Помоги проекту - поделись книгой:
Он встал в стойку, выставив руку с финкой вперед. То же самое сделал “Француз”, приготовившись к бою с той лишь разницей, что в руке у него оказался большой тесак, чудом принесенный им в блок, минуя охрану, если только ему не разрешил это сделать подкожный полкан Ласточкин.
- Что ж, расставим точки над “И”, - прошептал “Француз”, сделав выпад в сторону “Буллита”.
Тот, молча, сосредоточился на бое, и в свою очередь атаковал противника, едва не зацепив финкой его массивный корпус.
Бой проходил с переменным успехом, и когда ножи сталкивались в воздухе, казалось, что от них в стороны разлетаются искры.
“Француз” постоянно атаковал, вкладывая в бой всю накопившуюся ненависть к врагу, но терял при этом напрасно силы.
“Буллит” был более осторожен, не стремясь быстро завершить схватку, помня о моем недавнем поединке, показавшем, что никогда не следует действовать быстрее, чем ты в состоянии.
И как не старался “Француз” повысить темп боя, преимущество “Буллита” становилось все более очевидным, а потому его противник бросился в безрассудную атаку и упал, пораженный финкой в печень, и, схватившись рукой за правый бок, попытался остановить кровь, но рука, бессильно скользнув по окровавленному телу, опустилась на пол, что-то прочертив на нем кровью, а затем его голова упала на пол, и осталась там лежать недвижимо.
Я с интересом прочитал надпись, сделанную на полу “Французом” перед смертью. Она гласила:
- Будь ты проклят…
Смерть “Француза” не прошла “Буллиту” даром. Он был тут же доставлен в карцер, а из него в суд, даже не попрощавшись со мной, где ему был вынесен приговор о пожизненном заключении, и больше я никогда с ним не встречался. Возможно, что он умер или был убит, но дело его было засекречено.
Думаю, что к этому причастен и мой старый знакомый Ласточкин, который, вскоре чудесным образом перешел из пенитенциарной системы в Министерство юстиции на высоко стоящую должность и решил оборвать все следы в своем прошлом.
Но перед этим он успел еще изрядно поиздеваться надо мной, отправив в карцер за убийство двух ЗЭКов - педофилов в драке, и от жутких издевательств меня спас только перевод его на вышестоящую должность.
Перед его отъездом из колонии он не поленился зайти ко мне в карцер, где я находился в весьма плачевном состоянии, и, сев на стул, долго вглядывался в мое, изможденное пытками лицо, а потом сказал:
- Что ж, я пока с тобой не рассчитался, но будь уверен, еще увижу, когда ты будешь корчиться на дыбе!
- Жизнь покажет, кто кого похоронит! - ответил я, хотя чувствовал, что может так случиться, что мы с полканом в этой жизни больше никогда не встретимся...
Сразу же после неожиданного отъезда из колонии “Анти ЗЭКА” я был выпущен из карцера, и новый начальник колонии, погоняло которого я не запомнил, вызвав меня к себе в кабинет, сухо сообщил,что суд, заседавший заочно, добавил мне к сроку содержания под стражей в колонии строгого режима пять долгих лет тюрьмы, определив местом содержания тюрьму, расположенную чуть ли не в самом центре Херсона, то есть теперь я мог рассчитывать на возвращение к мирной жизни только в 2008-м году, когда мне исполнится около 28-ми лет, что казалось чем-то далеким и мало реальным.
И снова вагон с ЗЭКами отправился из пересыльной тюрьмы в Житомире в Херсон.
В допотопном вагоне, разделенном на бронированные отсеки, находилось порядка двадцати моих товарищей по несчастью.
Конвоировали нас какие-то злобные тролли, каждый из которых стремился хоть как-то ущемить подопечных, например, толкнув проходя или вылив на робу горячую тюремную похлебку ради прикола…
Среди заключенных большей частью были ЗЭКи, повидавшие в жизни и более жестокое отношение со стороны вертухаев. Они, молча, сносили издевательства, прекрасно понимая, что их провоцируют на всплеск эмоций, чтобы среди ночи ради забавы избить смертным боем.
Но среди нас были молодые и неопытные ЗЭКИ, которые еще не потеряли чувства достоинства и не понимали на какое дно их забросила судьба.
Они то и “качали права”, не понимая, что именно за их душами и охотились вооруженные до зубов звери в форме сотрудников национальной гвардии и из пенитенциарной службы.
Конфликт начался уже через час после начала движения поезда, когда два вертухая разбили нос молодому ЗЭКу только за то, что он не встал, когда они вошли в отсек, где тот находился.
