Так же подробен был рассказ Ветрова о гибели матери и отца. Гольст отметил про себя, что Борис хорошо владеет речью — говорит ясно и литературно грамотно и что это начитанный, интеллигентный молодой человек.
— Как относился к Ларисе ваш отец? — спросил следователь.
— Папа любил ее, — просто ответил Ветров. — Правда, она не всегда была послушна, особенно в последнее время. Но папа всегда прощал Ларису. Их ссору перед исчезновением можно считать недоразумением.
— Александр Карпович никогда не бил дочь?
— Что вы! — искренне удивился Борис. — Чтобы папа поднял руку на Ларочку! Он был строг, это верно. Мог наказать — не пустить в кино или к подружке. Но ударить — ни за что! Уж если кто с ней дрался, так это я. — Ветров печально улыбнулся. — В детстве, конечно. Знаете, иной раз как допечет…
Нашлепаю, а через пять минут уже сидим в обнимку. Она плачет, мне жалко ее, маленькая ведь. — Борис тяжело вздохнул. — Не знаю, что бы я отдал, только бы еще раз погладить ее по голове, обнять…
— Скажите, у вашего отца были враги? — задал вопрос Гольст.
Вероятно, этот вопрос был для Ветрова неожиданным.
— Враги? — переспросил он и после некоторого размышления ответил: — Не знаю… Не думаю…
— Может быть, кто-то завидовал ему или затаил обиду за что-нибудь? — уточнил следователь.
— По-моему, таких людей не было, — сказал Ветров. — Папа — честнейший человек. Труженик. И если делал что-то для знакомых и даже малознакомых, то только хорошее. Все уважали его.
— А на работе? Среди подчиненных?
— Отец не очень любил делиться со мной тем, что происходило на фабрике.
А вот поговорить о политике, любимых книгах, кинофильмах — всегда пожалуйста…
Гольст попросил вспомнить, не слышал ли Борис перед тем, как в спальне раздались роковые выстрелы, подозрительного шума.
— Я спал, — ответил Борис. — Проснулся только после первого выстрела.
— А когда вбежали в комнату, не заметили, правильно ли висела занавеска, было ли закрыто окно?
— Мне было не до этого, — признался Борис. — Помню только, когда я толкнул дверь в спальню, то увидел темные пятна на подушках отца и матери… Вокруг головы…
— Как вы сумели разглядеть это?
— Через окно падал свет от фонаря на улице.
На вопрос следователя, что, по мнению Бориса, толкнуло отца на убийство жены и самоубийство, тот ответил:
— Исчезновение Ларисы. Отец ходил сам не свой. Это очень сильно подействовало на его психику…
Фабрика школьных учебных пособий, которой руководил покойный Ветров, ютилась на окраине города. Когда Гольст увидел неказистое двухэтажное здание, построенное, наверное, еще в прошлом веке, с темными стенами из красного кирпича и узкими окнами, он усомнился, тот ли адрес ему дали? Но сомнений не оставляла вывеска, подтверждающая, что это действительно фабрика.
Потом уже, в разговоре с новым директором, следователь узнал, что раньше здесь были мастерские, которыми заведовал Александр Карпович. Всеми правдами и неправдами он постепенно превратил мастерские в то, чем теперь является это предприятие.
Директор вздыхал и охал, что ему досталось тяжкое наследство. Производственная база никуда не годится, не хватает квалифицированных кадров, материалы приходится выбивать с боем.
— Только Ветров мог тянуть эту лямку 5
Директор знал Ветрова только понаслышке и мало что мог сообщить о покой ном.
Поразмыслив, Гольст решил поговорить с председателем группы народного контроля. Тот работал в полуподвальном помещении. В здании витали запахи масляной краски, свежей извести, свежераспиленного дерева. И все это вперемежку со столярным клеем и ацетоном.
Проходя мимо одной из комнат, следователь увидел, что там трудятся маляры. Внизу, в цокольном этаже, стоял сырой холод.
— Саранцев, — представился Гольсту мужчина лет тридцати пяти, в синем халате, надетом поверх телогрейки. Это и был председатель группы народного контроля. Несмотря на холод, он всегда был весел.
— Слава Богу, начали ремонт, — сообщил Саранцев следователю. — Новый крепко взялся за дело. И правильно. Перво-наперво надо создать людям условия на рабочих местах.
— Да, атмосфера у вас, прямо скажем, неуютная, — поежился следователь.
— Ничего! — оптимистично заявил Саранцев. — Это временно. Через неделю поднимемся наверх. Хоть и негоже плохо говорить о покойнике, но Ветров больше думал о том, как бы поуютнее оборудовать дачу в Быстрице, а не цеха…
— Приходилось воевать с ним? — спросил Гольст.
— Еще как! — вздохнул Саранцев. — Ладно, что теперь вспоминать. Нет человека…
— И все же я хотел бы поговорить именно о нем, — сказал следователь.
