Стефан Остроумов
Мысли о чудесах
По благословению Блаженнейшего Владимира, Митрополита Киевского и всея Украины
1. Вступление
Предубеждение против сверхъестественного и чудесного есть одна из отличительных черт нашего времени. Не только взрослые книжные люди, но и некнижный народ, а также и учащиеся дети предрасположены недоверчиво относиться к сообщаемым им чудесным событиям из священной истории или из житий.
Люди некнижные обязаны таким нерасположением к чудесному как переходному времени от малосознательной религиозности к сознательной вере, так и влиянию книжников [1]; дети воспринимают недоверие к чудесному от старших. В книжниках же нерасположение к чудесному происходит от упадка религиозности, от знакомства с успехами естествоведения, провозглашающего общую закономерность жизни во вселенной, от знакомства с религиями нехристианских народов, полными рассказов о вымышленных чудесах, от знакомства с историей и бытом народов диких и необразованных, преданных басням и всякому суеверию. Конечно, до книжников доходят и отголоски той борьбы против чудесного, которая более века ведется на Западе, а частью и в России. Наше время является свидетелем того, как рядом с этой борьбою против чудесного в древних религиях уживается страстная жажда таинственного. «Иудеи, – писал ап. Павел, – требуют чудес, и Еллины ищут мудрости» (1 Кор. 1:22), а книжники нашего времени мечутся между этими двумя требованиями.
Как мы увидим далее, отрицательным до известной степени отношением к чудесам проникнуто учение Христово. Чудо – шаткое основание для веры христианской. Вера укрепляется жизнью по вере. Кто-то хорошо сказал: «Если хочешь верить в Бога, живи так, чтобы всегда нуждаться в Его существовании». Вера в чудеса не есть сама по себе вера спасающая, хотя бы то была вера в чудеса Христовы; возможно при вере в чудеса Христовы не иметь общения со Христом. Тем не менее отрицательное отношение книжников нашего времени к чудесам христианским нельзя признать научно обоснованным. Притом никакая наука не подарит нам религии без чудес; религией без чудес может быть только религия изучаемая, но религия передаваемая всегда полна чудес. Вот почему для искреннего христианина не представляет трудности верить в чудеса Евангелия.
Хотя, как мы сказали, вера в чудеса христианские не есть еще вера спасающая, единящая со Христом и Церковию, но обосновать и эту веру в чудеса далеко не бесполезно, так как многие от веры в чудо приходят в послушание Христу.
Нужно принять в соображение и то, что как нет неверия, не подверженного колебаниям, так трудно найти веру, не подверженную, хотя бы мимолетным и редким, сомнениям. Поэтому и всегда и для всех полезно писать, читать, провозглашать и слушать защиту истины.
2. Что же такое чудо?
Не легко ответить на этот вопрос, потому что понимать чудо можно и шире и уже, и внутренне и внешне. Например, внутреннее понимание чуда имеет истинный христианин, который испытал на себе действие Духа Божия и знает, что Бог не оставляет без услышания теплую молитву. Человек, чуждый христианства, под чудом разумеет событие необычайное, которому люди дивятся (диво), или чудятся (чудо). Один ученый под чудом разумеет событие, необъяснимое законами природы, а другой и действие этих законов природы почитает чудесным. Люди неверующие под чудесами разумеют не действительное событие, но проявление человеческого невежества, суеверия, обман или самообман.
Так велико различие в понимании чуда!
Не одинаково и душа человеческая отзывается на чудесное: в одном человеке чудесное вызывает религиозные чувствования, в другом пробуждает умственную деятельность, стремление расследовать, понять, связать с обычным ходом вещей; иначе сказать, одного чудо заставляет молиться, а другого умствовать.
Между явлениями естественными и чудесными должна быть граница, но вследствие недостаточной осведомленности человека в естественных явлениях эта граница очень неопределенна. Необъясненное, непонятое человек склонен или признать за чудесное, или отвергнуть как небывальщину. Один чернокожий князь экзотической страны хотел казнить миссионера за то, что тот сказал, будто на его родине вода по временам становится настолько твердою, что по ней можно ходить. Чернокожее величество не видывало льда и думало, что миссионер насмехается над ним. Неумеренная чудобоязнь может поставить в смешное положение и ученых людей. В XVIII веке наука еще не знала о метеоритах, хотя известия о них встречаются и в Библии, и в народных преданиях. В 1768 г. в одном местечке во Франции упал камень во время жатвы. Знаменитый Лавуазье не поверил очевидцам и авторитетно заявил: «Самое вероятное мнение, что в этот камень, который был, может быть, слегка прикрыт землею и травою, ударил гром и обнажил его». Сорбонна отвергла и самую мысль о возможности падения камней сверху, но это падение теперь научно установленный факт. Фокусы индийских факиров и теперь могут в тупик поставить любого ученого. Мало разъяснены спиритические явления. Что в них: действие ли злой силы, обман, самообман или проявление неисследованных свойств природы? Или все вместе?
Событие в самое время его совершения может показаться одним естественным, другим – чудесным. Когда апостол Филипп доложил Спасителю о желании эллинов видеть Его, Спаситель воззвал: «Отче, прославь имя Твое. Тогда пришел с неба глас: и прославил, и еще прославлю. Народ, стоявший и слышавший то, говорил: это гром. А другие говорили: Ангел говорит Ему» (Ин. 12:28-29). Вот здесь одно событие одними свидетелями воспринимается как естественное, другими же – как чудесное. То же было при обращении Савла ко Христу: спутники Савла что-то видели и слышали, но не то, что слышал и видел сам Савл. Для первых это явление было природным, для второго – чудесным, совершенно изменившим его душу и его жизнь, сделавшим из гонителя Савла первоверховного апостола Павла.
Круг чудес или сужается, или расширяется в зависимости от нравственного состояния человека, от его умственного склада, познаний и душенастроения. Бывают люди духовного или мистического настроения. Они, можно сказать, постоянно живут в атмосфере чудес, они чутки к воздействию на них Святого Духа (miracula gratiae); но чаще встречаются люди, утратившие по силе привычки способность удивляться чему-либо. Для них все устройство мира и все явления в человеке и вне человека (воля, мысль, чувство, рост, движение) кажутся чем-то простым и понятным. Так, для иудеев времени Иисуса Христа представлялись не довольно удивительными совершаемые Им исцеления, и они требовали еще от Него особенного знамения с неба в доказательство Его небесного посланничества. Но вот Иисус, сын Сирахов, приписывает чудесный характер и исцелениям, полученным через посредство врачей, и самой врачебной науке. «От Вышнего – врачевание, – говорит этот премудрый. – Для того Он и дал людям знание, чтобы прославляли Его в чудных делах Его» (Сир. 38:2,6).
Не менее, чем чудесам, общему строю природы удивляются не только такие набожные люди, как бл. Августин, но и известный противник исторического христианства Ренан. «Солнце, – пишет он, – есть чудо, потому что наука далеко не объяснила его; зарождение человека есть чудо, потому что физиология молчит еще об этом; совесть есть чудо, потому что она составляет совершенную тайну; всякое животное есть чудо, ибо начало жизни есть задача, для решения которой у нас нет ничего» [2].
Всего ближе к чудесному подходят наши волевые движения, так как они преобразуют и изменяют внутреннюю природу нервной клеточки [3].
Чтобы возможно сузить задачу исследования о чудесах, мы исключим все чудеса, входящие в общий строй природы, чудо миросоздания, чудеса промышления, чудеса благодати и чудеса предведения.
Кроме того, мы считаем невозможным принять взгляд бл. Августина на чудо как на явление естественное, но принадлежащее к области неисследованного (De civ. Dei, 28,8; Contra Favst. 26,8). В природе много явлений, причины которых неизвестны и которые не должны считаться чудесами. Наука сделает шаг вперед, и эти мнимые чудеса станут на свое место в гармонии природы.
Подлинное же чудо никогда не упростится, никогда не будет объяснено, потому что оно есть деяние Бога. Внешним чувствам образ совершения чуда недоступен. Признание чуда основано на вере, и оно невозможно без предварительного допущения, что чудеса существуют.
Доказать чудо невозможно, и если ныне для расследования чудес, как бы по рецепту Э. Ренана, привлекают медиков, то это не достигает цели уверить неверующего. Протоколы о чудесах не чудо удостоверяют, а только недоумение людей науки пред данным фактом.
И цель наших заметок не доказать чудеса, но выяснить бессилие борьбы против чудес и указать место чудес в истории спасения рода человеческого.