Парнишка оказался не робкого десятка и полез в драку, как того от него и ожидали.
После этого вертухаи заломали ему руки и избили дубинками до полусмерти, а потом протащили по всем отсекам вагона с заключенными, говоря, что подобное будет каждым, кто нарушит дисциплину.
В то же время они были прекрасно осведомлены, что в вагоне находится опасный рецидивист, на совести которого пять человеческих жизней. И когда явились в мой отсек, остолбенели от удивления, увидев молодого человека, почти мальчика, то есть среднестатического парня с очевидно крепкой спортивной фигурой, который спокойно лежал на койке и не обратил внимание на их появление.
Интересно, что никто и не подумал сделать мне замечание за то, что я не поднялся при их появлении.
Они разглядывали меня, как диковинного зверя в зоопарке, не задавая вопросов, веря и не веря, что таким “человекообразным” может быть жестокий убийца.
- Ну, посмотрели, и хватит, - процедил я сквозь зубы. - Теперь за кино следовало бы рассчитаться, если вы не жлобы!
Молодой лейтенант расплылся в улыбке и сказал, обращаясь к усатому старшине:
- Константиныч, дай-ка пацану банку тушенки, буханку хлеба и бутылку пива. Что-то в нем есть человеческого. Ну, никак он не похож на прожженного убийцу!
Старшина пожал плечами, но отправился выполнять приказание начальства, и уже через несколько минут я наворачивал свежий хлеб, обмакивая его в невероятно аппетитно пахнущую тушенку…
Потеряв всякий страх, лейтенант отправил старшину в командирское купе, а сам остался в моем отсеке и попросил рассказать о себе.
- Ты что, писатель - фантаст, собираешь легенды о ЗЭках? - с .усмешкой поинтересовался я. - А я ведь страшный убийца! Вот отломаю крышку от банки из жести и перережу тебе горло, пока ты из кобуры свою пукалку будешь вытаскивать! И окажешься ты сам виноват, парниша, что доверился преступнику, забыв об уставе!
- Нет, нет, не говори ерунды. Ты ведь не такой, ты - правильный пацан, - с уверенностью в голосе заявил лейтенант, - злом на добро не ответишь!
- Пожалуй ты прав, - задумчиво ответил я. - Ладно, расскажу тебе свою историю, привру что-то для порядку, а ты слушай и мотай на ус. Может быть, в жизни пригодится.
И я во второй раз в жизни обнажил свою душу перед незнакомым человеком не потому, что он подарил мне банку тушенки, а потому, что оказался просто человеком с большой буквы…
Рассказывая свою историю, я снова переживал мельчайшие перипетии мрачных событий и лишний раз убеждался в том, что иначе поступить не мог, а уже под утро, когда моя история была рассказана до конца, лейтенант, молча, поднялся, крепко пожал мне руку и вышел из отсека...
Часть 7 ЖИЗНЬ, КАК ОНА ЕСТЬ
Утром вагон с ЗЭКами отцепили от поезда и перегнали в тупик, где нас на “”Черных воронах” отправили по месту назначения, в тюрьму Херсона.
Мы ехали по большому городу, который я созерцал через решетчатое окно своего транспортного средства, в котором находился один - такая привилегия была предоставлена мне, как матерому уголовнику и особо опасному преступнику, склонному к жестокости!
Проехав большую часть города, машина миновала здание, похожее на крепость, на фасаде которого выделялась надпись “Херсонская телефонно-телеграфная станция”, и заехали в большие металлические ворота тюрьмы, расположенной напротив, через сдвоенные внутренние ворота со шлагбаумом, встроенными в высокий кирпичный забор, над которым была натянута колючая проволока и возвышались будки с охранниками, вооруженными автоматами.
Далее виднелось серое здание с маленькими окнами, почти что напрочь закрытыми решетками, выполненными в виде жалюзей, направленных вверх, так что через них заключенные могли видеть только маленький участок неба.
Это, по наслышке, был корпус тюрьмы, в котором содержались преступники, приговоренные к пожизненному заключению без права помилования. Они даже перемещались по территории в согнутом положении тела с заломанными за спину руками!
В тюрьме был и обычный корпус, где предстояло пребывать мне, и тюремная больница, куда каждый ЗЭК мечтал попасть хотя бы на короткое время, так как там можно было получить довольно-таки легкую работу по плетению сетей для маскировки военных объектов. Она располагалась ближе всего к окнам здания связи, как и ее внутренний дворик.
Когда-то раньше заключенные здесь плели авоськи, а затем, чтобы не забивать себе головы хозяйственными проблемами, тупоголовые руководители тюрьмы решили приступить к выполнению похожего чем-то на предыдущий заказ в новых условиях, когда авоськи вышли из моды с появлением пластиковых пакетов.
Бригадир из уголовников, зная, что такой “бычара”, как я, работать не станет, предложил мне не становиться в позу перед начальством, а устроить в “больницу, якобы для лечения опорно-двигательной системы, чтобы я мог, не утруждая себя, без шума и пыли мотать срок за вязанием сетей, что, по его словам, помогало отключиться от повседневных забот, тем более, что работа выполнялась в летнее время на дворе, под теплыми лучами солнца херсонского лета, так что можно было хорошо загореть и получить профилактику от туберкулеза, косящего обитателей тюрьмы.
Кстати, в то время о вреде солнечного излучения, способствующего проявлению рака кожи, говорили, но меньше, чем сегодня.
Я, поразмыслив немного, согласился на это предложение, так как изнывать от безделья не хотел, но считал, что подобной работой мнение окружающих меня людей о себе не испорчу, хотя в этом был не до конца прав, так как уже через несколько дней пребывания в больнице услышал, как какой-то ЗЭК с ехидцей говорил своему товарищу о том, что в тюряге появился козырный фуфел, который, вроде бы, ссучился, став “стахановцем”, и следует для порядка устроить ему темную, сунув хлеборезкой в парашу!
Мне, наверное, немного помогло то, что этот разговор я услышал прямым текстом, так что никаких сомнений в том, что вскоре я должен буду испытать по вине длинного языка “коллеги” не было, а потому я тщательно приготовился к нападению на меня, нося с собой приобретенные по случаю у одного из охранников нунчаки - две палки, соединенные цепью, которые в таких умелых руках, как мои, становились страшным оружием.
Итак, теплым июньским вечером, когда я до изнеможения назагорался на досках, когда-то давно сложенных и забытых за площадкой для вязания сетей, и вернулся в больничный блок, ко мне подошел какой-то штымп, видимо “шестерка” при авторитете, и сказал, что меня ждут на толковище в месте, где обычно проходили те или иные разборки с нерадивыми ЗЭКами, не выполняющими основные требования кодекса поведения, что могло привести к печальным последствиям для них.
Я, молча, кивнул головой в знак согласия, продолжая лежать на койке, не подавая вида что взволнован, а когда “шестерка” вышел из комнаты, неспешно поднялся, засунул нунчаки себе за пазуху и направился на толковище с обнаглевшими ублюдками, решившими потревожить меня.
Ведь я привык в колонии, что ко мне все вокруг относились уважительно, но забыл почему-то, что все это происходило в присутствии “Буллита” и что здесь не колония, а тюряга со своими приколами.
Передо мной на толковище предстали три человека, одного из которых я вспомнил по разговору, но двое других мне были неизвестны.
Один из этих двух был похож на громилу с огромными кулаками и густой растительностью на груди, а второй казался благообразным интеллигентом, причем у него на кончик носа было надето довольно-таки допотопное пенсне, в котором он напоминал мне ювелира.
- Так почему, претендуя на отношение к себе, как к авторитету, Вы ведете себя неподобающим образом, молодой человек? - скрипучим, как ржавая телега, поинтересовался у меня “Ювелир”, у которого, как мне стало известно позже, оказалось именно такое погоняло, как я и подумал.
- Ни на что я не претендую, так что оставьте меня в покое, пока я кому-нибудь шею не свернул! - нагло ответил я, считая разговор законченным.
- А ну-ка, “Гном”, научи парнишку отвечать за отсутствие уважения к старшим! - просипел “Ювелир” голосом “Сиплого” из известного революционного произведения “Оптимистическая трагедия”, который мы изучали в школе, и я решил, что он болен сифилисом, а потому, ухмыльнувшись, заметил, якобы с соболезнованием:
- Вам нельзя волноваться, батенька! Ведь венерические заболевания, такие, как сифилис, приводят к размягчению мозга, как это случилось с вождем революции, - имея в виду слухи причине смерти Владимира Ильича...
- Давай, “Гном”, не тяни, - заскрежетал фальцетом “Ювелир”, не выдержав оскорбления, - нарисуй на роже пай-мальчика розочку!
Громила сделал резкое движение ко мне, и я увидел в его огромной руке еле заметную опасную бритву, которой он собирался меня изуродовать.
Толковище могло привести к необратимым последствиям, а потому мне нужно было срочно принять предупредительные меры, так что я мгновенно сделал шаг “”Гному” навстречу и, выхватив из-за пазухи нунчаки, ударил палками с размаху по его жуткой физиономии, а затем, накинув связывающую их цепь на его шею, зажал ее, как в тиски, между двух палок, сворачивая на сторону, чем вызвал сильнейший болевой шок и заставил громилу выпустить лезвие бритвы из рук.
Затем, выдержав некоторое время, я отпустил “Гнома“, и он сел н пол, приходя в себя после удушающего приема, а “Ювелир”, удивленно посмотрев на меня, просипел:
- Да, наверно не зря легенды о тебе ходят! Ты и вправду закоренелый убийца со смазливым лицом, а потому , пользуясь своими правами, нарекаю тебя погонялом “Красавчик”.
Только с сегодняшнего дня ты будешь вести себя подобающим образом, а не плести сети, как затрапезный “мужик”. И не позорь воровскую касту, а то лишишься своего очарования, как и яиц, без предупреждения! Тебе понятно?
И я, соглашаясь с ним, кивнул, так как понял, что игры закончились, а передо мной находится жестокий и крайне опасный “вор в законе” с погонялом “Ювелир”, о котором в преступном мире уже сложили легенды и который олицетворяет Закон в херсонской тюрьме.
Ведь несмотря на блеклый вид, на его счету числилось больше десяти трупов вожаков конкурирующих банд!
Казалось бы, мне следовало ожидать, что “Ювелир” постарается включить меня в свою команду, как закоренелого киллера, но , видимо, он имел на меня другие планы. решив использовать после завершения срока моей отсидки, или собирался более глубоко изучить черты моего характера, чтобы нащупать основные его достоинства и недостатки, с целью умелого манипулирования мной.
А пока я вольготно чувствовал себя, никого не задирая, что вполне удовлетворяло руководство тюрьмой, которое радовало такое поведение уголовника, которого можно было хоть к ранам прикладывать, хотя еще недавно он не вылазил из карцера…
В это время меня занимало совсем другое, так как жизнь заполнили душевные переживания, как только мне исполнилось 23 года, то есть к своему завершению подходил май 2003-го года.
Я уже был совсем не тем наивным юношей, каким себя помню в 17 лет, когда передо мной раскрывался новый мир, полный надежд и несбыточных желаний.
Жизнь среди преступников наложила свой своеобразный отпечаток на мой характер, а отсутствие в ней женщин лишало меня ее романтики в существовании, хотя назвать монахом было бы не совсем справедливо, так как к этому моменту я побывал в инитмных отношениях с тремя особами женского пола, что, конечного, для парня моей наружности и темперамента, было унизительно мало.
Я раньше не рассказывал об этом, но тогда, в первые дни пребывания в селе на уборке яблок, еще до драки с юными агрономами, я на сеновале таки лишил себя и мою подругу Майю Владыко невинности, хотя тут можно поспорить, кто был инициатором этого процесса.
К сожалению, в памяти от того совокупления остался только стойкий запах сена и жуткий привкус бурякового самогона, толкнувший нас в объятия друг к другу который преследовал меня затем долгие годы.
Второй дамой моего сердца стала сотрудница бухгалтерии колонии в должности старшего лейтенанта - крепкая тридцатилетняя бабенка с мощными бедрами и буферами пятого размера, которая запала на меня и уговорила “Буллита”
замолвить за нее словцо, а затем организовала свидание со мной в комнате для встреч с родственниками заключенных, которое затем повторялось с определенной периодичностью все время моего пребывания в колонии.
Бабенка была в полном соку, и я в процессе каждого свидания терял в весе не менее двух килограммов, почти также, как после полновесной тренировки перед ответственным соревнованием по борьбе без правил...
Третья дама подвернулась мне случайно на пересыльном пункте, по дороге в тюрьму. Она была заместителем начальника пересыльной тюрьмы, и, увидев меня, поинтересовалась, что это за херувим находится среди ЗЭКов, а узнав, воспылала ко мне страстью, будучи, видимо, психически неуравновешенной, с садистскими. наклонностями.
Одного свидания с ней в ее кабинете было достаточно для того, чтобы я понял, что такое страстная женщина, и часто ночами вспоминал разнузданные ласки, не знающие удержу, и громкие вопли, от которых у меня волосы вздымались дыбом…
О, как же эта дама была хороша в своей страсти ко мне, хотя, если честно, при встрече я бы ее не узнал...
Но к чему это я?
Да, вспомнил.
Со двора тюрьмы, а скорее с досок, на которых я загорал во время рабочего дня, прекрасно просматривался зал кросса телефонной станции, а также небольшая комнатка то ли диспетчера, то ли какого-то маленького начальника, большое окно которого во всю стену как раз находилось напротив моего лежбища.
С него я часами наблюдал за жизнью в чуждом мне мире и уже узнавал того или иного сотрудника станции, но больше интересовался, конечно, сотрудницами, которые на моих глазах входили в зал в легких летних платьях и переодевались в форменные, игривые халатики, подчеркивающие их фигурки с чудесными, выпуклыми формами, которые не могли оставить меня равнодушным.
Но больше всего меня интересовало большое окно в маленькую комнату, за которым находилась девушка, которая заполнила собой все мое существование.
Это была светловолосая красотка лет 25-ти, высокая, стройная, с фигурой модели, но достаточно большим бюстом и яркими, зовущими губами, а вот цвет глаз из-зе солидного расстояния я рассмотреть не смог, хотя, наверное, они были очень большими и голубыми, что делало бы представляемый мне портрет красотки совершенным.
Я спешил занять свой пост к ее появлению в окне, хотя это удавалось мне далеко не всегда из-за частых проверок, и тогда я считал день прожитым напрасно.
Но когда я успевал вовремя, то видел, как девушка неспешно, легкими движениями обнажалась, и наступал момент, когда она оставалась неглиже в одних туфлях на высоком каблуке и становилась перед зеркалом, рассматривая свою фигуру, а я замирал от восторга, не в силах отвести взгляд от ее тела, казавшегося мне совершенным.
Затем девушка одевала элегантный халатик на голое тело без белья, подпоясавшись в талии тонким ремешком и переодевалась в тапочки, становясь совсем домашней, после чего бралась за телефон, приступая к работе.
Так продолжалось в течение месяца, во время которого нелюбимыми мной становились все выходные дни, когда я не мог созерцать свою красавицу.
Прошел июнь, и наступил июль, но теперь меня начали преследовать страхи, что девушка уйдет в отпуск.
Точно не помню, но кажется в первой декаде июля 2003-го года, девушка подошла к открытому окну и неожиданно посмотрела в мою сторону, словно почувствовав мой пристальный взгляд, когда я устроился на своих досках и прилег загорать, раздевшись до спортивных трусов, подчеркивающих стройность моего крепкого, с рельефными мышцами и кубиками на животе тела, которым можно было гордиться.
Не знаю, что заставило меня поступить так, но под заинтересованным взглядом девушки я неожиданно поднялся на ноги и принял позу спортсмена, который участвует в соревнованиях по бодибилдингу, демонстрируя ей наиболее привлекательные черты своего тела....
Девушка неотрывно смотрела на меня, а затем восторженно захлопала в ладоши, показав руку с вытянутым вверх большим пальцем, выражая тем самым свое восхищение моим внешним видом.
Я глянул туда , куда она смотрела во все глаза, и буквально скатился с досок натягивая на себя брюки и арестантскую робу.
Я снова остался один на своих досках, не зная, радоваться ли мне заочному знакомству с прекрасной незнакомкой или ревновать к неожиданному сопернику.
Итак, поскольку в обыденной жизни он полагался только на “Ювелира”, то, оставшись без наставника, “Гном” потерялся и принял вовсе необдуманное решение покинуть тюрьму, совершив явно неподготовленный побег из нее и предложив сбежать за компанию еще двум примитивным арестантам без мозгов, соблазнив их разговорами о подруге в городе, добравшись до жилья которой в случае удачного побега, они получили бы пристанище и ксивы для дальнейшего передвижения по городу и вне его.
На следующее утро девушка моей мечты явилась на работу, как всегда, но перед тем, как раздеться, вытащила из сумочки мощный бинокль и навела на меня, так что мне, чтобы поддержать разворачивающуюся между нами игру, явно несущую сексуальный оттенок, не оставалось ничего другого, кроме как поддержать ее в начинаниях, и, встав во весь рост, приступить к исполнению своей роли бодибилдера.
Остальные горе-беглецы выскочили из кузова грузовика и бросились наутек, пытаясь скрыться на территории тюрьмы, а за ними бросились в погоню охранники, так что тюрьма на какое-то время превратилась на дистанцию кросса с препятствиями.
Уже через пару минут я наблюдал за трагическими событиями во дворе тюрьмы из окна больницы, благодаря Богу, что не замешкался на своих досках, на которых, если бы не моя фея, пребывал бы во сне и нарвался на большую неприятность.
Поделиться книгой: