Он был командиром корабля Ан-24, осуществлявшего пассажирские и грузовые перевозки, учил курсантов в ШВЛП, КВЛУГА и ГЛАУ, но утверждает, что самыми трудными были…авиахимработы. Это наиболее сложный тип полета, связанный с малыми высотами. К примеру, свеклу необходимо опрыскивать с высоты не более пяти метров. И однажды мальчишки едва не забросили палку в винт самолета. Отказывал двигатель на высоте 50 метров, когда на размышление было не более семи секунд, но удалось посадить машину на поле между копнами. Так что экстремальных ситуаций хватало. Помогали опыт и реакция, приобретенные в спорте.

С летной работы Павла Алексеевича списали в 60 лет, но еще некоторое время он трудился в родной ГЛАУ в тренажерном центре, был заместителем директора музея. И хотя на здоровье он никогда не жаловался и летную комиссию проходил с первого раза, годы взяли свое. К сожалению, напряжение сил и невероятные нагрузки сломили стойкий организм этого мужественного человека, и два года назад

Павел Алексеевич стал инвалидом.

Но он по-прежнему бодр и не теряет оптимизма. Вспоминает, как был строгим, но объективным судьей на соревнованиях парашютистов. Как в молодости занимался боксом и даже имел второй взрослый разряд. Как в детстве участвовал в скачках. Болеет за братьев Кличко и радуется успехам Андрея Шевченко. Правда, немного обижается, что тяжелый труд авиаторов не всегда оценивается по заслугам. А еще мечтает, что сможет дождаться и получить обещанную государством и столь необходимую машину с ручным управлением.

Может, хотя бы к 80-летнему юбилею, который Павел Алексеевич

Банников отметит в этом году, мечта ветерана войны и спорта осуществится…

Юрий Илючек, "УЦ".

Другим пилотом – инструктором парашютистом был Георгий Николаевич

Курылёв. Ему в началё пятидесятых было уже за 40. Небольшого роста, толстенький, подвижный, всегда весёлый, общительный, любивший гульнуть, он всегда имел идеи коммерческого и авантюристического плана, на которых, как правило, прогорал, но потом весело о них рассказывал.

На фронте он не был, летал во время войны лётчиком связи. И однажды утром, проснувшись после крепкого сна, глянул на часы и ахнул. Уже целый час, как он должен был быть на работе. По тем временам за опоздание шли под суд. А это штрафбат, фронт и вину нужно искупить кровью.

Как выход, нужен был больничный лист. Побежал к зубному врачу:

– Срочно рви зуб!

– Так он же у тебя здоровый.

– Рви, я заплачу.

Подвязавши платком челюсть, уже натурально охая и ахая, пошел на аэродром, а часовой его не пускает и всё закрыто.

– ВЫХОДНОЙ сегодня, товарищ младший лейтенант.

Тогда же, во время войны, колоссальным дефицитом была соль.

Узнав, что где-то в Оренбургской, тогда Чкаловской области, есть соляные карьеры, он узнал координаты, и после того, как отвёз на своём "ПО-2 " -"Кукурузнике" почту, на обратном пути отклонился от маршрута, рискуя уже за дело попасть под трибунал. С трудом найдя какую-то гору, приземлился, подрулил, взял подготовленные заранее мешок и лопату, и пошёл к горе. Гора была блестящая и высокая. По его рассказу- такая высокая, что поднимешь голову- шапка падает.

Лизнул. Соль! Но взять её было невозможно. Уж шибко твёрдая была гора. Взявши в самолёте какой-то инструмент наковырял с полкило соли, и улетел на базу, уже вечерело. Потом на несколько дней был отстранён за "вынужденную посадку" от полётов. Писал рапорта. А писать он не любил страшно. Жора, так его все называли, сам признавался, что ему легче яму в два метра выкопать, чем написать страничку. А яму, он добавлял, для того, кто меня писать заставляет.

Поэтому, когда надо ему было что-то писать, за него писал кто-то, чаще всего спортсмен. В общем, не получилось у "Жоры" разбогатеть.

Эти байки он сам мне рассказывал, поэтому ручаюсь за их

"достоверность".

А вот то, что он, работая в Кировограде, оформил себе лётную пенсию в Знаменке, он не распространялся до тех пор, пока его не разоблачили.. Обошлось, кажется, без суда, но всю полученную сумму пришлось возвращать.

О приключениях Курылёва, можно говорить без конца, но я ещё остановлюсь только на некоторых.

