебя нет, князюшка?
— Дел по горло, — Велеслав отвечает, — к тебе вот душой отдохнуть заехал. На тебя погляжу, и сердцу радостно. Потом уж дальше за дела примусь.
— Чего же это сердце-то твое радуется?
— Ты рядом, Лесенька, — князь говорит, а на устах улыбка приветливая. — С тобой рядом мне всегда радостно.
И мороза вроде нет, а щеки опять огнем горят, и на душе спокойно делается, даже ругаться не хочется. Старею, видать, коль с чаями этими жить веселей стало. А как скажет — Лесенька, так и вовсе зажмуриться хочется, будто кошку за ухом чешет. Только не по мне это. Не кошка я ласковая — лесная кудесница. Зря что ли ведьмой кличут?
— Вроде и хмуришься, а всё одно зла в тебе нет, — улыбается Велеслав, а мне в ответ улыбнуться хочется.
Да только брови еще больше хмурю. Нечего, мол, мне зубы заговаривать. А как чай допьет, так я гостя своего выпроваживаю. У него дел много, и у меня не меньше. Велеслав и не спорит, вроде как и сам собирался.
— Проводишь гостя, Лесенька? — спрашивает.
А я так вроде с неохотой и отвечаю:
— Идем уж, чего с тобой сделаешь?
— Можно долг отдать, — говорит князь серьезно, а у самого в глазах огоньки веселые пляшут. И опять вроде обидеться не на что — шутит ведь.
Вот и идем да края леса, друг на друга поглядывая. Он мне небылицы рассказывает, а я губы плотней сжимаю, чтобы чин свой, значится, не уронить. Да только всё одно смеяться начинаю, уж больно смешные байки у Велеслава. А может и не смешные, да с ним весело. Не поняла еще. Как разберусь, так опять важничать стану. А покуда ну его, пусть смешит плут лукавый.
А как до края-то дойдем, тут и люди княжеские дожидаются. Коль воевода Велеслава сторожит, так непременно хмыкнет и ус подкрутит. Сам-то ко мне не суется больше, летать боится. А остальные поперек слова княжьего не пойдут. Да и не пущу я к себе толпу эту. Ишь чего! И зверье мое распугают, и травку свежую потопчут. Нечего!
Один раз всего с Велеславом поссорилась. И вроде хорошее сделать хотел, да не для той старался. Как цветы первые лепестки раскрыли, так он их рвать принялся, да мне и принес. Стоит, дурень, улыбается, аж треск от щек стоит. А у меня перед глазами пелена красная. Это что же охальник удумал! Красу первую погубил, для отхожей ямы подарочек приготовил! Цветам же и дня еще нет, а он ручищами своими и без того короткий век прервал.
Ох и осерчала я, ох и разгневалась. Князь на глаза мои смотрит, а те уж углями пылают. И не улыбается больше, назад только пятится. А я руки в бока уперла и за ним иду — как есть ведьма злющая.
— Ты что ж это, окаянный, наделал? — спрашиваю. — Почто красу загубил?
— Так ведь тебя хотел порадовать, — князь отвечает, а сам за дерево уж спрятался. Да от меня не убежишь. Мой лес-то, даром что князьями посажен.
— Я и без тебя цветам радовалась, а теперь на смертушку их любоваться должна? Сейчас я тебя в рог бараний сверну да под деревом закапаю.
Рукава-то засучила, да колдовать уж собралась, а негодник мне из-за дерева:
— Опомнись, Леся, князь я твой. Нельзя меня скручивать: ни в рог, ни в крендель. От меня так толку не будет.
— Нет от тебя проку, вред один, — отвечаю. А Велеслав опять спорит:
— Я земле защитник и люду простому отец родной, а ты со мной непотребство сотворить удумала. Не согласный я в рог крутиться, и в землю тоже не пойду. На кого я княжество оставлю?
И то верно. Воин он знатный, и хозяин справный. Так в сердцах и сплюнула. Это как же так, люди добрые? Хочешь за дело наказать, чтоб другим неповадно было, а он и тут извернулся. Вот ведь змей юркий!
— И что ты за девица такая, Лесенька? — не унимается князь, терпение мое испытывает. — Другие и цветам порадуются, и колечку драгоценному, и платку златотканому, а тебе ничем не угодишь. Хоть на голове ходи, а ты чуть что, сразу драться лезешь.
И ведь вроде немного успокоилась, а он опять разъярил. И чего про девок-то мне других сказывает? Ох и злость взяла! На силу в руках себя удержала.
— Вот и иди к своим девкам, да всех их в платки замотай, — говорю вроде, а шипенье ядовитой гадюки слышится. — Хоть серьгами обвешай, хоть кольцами. А в мой лес ни ногой! Чтоб глаза мои тебя больше не видели. И пряники не таскай, всё одно выкину!
— Ты чего опять осерчала, Лесовика Берендеевна? — еще и удивляется! — Коли б мне кто-то другой нужен был, разве стал бы я у твоего порога околачиваться?
— Вот и хватит шастать!
— Так мне хочется…
— А уж смотреть на тебя не могу. Ишь, повадился! Как репей привязался. Ступай, говорю, и чтоб в лес ни ногой!
Тут и Велеслав серчать начал. Из-за дерева вышел, руки на груди сложил и на меня исподлобья смотрит.
— Надоел, стало быть? — спрашивает. — Как репей, говоришь, прицепился?
Поделиться книгой: