Через метров пятьдесят я уже ничего не видел и не слышал. Бежал.

Да какой там бежал. Сунулся, как бульдозер раздвигая снег, винтовка стала такой тяжёлой, что я не мог уже её удерживать в горизонтальном положении, пот заливал глаза, лился по спине и ниже живота в пах.

Наконец мы у рубежа. Громовиков стоял разгоряченный, улыбался. Мы не ожидали от него такой прыти.

– Ну что, Калинин, попробовал и я.

– Извините, товарищ старший лейтенант.

– На этот раз прощаю. А в следующий раз на цементе будешь "сучить".

Калинин стоял, не зная куда деться. Как я узнал позже, этот Калинин, по образованию техник-механик, командуя взводом землеройной техники, напился самогона, показалось мало, сел на самый большой в СССР бульдозер, и покатил через Северск в село, оставшееся в зоне, за бормотухой. Его не могли остановить. Патруль бежал за ним, а он на полном газу, сколько мог выжать, удирал от них, пока, не справившись управлением не въехал в какой-то сарай. И оказался на разгрузке цемента. Дальнейшей судьбы его я не знаю. У меня только сохранилась фотография с его изображением и надписью: "Голосует курсант Калинин", снятая с того стенда.

Кто-то бухнулся в снег.

– Встать! В две шеренги становись! Проверьте себя, у кого остались гранаты.

Гранаты были не использованы почти у всех.

– Приказ не выполнен, противник не уничтожен, все убиты. Убитые, на ле-е-во! В расположение части бегом марш!

Я посмотрел на ребят. Со всех разгорячённых лиц валил пар. Бежать не было никаких сил. Света белого не видя, добежали до казармы.

Взводный нам дал час отдыха. Я разделся, снял нижнее бельё, выкрутил из него пот и повесил на горячий радиатор. Во всех казармах было паровое отопление. Радиаторы были горячее ста градусов, и от нашего белья шёл пар так, что в казарме стало нечем дышать, а запах…

Уверяю вас, что в конюшне приятней.

В свободное от занятий время, по вечерам, мы собирались в вестибюле клуба, играли в пинг-понг, бильярд, читали журналы. По выходным дням нам привозили кинофильмы.

Любил к нам приезжать в такие часы командир дивизии полковник Примин. Обычно он вставлял себе, взамен отсутствующего, стеклянный глаз, но в сильные морозы одевал повязку. Но у Примина были странные причуды, доходящие до самодурства. Так он любил приезжать на белой служебной "Волге" к нам в часть, и буквально с порога раздавал "подарки" за мелкие нарушения, меча громы и молнии. Потом вокруг себя, в вестибюле клуба, собирал сержантов, солдат и офицеров и рассказывал нам байки о войне, довольно интересные. Потом, вдруг, говорил как Манилов: "А не сыграть ли нам в шашки?". (Или в бильярд).

В обе игры он играл плохо, но, когда выигрывал, радовался, как ребёнок, а когда проигрывал, то злился и после третьего проигрыша швырял кий или шашки, как Ноздрёв, и уезжал. Правда, это случалось редко: я заметил, что офицеры ему специально проигрывают, вызывая тем самым его благодушное настроение.

Иногда он говорил: "А ну-ка, где наш "Мастер спорта СССР". Меня звали, и он предлагал мне сыграть в бильярд, в который я, вообще, не умел играть и после выигрыша надо мной он подтрунивал: "Тоже мне мастер спорта. Не знаю как тебе его присвоили". И был доволен своим выигрышем. А потом предлагал мне играть в шашки, где я был сильнее, и он, проигравши, пару раз уезжал с испорченным настроением. Я не приучен был специально проигрывать, и офицеры не любили, когда я у него выигрываю, тем более, что я поднаторел и в бильярде и стал иногда у него тоже выигрывать. Они толкали меня под столом ногами, но я делал вид, что не понимаю. И когда он приезжал, мне говорили, чтобы я не высовывался, а ему на вопрос, где мастер спорта, говорили, что я в наряде.

В один из вечеров он зашёл неожиданно в вестибюль, когда мы смотрели телевизор, показав жестом чтобы мы продолжали сидеть. По телеку показывали оперу Чайковского "Пиковая дама".Помолчав несколько секунд, Прмин произнёс:

– Пиковая дама.

Для меня это было открытием. Я до этого видел в нём только солдата, даже солдафона, а он и оперную музыку знает. Позже я убеждался не раз в своей жизни, что внешне грубый человек может иметь тонкую душевную конституцию и наоборот, жлоб прикидывающийся интеллигентом, остаётся жлобом. В этот раз Примин снял белый полушубок и папаху, дождался окончания оперы и затеял разговор..

Сначала спросил у солдат, как кормят, нет ли жалоб? Потом стал рассказывать о войне. Рассказчиком он был интересным, а мы были внимательными слушателями.. Я запомнил несколько его рассказов, которые поразили меня своими откровениями, которых тогда ещё цензура в печать не пропускала. Его рассказы попытаюсь передать так, как он их преподносил нам:

– В сорок первом году я был командиром эскадрона в кавалерийском полку. Немец двинул на нас такую мощь, что мы не ожидали. Танки двинули они на необученных воевать против них, да и не имеющих техники и нормального оружия, войска. Ну и драпанули мы. Потом в Москве какой-то умник придумал кавалерийскую противотанковую тактику . Когда пойдут танки мы, кавалерия, сидим в укрытии. Наша пехота первая их встречает, а когда немцы пройдут через наши окопы, мы выскакиваем из укрытия или из леса, если он был, с противотанковыми гранатами, скачем на танки, забрасываем их гранатами, а потом шашками рубим пехоту, как капусту, – и жестами Примин показывает, как рубить шашкой.

– Товарищ, полковник, так от противотанковой гранаты погибнет и тот кто бросал.

– Кто тогда об этом думал? Кинули мой эскадрон под Киевом на танки. А немцы из пулемётов, которые в танках, стали нас косить.

Половина эскадрона полегла на полпути. Остальные добрались до танков. Три танка уничтожили, а эскадрона моего не стало. В строю осталось только несколько человек. За три танка я положил эскадрон.

И начальство это считало успехом. И под Москвой такая тактика была.

Эх, ма!

Примин замолкает, достаёт платок откашливается, вытирает пот с лица. Видно, что трудно ему говорить. Кто-то спрашивает:

– И как вы без эскадрона?

– Это интересный вопрос. Вызвали меня в штаб армии. Там принял меня комкор, (звание такое генеральское было). Встретил меня со словами:

– А ты герой, Примин.

– Какой там герой, эскадрон положил.

– Ну, эскадрон не ты положил, а немец. И эскадрон ещё будет. А сейчас получи приказ, о назначении тебя командиром полка. Правда ни людей, ни лощадей у тебя нет. За пополнением поедешь на Кубань. Мы хоть и покончили с казачеством как классом, но они живучи. А потом есть ещё не старые казачки, что в гражданскую воевали. Короче.

Возьми с собой младших командиров и вперёд. На месте свяжешься с военкоматом, они тебе помогут. Их уже из Москвы предупредили.

– Приехал я на Кубань В военкомате говорят, что дать им мне некого. Единственный резерв старички и комиссованные. Тут вчера один приходил беспалый, так он ему велел погодить. Одна надежда на добровольцев. Поехали мы по станицам. Выбрал я большую. Собрали сход. Народу пришло – вся станица. Старики, бабы, дети. Попросили меня рассказать что гам на войне. Я рассказывал, то что есть и призвал записываться добровольцев. Стране сегодня нужны кавалеристы.

Надо подсобить Красной Армии. Но предупреждаю, что сегодня война не та. Танки, самолёты, машины, и не всякий устоит против такой силищи.

Вышел из толпы казак с Георгием и орденом Красного Знамени на груди, и молвил.

– Та що вы цього трэпла, хлопци, слухаетэ. Танкы, литакы. Налякав нас дуже. И кажысь я всрався, – и пощупал себя за штаны. Станица захохотала.

– А Вы и на наший мови можэтэ, товарышу полковнык? -спросил кто-то.

– Я у кубанских казачков научился. И призвал тот орденоносец записываться в добровольцы. Фамилия у него смешная была – Дышло.

Воевал он лихо. Два года со мной воевал. В сорок третьем, под Ростовом его пулемётом скосило.

Опять замолчал Примин, молчали и мы.

– Расскажите дальше, товарищ полковник, интересно.

– Ну, если интересно, слушайте. Записалось в той станице человек двести пятьдесят. Я рад такому успеху. Мои командиры тоже набрали много народу. Большинство со своими лошадьми и даже саблями. Человек двадцать с двустволками. Казачью форму одели, газыри, кубанки, бурки. Почти все умеют фехтовать. Но что-то мне было неспокойно.

Видел я их беспокойную, и какую-то нервную, показную весёлость.

Первую ночь заночевали в степи. Казакам не в первой..

("… а казаку бурка во поле станица, а казаку бурка во поле постель.")

Розенбаум – "Казачья песня")

– Утром подъём, и нет моих казачков, усрались. (Я вспомнил, как я сбежал с операции.)

Осталось только несколько человек, учитель школьный в очках, Сатаневич Яков Соломонович, я его писарем взял, хотя он и в строй просился. На днях письмо от него получил из той же станицы. На лето к себе приглашает. В той станице ещё несколько моих казаков живут, на недельку съезжу повидаюсь. А то нас всё меньше. Ну ладно, курсанты, вам спать пора.. В следующий раз дорасскажу.

Това-а-рищ полковник-, канючим мы,- у нас ещё пятнадцать минут есть, расскажите. Чё, так и не вернулись?

Примин встал. Встали и мы. Он, уже одеваясь:

– Вернулись. Куда им деться. Вернулись и мы. Пошли по домам с милиционером. Объяснили, что они зачислены, по их же желанию в Красную армию, и теперь их ждёт суд трибунала, как дезертиров и трусов. А главное позор.. Казаку позор и обвинение в трусости хуже смерти. И воевали добрэ. Если бы не это ранение, – показал на глаз, я с ними до Берлина бы дошёл. А так пришлось после ранения воевать уже с другими. До свидания.

– До свидания, товарищ полковник.

В другой раз он начал свой рассказ со слов:

– Эх ребята, если бы не водка и не бабы, мы бы были в Берлине ещё в сорок третьем..

– А причём водка, товарищ полковник?

– При том, что и немцы знали пристрастие нашего брата к выпивке.

Оставляли на станции, вроде нечаянно, цистерну со спиртом. Наши войска возьмут стацию или целый город, перепьются и спят, как сурки.

Ещё хуже, когда оставляли древесный спирт. От него просто умирали или слепли. Немец их голыми руками брал.

Ведь советским войскам приходилось оставить станцию.

Я у себя в полку и потом в дивизии завёл такой порядок, что первым делом на станции и в городе проверяли цистерны и все другие ёмкости, нет ли в них спирта и, если находили, выставляли часовых или выливали спирт. Да, не выпивали, а выливали. Вот тебе хи-хи.

Благодаря этому многие живы остались.

Но, к сожалению, пили не только солдаты. Осенью сорок третьего получил я приказ высоту взять. А на ней мощное укрепление было. Мне в штабе сказали, что разведали хорошо и на высоте только винтовочки.

Для нас позиция была не очень удобная, и я после артподготовки послал в бой два эскадрона. Немцы их подпустили довольно близко, а потом открыли шквальный огонь. Много полегло тогда ребят. Я на коня и в штаб дивизии. А там два генерала пьяных в стельку сидят в обнимку и песни поют. Я доложил, что немец косит нас, эскадрон целый уложил. А командир дивизии, сволочь, достал пистолет и кричит, что меня сейчас пристрелит или позже, если я приказ не выполню. Трусом обозвал. Я в полк. В запале: "По коням, за мной". Конь у меня был лихой, орловец, Артур имя его было, вынес меня на высоту, а под ним мина взорвалась. Коня наповал, а мне ногу осколком в мякоть, правда, ранило и в голову осколок попал. Я сознание потерял, и спасибо моим ребятам, быстро меня в медсанбат. Врачи еле спасли. Высоту мы ту взяли, но дорогой ценой. Орден "Отечественной войны" и за ранение и за ту высоту получил А высота, я в прошлом году на ней был, так, бугорок. А ты говоришь, причем водка.

Рассказал нам полковник и ещё одну историю, до глубины потрясшую меня. Наверное, где-то в военных архивах она лежит за семью печатями, но вряд ли когда будет опубликована.

– Я после госпиталя вернулся в строй. Мы уже во всю гнали немцев.

Мой полк вырвался вперёд и занял город (Примин назвал город, но я не помню какой)

Наш рейд был настолько стремительным, что немцы не успели оказать сопротивления. А гарнизон там был большой. Больше чем две тысячи человек у нас в плену оказалось. Город имел важное значение и немцы очухавшись, решили нас окружить. Мы далеко оторвались от своих и подкрепления не ждали. Пришлось нам отступить. Вооружение их крупное пушки, машины, танкетки, мы взорвали, а стрелковое оружие, сколько могли, столько взяли с собой. Ну а куда пленных девать? Отпустить?

Завтра они против нас опять воевать будут, а меня самого за это расстреляют. Взять их с собой мы не могли. Не ушли бы от преследования. Я принял решение уничтожить их. Загнали их в балку, установили с четырёх сторон их же пулемёты и строчили их до последнего шевелящегося. Вот тогда я впервые увидел, что такое "кровь рекой" Она действительно текла рекой. За ту операцию меня наградили боевиком вот этим, – и показал на орден "Красного Знамени".

– Наградили не за пленных, а за взятие города.

Он замолчал, а я представил ту страшную картину расправы над пленными и спросил по глупости своей:

– Так Вы военный преступник? – и сам испугался своего вопроса.

К моему удивлению, полковник внимательно посмотрел на меня и, покачав головой, задумчиво ответил:

– Эх, Отя-а-н. Победителей не судят. А та река мне и сейчас, иногда снится.

Он резко встал, оделся и не прощаясь, вышел.

К нам в часть довольно часто приезжали всевозможные лекторы с докладами то о семилетке (Хрущёв решил за семь лет догнать Америку), то о международном положении (В Берлине был "поджигатель войны" Вили Брандт, а в Боне и в Вашингтоне такие же плохие Аденауэр и Эйзенхауэр и т. д.). Лекции были скучными, длились не меньше часа, и пока лектор читал, уставившись носом в бумаги, солдаты, сидя в тёплом зале, засыпали.

Сержанты ходили по проходам и будили спящих. Они и сами с удовольствием поспали бы. Когда такой лектор приехал, я был дежурным по КПП и пошёл в туалет. На одном из очков сидел, снявши штаны, солдат. Другой солдат с ломом сбивал наледи. Он расстегнул бушлат и на его груди качался на подвеске "Орден Ленина". Обычно туалет убирают как наказание. Я ему сказал:

– Не стыдно тебе позорить Ленина? Снял бы на время уборки орден, – на что он мне резонно ответил:

– А пусть меня не посылают убирать говно.

Зимой часто приходится бегать в туалет, и я минут через сорок опять туда забежал.

Там в той же позе сидел тот же солдат. Я его спросил:

– Что, живот прихватило?

– Та не, просто я на лекцию не хочу идти.

Я долго смеялся, представляя, как мы мучились на этих лекциях, а этот солдатик нашёл подобный выход из положения, рискуя отморозить себе то, что ещё могло пригодиться. Правда, в тот день было не очень морозно.

А теперь я хочу рассказать о том поступке, который я совершил в этой части и который не даёт мне покоя всю жизнь, потому, что два человека, которых я уважал и хотел сделать им добро, выручить, думают обо мне, как о подлеце. Я, казалось бы, должен отмаливать этот грех, но я греха, видит Бог, не совершал. Я всегда волнуюсь, когда вспоминаю этот поступок. Хочу найти для себя выход из той ситуации, в которую попал. Но не нахожу. Может кто-то из моих читателей найдёт для меня, тогдашнего, выход из положения? Итак, всё по порядку.

Были у нас в части два человека. Сержант Николаев, секретарь комсомольской организации учебной роты, симпатичный парень, и старший сержант Чибирёв, секретарь комсомольской организации части.

Оба были хорошими парнями. Я ещё тогда был курсантом и не мог с ними общаться на равных, но иногда приходилось по службе. Я их уважал и они ко мне нормально относились, без всяких предвзятостей. Служба их шла хорошо, оба вступили в кандидаты партии. Чибирёв был уже членом партии, но, как секретарь комсомольской организации, был членом ВЛКСМ, а попросту комсомольцем. Эти ребята были в городе по делам службы (увольнительных в Северске не было), зашли в какую-то столовую и взяли по кружке пива. И здесь их застукал патруль. Мы знаем, какой противник алкоголя был Примин, и над ними нависло тяжёлое наказание.

Ни в одном Уставе того времени не указывалось на то, что солдат не имел права выпить сто грамм водки или кружку пива. Сержант или старшина срочной службы не приравнивался к ефрейтору сверхсрочнику, у которого было больше прав, хотя по закону все люди в СССР имели равные права. Никогда, ни в одном документе военнослужащий не наказывался за распитие спиртных напитков, тем более пива.

Находились другие причины для наказания, вроде самовольной отлучки из части и т.д. ,

Вдруг, ещё днём, поступила команда всем зайти в клуб и занять места в зале. Места в зале занимаются повзводно. Зашёл со своим взводом и я. Только мы уселись, прибежал посыльный и вызвал меня опять срочно, бегом в казарму. Я побежал. В комнате для сержантов сидело несколько офицеров, и обратился ко мне старший лейтенант Кислицин, которого я недолюбливал за косноязычие. Он например говорил: "Скотину с паразитом в больницу положил". Это значило, что он жену с ребёнком положил в больницу. Он мне сказал, что сейчас будет комсомольское собрание и мне оказано доверие выступить первым, и первым предложить наказание, которое заслужили два пьяницы.

Наказание будет самым суровым: исключение из комсомола. И это должен предложить я. А если их исключат из комсомола, их сегодня вечером исключат из партии, завтра разжалуют в рядовые и отправят разгружать цемент. Такое указание дал полковник Примин. Я дал согласие выступить и когда шёл в клуб понял на что меня толкают, и какую подлянку я согласился сделать. Я подумал вернуться и отказаться, но тогда я нагнету на себя гнев командования, а они найдут другого на первое выступление. На больших собраниях, как правило, проходит при голосовании первое предложение, и тогда обоим парням грозит цемент, а хуже не бывает. Больше того, исключение из комсомола и партии ставит крест на их дальнейшую карьеру. Это как в средние века преступникам на лбу выжигали клеймо. Так я тогда думал. И я решил изменить своё предложение. Будь что будет. Ну буду я виноват перед командованием, меня за это на цемент не пошлют, а ребятам я попробую облегчить судьбу. Я никому об этом из своих сослуживцев не успел сказать, потому что, как только я вошёл в клуб, сразу началось собрание и меня вызвали на сцену.

Я сделал вступительное слово, в котором привёл, как пример, футболиста Стрельцова которого пьянка и "звёздная болезнь" довела до тюрьмы, а затем внёс предложение обоим "нехорошим" ребятам, ставшим на путь пьянства, объявить по строгому выговору, без занесения в учётную карточку. Что тут началось. На трибуну выходили один на одним офицеры и говорили, что это наказание для них очень мягкое, что Отян, видимо, сам на грани "звёздной болезни" и поэтому вынес такое предложение, и что пьянству бой и т.д. Поставили вопрос на голосование, причём первым предложением представили вопрос об исключении. Но тут встал Володя Лукашенко из нашего взвода, (бывший шахтёр) и сказал, что ставить на голосование нужно в порядке поступлений предложений. Ведущие собрание его не захотели даже слушать. Поставили вопрос об исключении из комсомола. В зале не поднялось ни одной руки. Вскочил замполит и начал всех убеждать, что надо их исключить, им не место в передовых рядах советской молодёжи.

Опять поставили вопрос об исключении. Несколько человек подняли руки, но когда начали считать, весь зал обернулся поглядеть на них, и они быстро опустили руки. Один сержант Ференец продолжал держать.

Это был уже бунт, неслыханный в те времена, но была тогда уже хрущевская оттепель и в воздухе только чуть-чуть запахло демократией. Как потом убедились, только запахло.

Голосовали и по другим, более жёстким предложениям чем моё, но прошло моё, как самое мягкое. Собрание закрыли. Солдаты и сержанты расходились, шумно обговаривая прошедшее собрание, офицеры молча. На выходе стоял ст. лейтенант Кислицин. Я хотел пройти мимо, но он отозвал меня в сторону и зашипел в мой адрес угрозы. Именно зашипел, потому что не мог говорить громко. Я ничего не ответил.

В тот же день состоялось партсобрание, где они получили тоже по простому выговору. Мне потом рассказали, что собрание прошло примерно так же, как и комсомольское. Наутро обоих виновников этих собраний отправили в строительные части, сохранив им воинские звания, что давало им возможность нормально продолжать службу.

Только перед уходом сержант Николаев мне сказал:

– Что мы, Отян тебе плохого сделали, что ты так выступил. Неужели ты никогда не пил пиво или водку? И тебе не совестно?