Лётчик на самолётё ПО-2 он был замечательный. Помню, за ним был закреплён самолёт серебристого цвета, или как сейчас говорят,

"металик" за N 10. Так он в отсутствие начальства любил даже лихачить. Прекрасно чувствуя самолёт, на взлёте, сразу же после отрыва колёс от земли, закладывал вираж, чуть ли не касаясь крылом земли, и уходил в небо. Красивое, чёрт возьми, было зрелище. А однажды, на площадке вне аэродрома, один из лётчиков совершил грубую посадку. Самолёты были старыё. и от такой посадки отвалилось крыло.

Так Курылёв привязал крыло проволокой (ПО-2!!!), и километров 20 летел до своего аэродрома.

Но вот аэроклуб получил новую технику: самолёт ЯК-12! На борт брали сразу троих парашютистов. КЛАСС! Но тут Жору ждало разочарование. Если ПО- 2 не имел никакой связи с землёй, и пилот в нём был сам себе хозяин, или, как говорил Жора, Бог, царь и вышкварка в масле, то в ЯК-12 стояла радиостанция и надо было поддерживать постоянную связь с землёй. ВОТ ЭТО ЕМУ СТРАШНО МЕШАЛО.

Он нервничал, из-за этого ничего не мог разобрать, и если с ним летели опытные спортсмены, снимал шлемофон и говорил: "Возьми эту говорящую шапку, и скажи мне, что они там говорят."

После выхода на пенсию Георгий Николаевич переехал жить куда-то под Киев, и связь с ним, практически, была утеряна.

Говорили, что он устроился работать кассиром в каком-то совхозе, получил в банке деньги, вёз их в совхоз, на него напали бандиты, избили, забрали деньги, и он вскорости умер.

Начальником штаба в аэроклубе был человек с интересной фамилией -

Зюзя. Он имел Республиканскую категорию спортивного судьи и возглавил судейство, когда Банников собрался бить мировой рекорд на точность приземления с высоты, насколько я помню, 1000 метров. П.А. находился тогда в прекрасной спортивной форме, был членом сборной команды СССР, и к неудовольствию спортсменов больше отсутствовал в клубе, чем присутствовал, а его присутствие нужно нам было для повышения своего мастерства, так как передача опыта, это очень много значит. Я только начал осваивать свободное падение, и приставал к

П.А. с расспросами, а главное, просил инструкторов поднимать меня всё выше для выполнения всё больших задержек в раскрытии парашюта.

Мне нравилось выйти на крыло самолёта, немного наклониться и прыгнуть, оттолкнувшись ногами, чуть вверх под углом градусов 30, разбросать руки и ноги в стороны, лечь на поток воздуха, набегающий снизу и чувствовать не падение, а полёт. Вначале, когда скорость маленькая, тебя может непроизвольно чуть повернуть, но с нарастанием скорости ладони становятся рулями, и чуть поворачивая их, можно удерживаться в нужном направлении. А самолёты ПО-2 очень медленно набирали высоту. Так, для подъёма на высоту 2200 метров, необходимую для совершения свободного падения в 30 секунд, этому самолёту требовалось полчаса. А кроме меня прыжок ожидали ещё спортсмены и перворазники, и стартовое время было ограничено. После нас начинали летать планеристы или курсанты лётчики. На меня бурчали, но я видел, что моя жажда прыгать им нравилась. Но тем не менее прыжок с задержкой на 30 секунд я выполнил только на 49 прыжке перед самыми республиканскими соревнованиями в 1955 году.

Но вернёмся к рекордной попытке Банникова.

Тогда были только два типа парашютов, ПД-47 (парашют десантный), парашют с квадратным куполом, со стягивающимся с купола чехлом, и, использующийся для прыжков с задержкой раскрытия, а также парашют

ПТ-1 (парашют тренировочный) с круглым шёлковым куполом, который применялся для прыжков на точность приземления.

Отсутствие чехла на куполе делало этот парашют не совсем безопасным. Поток воздуха от винта самолёта несколько закручен и не совсем предсказуем. При раскрытии купола рядом с самолётом его завихрением от винта может несимметрично начать раскрывать, из-за чего стропы раньше выходят из специальных сот на ранце и могут перехлестнуть купол, сделав его неуправляемым или "схватить" парашютиста за ноги, если он будет значительно наклонён вперёд. Вот это и произошло в тот день с Банниковым во втором прыжке. Первый прыжок П.А. выполнил идеально. Круглый купол парашюта можно заставить быть управляемым, если подтянуть за лямки одну из групп строп, чем создастся наклон купола, и он как бы заскользит по воздуху, как скользит листок бумаги. Но листок бумаги начинает переворачиваться, а купол начинает крутиться и раскачиваться и нужно перехватывать лямки, что бы сохранить нужное направление. Скажу только, что нужно иметь достаточно сил, опыта и мастерства, чтобы всё это выполнять чётко. Купол можно раскачать так, что на приземлении можно больно удариться о землю (тогда не делали мягких оснований для приземления) и получить серьёзную травму. Банников прекрасно владел этим искусством, погода была тихая, ветерок не больше трёх метров в секунду, и он сразу после отделения от самолёта, как привязанный к невидимой нити, присоединенной к центру круга, опускался на землю. Мне не раз приходилось наблюдать за установлением рекордов в различных видах спорта и это всегда вызывает восхищение работой настоящего мастера. Смею всех заверить, что лёгких рекордов не бывает, бывают фальшивые, но это не сегодняшняя тема. Банников снижался плавно, купол не раскачивался и приземление было достойным всего прыжка. Во первых, П.А. приземлился, как всегда, на ноги, с артистизмом. Сравните приземление гимнастов после работы на снарядах. У одних приземление не получается на ноги, у других получается, но с какой-то натугой, а третьи становятся на ноги с лёгкостью, как это делают цирковые акробаты: "Але оп!", – и аплодисменты. Я знаю, что Банников будет смеяться над моими сравнениями (эту книжку я пошлю ему первому), но я рассказываю о своих ощущениях и говорю правду.

А во-вторых, результат был феноменальный для того времени. Не помню точно, но где-то в районе двух метров от центра. Судьи, во главе с Зюзей, тщательно замеряли результат, и Банников сразу же одел уложенный заранее второй парашют и пошёл в самолёт для выполнения второго прыжка. В то время рекорды на точность приземления регистрировались по среднему результату из двух прыжков, потому что один прыжок может быть случайным высоким результатом.

Так, на Первом чемпионате Вооружённых сил СССР в 1960 году, пристрелочный парашютист на круглом куполе Д-1, который, неуправляем, приземлился в центре круга, так что если бы засчитывали по одному прыжку, то можно было бы считать рекордом, а это заслуга пилотов, идеально рассчитавших точку выброски, и, как минимум, десяток, а то и больше совпадений, приведшим к такому результату.

Думаю, что если заложить все необходимые параметры в компьютер, и посчитать возможную вероятность такого прыжка, то в результате была бы цифра не меньше, чем с десятком нолей.

Самолёт поднялся на необходимую высоту, убрал газ, и мы увидели, как парашютист отделился от самолёта, купол начал раскрываться, но как-то очень быстро и неровно. В момент полного раскрытия мы услышали короткий вскрик, и поза парашютиста была не такой, как обычно. Владимир Лебедев сказал: "Что-то там с Павлом случилось".

Но как и в первом прыжке работа его под куполом была безукоризненна, только одна нога была странно отставлена чуть в сторону и вытянута вперёд. "Что-то у Павла с ногой", – опять сказал

Лебедев. Банников приземлился на одну ногу и упал набок. Он показал на ногу. Его осторожно разули и увидели, что нога уже опухла.

Несмотря на боль, он спросил у судей результат и сказал: "Хорошо хоть рекорд есть, недаром..ой, осторожней!". С него сняли парашют и барограф. Барограф- прибор, показывающий соотношение высоты к прошедшему времени. Он устанавливался по требованию ФАИ при рекордных попытках. Когда посмотрели барограмму, то увидели, что во время второго прыжка, при отделении от самолёта было несколько лишних штрихов. Это произошло от сильного динамического удара в момент раскрытия парашюта..

Банникова все поздравили с рекордом, врач наложил ему шину и отправили к травматологу. Перелома не оказалось, но были растяжения и порывы связок. Некоторое время он не прыгал, а затем всё продолжалось. как и раньше. Полёты, прыжки, тренировки. Мы, свидетели установления рекорда, были потрясены мужеством человека, не взирающего на боль, управлять парашютом, да как управлять!

Поверьте мне, я знаю что говорю, я сам не раз травмировался на земле и в воздухе, но быть адекватным этому поступку я не сумел бы.

Приехав с аэродрома домой, я сел и написал статью в газету

"Комсомольская правда", в которой рассказал о мужестве П.А. Банникова.

Однако статью не напечатали, и через несколько дней пришёл ответ из Москвы, что рекорд не зарегистрирован из-за тех лишних штрихов на барометре. Я не раз потом видел, как во время рекордных попыток всячески манипулировали с барографами, но только не в Кировограде.

Никому, и в том числе Зюзе, не могло придти в голову делать такой хоть маленький подлог.

В 1958 году в Москве, когда мы с Банниковым были на всесоюзных соревнованиях, он мне сказал: "Саша Дунаев, занимающийся регистрацией рекордов в Центральном аэроклубе, пожалел о том, что была такая барограмма, и что жалко, что рекорд нельзя было зарегистрировать, тем более что я повредил ногу. И откуда они узнали?"

Я не сказал, что писал в "Комсомолку", боясь получить по шее, и только через 50 лет признаюсь об этом.

Но, к сожалению. "ничто на земле не проходит бесследно". В прошлом году Павлу Алексеевичу ампутировали ту, травмированную ногу.

Мы тогда очень мало прыгали.

Во-первых, разрешалось в день делать только один прыжок.

Во-вторых, из-за отсутствия более мощных и вместительных самолётов не хватало стартового времени прыгнуть всем. Я не пропускал ни одного прыжкового дня, помогал инструкторам укладывать парашюты для перворазников, а это была большая работа и больше чем я никто из спортсменов в аэроклубе не торчал. Чуть меньше чем я, прыгал в те годы Боря Чижов. Сегодня взял книжку учёта парашютных прыжков и увидел, что первых три года я сделал 13, 18, 20 прыжков соответственно. Причём 3 прыжка из 20 в 1955 году на республиканских соревнованиях. Это очень и очень мало. Для стабильного свободного падения надо было как-то тренироваться, времени падения при совершении прыжков было явно недостаточно. Поэтому искали в те годы любую форму тренировок. Ложились животом на землю и представляли себя в воздухе, выполняя руками и ногами нехитрые движения, потому что тогда нужно было просто стабильно падать. И только в 1958 году появилось требование на соревнованиях выполнять различные акробатические фигуры. И когда ехали на аэродром и с аэродрома, и водитель ехал быстро, становились в кузове лицом против ветра и ловили ладонями набегающий ветер, представляя свободное падение.

Ещё в машине занимались мы устным отсчётом времени. Держали в руке секундомер, и не глядя на него, считали: "двадцать один, двадцать два…, двадцать девять, тридцать", – и выключали секундомер. После этого кто-то спрашивал: "А что говорил Лебедев, когда ты считал?". Надо было ответить. Или говорили порядок определённых движений, которые нужно делать и считать. То есть, счёт нужно было вести во что бы-то ни стало. Я добился того, что на 30 секунд ошибка была 0,1-0,2 секунды. Всё это делалось для того, чтобы не затягивали свободное падение. А секундомеров было мало и их не доверяли новичкам. Но доходило и до абсурда. Я уже упоминал об этом, чуть позже расскажу подробней.

После третьего курса техникума нас послали на прохождение практики в Кривой Рог.

Я ещё с первого курса дружил с Володей Золотарёвым, с ним мы и отправились на практику.

Добирались мы поездом, с пересадкой в Дебальцево. Чтобы попасть на поезд, отходящий через несколько минут, нам пришлось бегать по рельсам, подлезать под вагонами, что было очень опасно, наконец мы приехали. Центр города был уже отстроен и был таким же, как и вначале девяностых, только внутри круга, который является развязкой дорог, стоял а скульптура Сталина, а потом стоял танк. Вообще, в годы правления Брежнева появилась мания везде, где только можно, устанавливать памятники из танков а также из самолётов. Только, если танки Т-34 и ИС в качестве памятников на Украине, где такие танки воевали, понятны, то реактивные самолёты МиГ-15, воевавшие в Корее, совсем, на мой взгляд, были некстати. Давно не был на Украине, и думаю, что самолёты из-за дороговизны алюминия, ободрали на металлолом.

Добирались мы поездом, с пересадкой в Дебальцево. Чтобы попасть на поезд, отходящий через несколько минут, нам пришлось бегать по рельсам, подлезать под вагонами, что было очень опасно, наконец мы приехали. Центр города был уже отстроен и был таким же, как и вначале девяностых, только внутри круга, который является развязкой дорог, стоял а скульптура Сталина, а потом стоял танк. Вообще, в годы правления Брежнева появилась мания везде, где только можно, устанавливать памятники из танков а также из самолётов. Только, если танки Т-34 и ИС в качестве памятников на Украине, где такие танки воевали, понятны, то реактивные самолёты МиГ-15, воевавшие в Корее, совсем, на мой взгляд, были некстати. Давно не был на Украине, и думаю, что самолёты из-за дороговизны алюминия, ободрали на металлолом.

Там же в центре, рядом с горсоветом, находился трест

Криворожстрой, где нас распределили по строительным управлениям на практику.

Мы с Володей получили назначение на рудник им. Кагановича (один из сталинских соратников) И жили там в общежитии. Стройка, на которую прикрепили меня, находилась недалеко, на руднике "Гвардия".

Это была обогатительная фабрика. Там был одноглазый прораб, которому я был совершенно не нужен, и он разрешил мне пойти работать на пилораму, в качестве рабочего.

Пилорамный цех представлял собой деревянный навес, в котором была установлена немецкая пилорама выпуска 1888год. Мне цифры легко запоминаются, особенно такие выразительные. Для примера сообщу вам, что памятник Богдану Хмельницкому в Киеве был установлен в том же году.

Думаю, что эта пилорама была вывезена из Германии после войны.

Тогда в СССР вывозили из Германии всё, что глаза видели. Солдаты и младшие офицеры привозили, что могло поместиться в вещмешках и немецких чемоданах от порнографических карт, мыла, иголок, дамского белья до аккордеонов. Их жёны и невесты ходили в немецких ночных сорочках, думая, что это вечерние платья. Старшие офицеры уже вывозили покрупнее: одежду, ковры, мебель, пианино, рояли, картины и многое другое. Они, их жёны и дети, хорошо и дорого одевались и жили среди роскошной обстановки, пользуясь наружным, общим, грязным туалетом.

Государство вывозило оборудование, автомобили, целые заводы, которые работают до сих пор. Так, ещё в восьмидесятых годах на кирпичном заводе в селе Васино под Знаменкой, работали пресса для штамповки кирпича немецкой фирмы "Dorsten", выпущенные ещё в начале века, а громадный отвальный мост пролежал без дела более тридцати лет, пока его не смонтировали в Морозовском разрезе под Александрией для добычи бурого угля и на весь Союз по телевидению с гордостью объявили, что это самый- самый и очень- очень, и что теперь мы много-много будем иметь бурого угля,. засоряющего наши реки своим песком (Ингул был засорён песком из бурого угля, который сбрасывала в него электростанция, превратив в речку- вонючку)

Так и эта пилорама была, наверное, демонтирована в каком-то дорфе

(селе) и исправно работала на восстановление Советского хозяйства.

Немцы любят старую технику, у них тоже много небольших фирм работает на старинных механизмах. Их показывают по телевидению. Я с.Эммой отдыхал в горах в одном селе в Баварии, где в центре села был установлен, как памятник водяной насос, выпускаемый в этом селе сто лет назад. Я не видел отличия этого насоса от тех, что сейчас выпускает кировоградский завод "Сахгидромаш".

Пилораму обслуживал старик, наверное ровесник этой пилорамы, а помощником у него был студент из какого-то института, прошедший войну и я,. шестнадцатилетний пацан.

Работа была очень тяжёлой. Всё, кроме самой распиловки, делалось вручную. Брёвна ложились на вагонетки, а потом доски убирались и складировались с другой стороны пилорамы. Я не мог поднимать брёвна за комель, за более широкую часть и мы договорились со студентом, что я буду браться только за узкую часть, но буду чистить под пилорамой от опилок. Я согласился, хотя это была не совсем адекватная работа. Но что мне было делать, если у меня силёнок не хватало на подъём тяжёлой стороны бревна?

Вытаскивать опилки мне приходилось, когда дед переналаживал пилораму на другой сорт досок, или в обеденный перерыв и обязательно по окончанию работы. Яма под пилорамой была узкой, мне там было трудно развернуться, а я должен был опилки набрать в вёдра, а потом высыпать их в мешки и вынести по ступенькам наверх, отнести их за

40-50 метров и высыпать на кучу.. Мешков этих набиралось много.

Особенно было тяжело, когда долго и беспрерывно работали. Тогда движущаяся вверх и вниз рама с пилами уплотняла, даже спрессовывала опилки. Было жарко, июнь месяц, опилки набивались в нос, уши, попадали за шею и в рот. Они были смолистыми, горьковатыми, а под рубахой прилипали к телу.

Я. вспоминал Анжерку, и думал, почему не поставили здесь вентилятор для вытяжки опилок, как стоял там? Я спросил об этом деда, и он мне со злостью ответил:

– Да я тридцать раз говорил этому механику, что бы он поставил вентилятор, а он то нету вентилятора, а то скоро поставлю. Никто не хочет идти на эту работу, платят мало, а работа дрянь. Нашли пока вас дурачков. Извините хлопцы, а вот вы уйдёте, и каждый день будут люди меняться. А у пилорамы нельзя каждый день людей менять, пока их научишь… Вот мне с вами легко работать, а прошлый месяц прислали пьянюгу, так он чуть себе башку в пилораму не всунул. Станете начальниками, думайте о рабочем человеке. Он соль земли.

Такую лекцию прочитал нам дедок. Я тогда подумал, что когда буду начальником, всё буду делать для облегчения труда рабочих.

Сумел ли я выполнить данное себе слово? Нет. Не зависело это от меня. Каждый механизм нужно было "выколачивать" или при помощи знакомств, а чаще при помощи взяток. Недаром у нас город Киев называли Хабаровском на Днепре (по-украински слово "хабарь" значит взятка).

Но молодость брала своё.

В воскресенье мы со Злотом (Золотарёвым) и Светой Шляниной, которая жила рядом, поехали к нашим друзьям, живущим в Соцгороде. В

Кривом Роге всё бурое. Земля бурая, машины бурые, шахтёры из шахты выходят бурые, даже воробьи и те бурые. Всё от бурого цвета железной руды, добываемой в шахтах и рудниках. Здесь мы впервые услышали слово "силикоз". Это название болезни, которой болеют местные шахтёры, а образуется силикоз из-за вдыхания окислов железа. Не знаю, лечится ли силикоз сейчас, но тогда была большая смертность среди шахтёров.

Мы шли мимо громадных искусственных каньонов, которые образовались в результате землетрясения, сделанного человеком. Это, когда под землёй вырабатывают много этажей железной руды, залегающей на сотни метров вглубь, а потом завозят несколько вагонов взрывчатки, взрывают её, и всё, что находится вверху, на площади нескольких гектаров опускается вниз на сотни метров. Этот каньон был жилым посёлком, а на следующий день после "опускания" я пытался увидеть на двухсотметровой глубине следы домов или хотя бы ветку дерева – тщетно. Подо мной был лунный пейзаж.

С трудом добрались мы до Соцгорода и стало трудно дышать,.был сильный запах угарного газа Нет! Сильно воняло угарным газом. Нам объяснили, что рядом находится коксохимический завод и завод

Криворожсталь. Через много лет я побывал на этом заводе, увидел, как прокатывают сталь и как отправляют её во все уголки мира, но только не в Кировоградский Облремстройтрест..

Наши друзья жили в общежитии. Мы к ним пришли и первое время сидели и разговаривали, когда в комнату к нам заглянула весьма экзотическая девушка лет двадцати трёх. Перед нами стояла смуглая яркая женщина, с иссини чёрными распущенными непричёсанными и давно немытыми волосами. Губы были вызывающе накрашенными и вся она какая-то непохожая на тот тип девушек, какой мы знали. На ней была цветастая кофточка и яркая юбка. На ногах были комнатные тапочки.

Когда она села, положив ногу на ногу так, что были видны трусы, один тапок слетел и обнажилась грязная ступня.

– Это наша Кармен, – прокомментировал кто-то из ребят.

– А ты чё, со мной спал, что говоришь наша.

– Яне спал, а весь Соцгород спал.

– Ну не весь, а у кого деньги есть, – и уже обращаясь к нам со

Злотом: А на ваших мордашках можно шашлыки жарить. Что, ещё голой девки не видели? Хотите покажу, и начала расстёгивать кофту.

Я и так сидел, отворачивая глаза, чтобы не смотреть под юбку, а сейчас задохнулся, кровь прилила к лицу, ушам, я не мог сказать ни слова и Володя тоже, наверное, был.не в лучшем состоянии, а сидящая напротив Кармен, видя это, захохотала. В её смехе было много артистизма. Сергей, наш друг, сказал обращаясь к нам:

– Да вы не бойтесь её, она всегда дурачится. Она испанка, которую привезли в тридцать шестом или седьмом году из Испании.

– Шестом, – добавила Кармен.

– Она работает на коксохиме, а вечером подрабатывает собой.