Они поднялись наверх, в пустую, только что отремонтированную комнату.
Поначалу Саранцев говорил неохотно
— Какой? — поинтересовался следователь.
— Сам-то Александр Карпович в огонь за каштанами не лез… Все норовил чужими руками… Например, каждый год посылал своего «мальчика» — так мы называли его прихлебателей — в командировку во Владивосток. На целых два месяца. За счет фабрики. И чем, вы думаете, занимался этот «мальчик»
на берегу Тихого океана? — спросил Саранцев и сам же ответил: — Фотографировал. На пляже. Привозил выручку до пяти тысяч. Куш, конечно, делил пополам с Ветровым.
— Как вы узнали это?
— Узнали, — усмехнулся Саранцев. — Помимо проезда, командировочных, материал тоже был наш фабричный. Фотобумага и прочее…
Вскрывала группа народного контроля и другие «художества» прежнего директора.
— Ну и что же вы предпринимали? — задал вопрос следователь.
— Ставился вопрос…
— Результаты были?
— А как же, — снова усмехнулся Саранцев. — Я получил выговор. У Ветрова была рука где надо…
«Честнейший человек», — вспомнил Гольст слова Бориса, сказанные об отце. Неужели близкие не знали, откуда дача, дорогие мебельные гарнитуры, деньги на «Волгу»? Или Александр Карпович, как Янус, имел два лица: на службе — одно, а дома — другое?
То, что у Ветрова были доходы помимо зарплаты, следователь заподозрил, когда выяснил, какой оклад у директора фабрики. На трудовые деньги он не мог построить такой коттедж, который красовался в Быстрице на участке Ветровых, кстати, самом большом в поселке. Какими же чарами окутал Александр Карпович местные власти, чтобы получить лишние сотки? Эго тоже предстояло выяснить.
Гольст побеседовал еще с несколькими работниками фабрики. Самое удивительное заключалось в том, что почти все хвалили Ветрова. Однако в похвалах умершему директору слышался один мотив: сам умел жить и другим давал.
Например, когда не шел план, Александр Карпович знал, где можно надавить в верхах. Задание корректировали, и в результате коллектив получал премию.
Ветров покупал уважение и авторитет копейкой, полученной обманом, очковтирательством. Короче говоря, ореол «честнейшего и уважаемого» постепенно исчезал.
Как только Гольст попытался выяснить, не замечали ли сослуживцы у покойного директора признаков психической болезни, все таращили глаза: нормальный, жизнелюбивый человек и весьма себе на уме. Какая уж там шизофрения.
Врач из фабричного медпункта тоже была удивлена тем, что следователь интересуется психическим состоянием Ветрова. Единственное, с чем обращался он в медпункт раза два-три за все время своего директорствования, — с просьбой измерить давление, которое у него было чуть повышено. Это наблюдается иногда у многих в его возрасте — понервничал, вот и подскочило.
Откуда же диагноз, поставленный в Свердловской психиатрической больнице в 1943 году? Шизофрения — не насморк. Она не проходит. Тем более если не лечиться. Но Ветров не состоял на учете у психиатра и не лечился.
Все это насторожило следователя.
…Бобринские в Быстрице не были дачниками, они жили там постоянно и задолго до того, как поселок оброс дачами. Когда-то здесь разбросанно стояло лишь несколько скромных домиков.
Жилища старожилов резко отличались от появившихся позже коттеджей горожан, приезжающих отдыхать на лоно природы только в теплые месяцы. На зиму почти все дачи запирались.
Анастасия Петровна Бобринская не работала — из-за травмы ноги она имела инвалидность третьей группы и получала скромную пенсию. Муж «крутил»
кино в клубе, то есть был киномехаником. Когда Ветровы отстроили дом в Быстрице, Анастасия Петровна подрядилась в летние месяцы убираться на их даче, а зимой приглядывать за ней.
Гольст решил побеседовать с Бобринской, надеясь, что она, как человек, часто бывавший в доме Ветровых, может сообщить интересующие следствие факты.
Анастасия Петровна заметно хромала. Была она несловоохотлива, так что пришлось потрудиться, чтобы разговорить ее.
— Александр Карпович был хозяйственный мужик, — сказала она о Ветрове.
— Что хошь умел достать. Не то что мой лопух… Крышу уж давно менять надо, все железо проржавело…
А Ветров покрыл дачу черепицей. Двести лет стоять будет. И красотища какая! Я девчонкой в Прибалтике была, так там домики — что твои игрушки. А почему? Черепица…
Дача Ветровых, которую следователь видел из окон дома Бобринских — напротив, через улицу, действительно выглядела очень солидно.
— Правда, Александр Карпыч цену копейке знал. Прижимистый был… У них в доме строгий порядок: что заслужил, то и получай.
— В каком смысле? — не понял Гольст.
— Приучал детей к строгости и труду. К примеру, надобно забор покрасить.
Другой бы со стороны нанял. А Ветров говорит сыну: хошь, мол, заработать — вот тебе краска, вот кисть. Кончил красить — получай заработанное…
— Вы хотите сказать, что Борис выполнял дома работу за деньги? — уточнил следователь.
— Ну да, — подтвердила Бобринская. — Вскопал огород — денежки на стол. У их, как говорится, все было на хозрасчете. Тряпку просто так не выбросят. Но это уже жадность, я так мыслю. Особенно Надежда Федоровна отличалась. Мы даже раза два поцапались с ней
— Из-за чего?
— Да ладно, — отмахнулась Анастасия Петровна. — Что уж вспоминать…
— И все же? — настаивал Гольст.
— Обидно, — с горечью проговорила Бобринская. — Я уж у их старалась, как говорится, не за страх, а за совесть.
Драишь полы, стекла — чтоб ни пылинки… Думаете, с моей ногой это просто? Пришла я однажды к Надежде Федоровне за месячным расчетом. Дала она деньги. Смотрю, пятерки не хватает. Я этак культурно, вежливо говорю:
«Вы, Надежда Федоровна, наверное, обсчитались». А она: «Нет, мол, милая, все правильно. Забыла, что дала для твоей Фай Ларочкино платье?» Поверите, товарищ следователь, я чуть не села. Лариса из платья того выросла. Да и не просила я платье это. На что оно?
Надежда Федоровна сама мне сунула.
Ладно, думаю, пятеркой не озолочусь, нехай у Надежды Федоровны совесть заговорит… Правда, не сдержалась, пристыдила ее. Она отвечает: ежели не хочешь у нас работать, так и скажи. Ну, я и ляпнула: да, не хочу! Поцапались мы и разошлись. Дня через три Александр Карпович пожаловал. Нечего, мол, дуться, приходи, как прежде. Я уж остыла. Помирились. Но пятерку она так и зажил и л а…
— Давно это было? — спросил следователь.
— Года два назад. А этим летом?..
Валялся около сарая Ветровых кирпич — половинки, четвертинки. Остатки. Борис вывез за ограду, за деньги опять же.
Мой, — так называла Бобринская мужа, — говорит Карпычу: сосед, можно взять кирпич? Нам аккурат надо было пристройку чинить. Ветров говорит:
бери, коли надо. Ага. Перетаскали, починили пристройку. Потом дает мне Карпыч расчет за месяц. Гляжу, опять пятерки не хватает. Надежды Федоровны как раз не было, она цветы продавать поехала в город. Спрашиваю: где пятерка? Ветров говорит: кирпич брали? Брали. Я ему: так ведь бой, вам все равно не нужен. А он на полном серьезе: раз вам нужен, значит, платить надо.
Не у нас, так в другом месте купили бы.
И пошло-поехало… Целую лекцию мне прочитал, что каждая вещь свою цену имеет. Ну, плюнула я, повернулась и ушла. Мой как узнал, тут же к Ветровым побег. Чуть не до драки дошло…
Но куда ему с двоими? Борис за отца вступился. Я решила: все, ноги моей больше у них не будет. После той ссоры не ходила убирать.
— А это когда случилось?
— Да за неделю до пропажи Ларисы, — Бобринская вздохнула. — Вот сейчас все думаю: и чего мы так не бережем хорошее в жизни? Ну, поругались. Из-за чего? Из-за какой-то пятерки. А теперь их уж нет… Я их, конечно, не осуждаю сейчас. Плохо, что сынка воспитали по-своему…
— А Ларису?
— Ларочка была золото, — растроганно протянула Анастасия Петровна. — Ласковая, добрейшая душа. Дружила с моей Фаей. То пирожок принесет, то шоколадку. Всем делилась. Надежда Федоровна недовольна была, сколько раз отчитывала Ларису.
Нет, говорит, в дом, так ты из дома…
Может, Ларочка поэтому и убегла? — Анастасия Петровна жалобно посмотрела на следователя. — Сердечко хорошее было у девочки. Сколько раз она плакала вот тут, — хозяйка показала на старенький диван.
Гольст попросил Бобринскую вспомнить о событиях в ночь на первое сентября. Та рассказала, как в половине четвертого к ним прибежала невеста Бориса с охотничьим ружьем и сообщила о трагедии в доме Ветровых.
— Я в первый раз пошла в ихний дом после ссоры. Борис ходит по дому в одних трусах и майке. А что было в спальне — ужас! — Анастасия Петровна передернула плечами. — Я месяц после этого спать не могла…
— Вы слышали выстрелы?
— А как же! Очень даже хорошо слышала.
— А не можете сказать, сколько времени прошло между первым и вторым выстрелами?
Поделиться книгой: