Дети Мёртвого Леса

— Ты умеешь драться? — спрашивает Хёд. — Владеешь оружием?

— Умею! — говорит Тьяден. — Мой отец учил меня. Он был лучшим воином из всех, кого я знал!

Мальчишка.

— Он погиб?

— Да. Хёнрир убил его.

Погиб в битве за Фесгард?

— Хёнрир? Лично?

— Да, сам, — упрямо говорит Тьяден, и вдруг такая неподдельная ярость в голосе. — Хёнрир заставил моего отца сдаться, пытал, а потом убил.

Какого хрена?

— Он был комендантом Фесгарда, — говорит Шельда.

Нораг? Нораг был его отцом? Их отцом?

Стоит усилий сохранить невозмутимое лицо.

В голосе Шельды ясно слышен вызов.

Она что-то знает? Знает кто он?

Но кто тогда она сама?

У Норага был сын, но дочери не было. Зато была жена. Двадцать лет назад Нораг приехал в Фесгард с женой и до взятия крепости она…

— А ваша мать? — спрашивает Хёд осторожно.

— У нас нет матери, — говорит Тьяден. — Мы с отцом жили… втроем.

Шельда…

Молодой голос, нежные руки, легкие движения. Сколько же ей? Дочь? Любовница? Норагу было столько, что и внучкой могла бы быть.

— Что-то не так? — говорит Шельда.

— А тебе, Шельда, сколько лет? — спрашивает он.

— Двадцать один, — говорит она.

Не сходится. Что-то отчаянно не сходится… если он только сам не сходит с ума.

— И вы были в Фесгарде вместе с отцом? — говорит Хёд.

— Да, — говорит Шельда. — Мы были с ним.

— И вы остались живы в городе, захваченном тварями?

— Да, — говорит Шельда. — Мы спрятались. Тебя это удивляет?

Безумие…

Или все куда сложнее.

— Пожалуй, удивляет, — говорит Хёд. — Как твари могли не найти вас?

— Нужно уметь прятаться, — говорит Шельда. — В Фесгарде глубокие подземелья.

Хёд качает головой.

Ни одно подземелье не спрячет от тварей.

— Хёнрир обманул моего отца! — говорит Тьяден. — Он обещал, что если город сдадут и ворота откроют, то сохранит людям жизнь! Но он выпустил тварей и залил город кровью.

— Твой отец хотел сдать город? — говорит Хёд.

Тьяден сопит, сердито и слегка обиженно. Знает, что не хотел. Знает, что Нораг готов был умереть, но не сдаться.

— Магистрат открыл ворота и сдал город, — говорит он. — Сделали все, как требовали эти твари! Что еще было нужно?! Хёнрир обманул, поступил подло. Он ответит!

Ответит… Так наивно, что почти смешно.

— Магистрат? — говорит Хёд. — Разве Хёнрир договаривался о сдаче города с магистратом?

— А разве это имеет значение? — говорит Шельда. — Город сдан. Что за игры, в которых любой шаг можно представить так, как удобно? Погибли люди. Весь город был залит кровью. Твари рвали людей на части… женщин, детей… В городе, который открыл ворота и так надеялся на мир, на жизнь… Там такое творилось… чудовищно. Улицы, заваленные разорванными, обглоданными телами… Никто не мог спрятаться от них.

— Никто не мог? — говорит Хёд. — Но вы же спрятались?

Шельда молчит.

Слышно, как Тьяден сердито бросает ложку в тарелку, отодвигает.

— Я хотел драться! — горячо говорит он. — Я не хотел прятаться! Я хотел выйти и драться с ними! Я уже мужчина!

— И первая же тварь отгрызла бы тебе голову, — говорит Хёд. — Кому бы ты тогда отомстил?

Месть — отличная штука. Иногда это единственное, что помогает не опустить руки.

— Если ты умеешь прятаться, Шельда, — говорит Хёд, — если в Фесгарде глубокие подземелья, то почему тогда ты не увела этих людей, детей, женщин, с собой? Ты жива, а они умерли.

Слышно, как Шельда встает.

— Какое право ты имеешь обвинять меня? — говорит она. Холодная сталь в голосе. И ненависть, которая пытается найти выход.

— Разве я обвиняю? — говорит Хёд. — Я просто спросил, как это вышло. Но, полагаю, что и сам знаю ответ. Нельзя спасти всех. Кого-то все равно придется принести в жертву. Чужого. Чтобы спасти своих. Вы могли спрятаться вдвоем. Но если бы повели за собой десятки, сотни людей — вас бы нашли, и шансов спрятаться уже не было бы. Всегда приходится делать выбор. Ты поступила разумно, так, как было выгодно.

«Амулеты Йорлинга»… она не может не знать. Та сила, с которой Хёд столкнулся в Фесгарде — слишком велика. И то, с чем он столкнулся после…

Нораг умер, не желая говорить, где Шельда. А теперь вот она — сама нашла его. Надо только понять.

— Ты ничего не знаешь обо мне, — голос Шельды напряженно звенит.

— А ты? Что ты знаешь обо мне, Шельда?

— Шельда, ты дома?! — вдруг доносится с улицы, и стук в дверь. Мужской голос, сильный, требовательный, впрочем, без угрозы, скорее… по-соседски.

И, не дожидаясь приглашения, он открывает дверь.

* * *

— Доброго вечера, Шельда! Решил заглянуть, меду тебе принес… хороший мед, жена передать велела, очень ты ей помогла, да…

Гость неуверенно мнется у порога, что-то смущает.

— Заходи, — говорит Шельда. — Я как раз пирог испекла, с капустой… садись, поужинай с нами. Как Нита себя чувствует?

— Хорошо! — говорит гость. — Вот прямо сразу полегчало ей, после тех травок, что ты дала. Встает уже! А то ведь совсем было слегла… Так что мы очень благодарны тебе. Да… А это ведь… Шельда… говорят, раненый твой очнулся?

На Хёда он посмотреть пришел, а вовсе не с благодарностью и не с медом…. Хотя, одно другому не мешает.

— Очнулся, — говорит Шельда. — Вон он лежит, хочешь, иди, посмотрит на него.

Шаги. Тяжелые, сапоги подбиты железом… Гость подходит, останавливается рядом. Потом берет табуретку, кружку, стоящую на ней, ставит на пол рядом, а сам садится.

— Вот, значит… очнулся… — задумчиво говорит он. — Что же случилось с тобой, парень?

От него пахнет потом и сосновой стружкой, смолой и немного дымом.

Хёд сидит, опираясь спиной о стену. К вечеру стало немного легче, по крайней мере, кашель больше не наваливается при каждом неверном движении, свободней дышать.

— Не знаю, — говорит Хёд. — Я ничего не помню.

— Совсем ничего? — удивляется гость. — Да как же так? — он скребет… бороду? Задумчиво. — Впрочем, я-то думал, ты вообще не жилец. А ты очнулся. Никто уже не верил.

— Три месяца? — говорит Хёд.

— Да уж побольше трех, весна на носу. Как зовут-то тебя, помнишь?

— Нет, — Хёд качает головой. — Шельда называет меня Хёд, пусть так.

— Пусть… — соглашается гость. — Я Орфост. Старейшина здесь. Это моя деревня и мой дом, тут дочь моя жила с зятем, но после Фесгарда они ушли… решили, что слишком опасно, а мы с женой остались.

Хёд кивает. Понятно. Значит, Орфост здесь — власть.

— А ты правда совсем слепой, парень? Не видишь меня?

— Правда, — говорит Хёд. — Ничего не вижу.

— И ходить ты не можешь?

— Не могу, — говорит Хёд.

— Слепой и безногий, — Орфост усмехается. — Шельда, и что ты теперь с ним делать будешь?

— Там будет видно, — говорит она. — Хёд хочет уйти.

— Уйти? — искренне удивляется Орфост. — Куда же он может уйти?

— Домой, — говорит Шельда.

— Домой? И где же твой дом, парень?

— Не знаю, — говорит Хёд. — Там будет видно. Для начала, надо встать.

Орфост хмыкает, потом тихо, с затаенной издевкой, смеется.

— Что ж, — говорит он, — понимаю. Но уйти ты не сможешь.

Говорит так, словно не «ты не сможешь», а «я не позволю тебе уйти».

— Хочешь скормить меня тварям? — говорит Хёд.

— Что? — Орфост удивлен. Табуретка скрипит под ним, он оборачивается на Шельду. Потом поднимается, подходит к Хёду ближе, наклоняется над ним.

— Скормишь меня тварям? — говорит Хёд. — Скоро весна, придут твари, и лучше отдать им чужого, чем своего. Разве не так?

Тяжелое сопение Орфоста совсем рядом, он наклоняется.

— Для человека, который не помнит своего имени, ты интересно рассуждаешь.

— Я не прав? — говорит Хёд.

Он отлично знает, что жители деревень, рядом с Лесом, часто пытаются задобрить тварей, выставив им одну-две жертвы на откуп. Не всегда помогает, но люди верят. Людям кажется, так они могут отвести беду от себя… Да и Лес… Лес куда больше и его влияние куда сильнее. Лес подчиняет себе даже тех, кто живет в дне пути от его границ. Достает, опутывает, лишает воли. Люди не могут сопротивляться, защиты нет.

— Ты не сможешь уйти, — говорит Орфост.

Спорить с этим — смешно. Хёд только пожимает плечами.

— Вы ведь не сделаете этого? — тихо говорит Тьяден.

— Что? — Орфост выпрямляется. — Не сделаю? Ты ведь и сам понимаешь, что он прав. Лучше отдать чужого, чем своего. Он все равно… ну… что с него толку? А если не его, то кого тогда? Тебя? Ее? Или, может быть, мне свою жену отдать, своих детей?

— Никого, — напряженно говорит Тьяден.