Для человека чудо всегда останется непонятным, но для Бога все ясно и открыто от века. Для Него чудеса только «дела», как Христос называет и Свои чудеса, и участие Отца Небесного в мироправлении. Для Бога народы – как капля воды на ведре (Ис. 40:15), острова и вся вселенная – как пылинка на колеснице или капля росы (Прем. 11:23). Пути и суды Божии для человека непознаваемы (Рим. 11:33; Ис. 55:8-11). Бог живет в свете неприступном (1 Тим. 6:16), который является таинственным условием жизни (Ин. 1:4). Человек же живет не знанием, а верой, надеждой, любовью (1 Кор. 13:7-10). Человек сам для себя загадка, помесь высоты и ничтожества (Быт. 2:7; Пс. 8:5; 102:14).
Деисты утверждают, что чудеса противоречат Божией неизменяемости и не согласуются с Его величием как мудрого Творца: только неискусный художник поправляет свои дела. Но не Свои дела Бог поправляет, а дела нравственно свободных существ, созданных для добродетели и счастья. Живущий не во времени и неизменяемый Бог прежде всех век ввел чудеса в план мироправления. Признание свободной воли разумных, но ограниченных существ есть уже признание чудес, так как свобода воли – причина сверхъестественная. При совершении зла свобода воли падает, зло возрастает и множится. Одно преступление влечет цепь новых. Чтобы зло окончательно не восторжествовало над добром, необходимы чудеса. Они возобновляют нарушенное свободной волей человека равновесие.
Принявши во внимание сделанные ранее оговорки, мы можем определить чудо как нравственно целесообразное действие Бога, проявляющееся в необычной для человеческого опыта форме причинной связи.
Этому определению не противоречат те названия чудес, которые встречаются в Писании. Чудеса называются силами, так как они – проявления божественной Силы. Чудеса называются делами, так как для Бога они естественны, как для солнца лучеиспускание. Чудеса называются свидетельствами, потому что они свидетельствуют, что Владыка природы есть Владыка совести, исправляющий состояние разумных существ. Чудеса суть знамения, то есть залог чего-то превосходнейшего [4].
Теперь нам надлежит рассмотреть самое распространенное возражение против действительности чудес, будто чудеса нарушили бы законы природы.
3. Природа и чудеса
Философ Юм определяет чудеса как нарушающие законы природы события. «Если, – пишет он, – сверхъестественное совершается не по законам природы, значит, вопреки этим законам; а если так, то значит, чудом уничтожаются законы природы». Цитующий эти слова противник Евангелия Штраус вполне соглашается с Юмом [5]. На той же позиции стояли английские деисты Толанд, Вульфстон и Локк. Вольтер определял чудо как противоречащее разуму и природе невозможное событие. Более близкие нам по времени философы Дюбон, Тиндаль и Спенсер считают чудо понятием, несогласным с закономерностью во вселенной, а потому подрывающим принципы знания. По их мнению, кто допускает чудо, тот оставил научную почву, имеет мифическое представление о природе, в которой для него возможно все, что ни вздумается. Упомянутые философы упускают из виду, что они борются только против незначительной части чудес, а не против понятия о чуде во всем его объеме. Какие законы природы нарушает пророческое предвидение, служение ангелов, власть над злыми духами, исполнение молитв? Чудесный переход евреев через Чермное море сопровождался сильным ветром, который гнал из пролива волны морские. Что после смерти Спасителя произошло землетрясение, что по слову Спасителя утихало море и рыба в обилии попадала в сети, в этом нельзя видеть нарушения законов природы. Египетские казни, извлечение воды из скалы ударом в нее посоха, появление перепелов для странствующего народа еврейского, нападение на него змей, вынутые ап. Петром монеты из пасти рыбы, иссушение смоковницы по слову Господа – все это события физического, природного характера, не противоречащие обычному порядку вещей. Большинство чудесных исцелений не предполагает никакой пертурбации в законах природы. Во-первых, Христос пользовался иногда физическими посредствами (вкладывал пальцы в уши, тер глаза брением, посылал омыть очи в источнике); во-вторых, медицина ныне знает значение духовных влияний на состояние тела и пользуется этими влияниями. Иногда Спаситель исцелял заочно: слугу капернаумского офицера, сына вельможи и дочь хананеянки; в этих случаях нет даже и одного из признаков чуда – поразительности; какое же тут нарушение законов природы? С внешней стороны в этих исцелениях видится только благоприятный кризис болезни [6].
Аналогичное чуду явление происходит, когда человек вторгается в течение природной жизни силой своей воли, ума и знания. Например, искусство врача изменяет процесс болезни, громоотвод изменяет направление молнии и парализует ее разрушительную силу, авиатор летает по воздуху на снаряде, который тяжелее воздуха; химик образует новые, до него неизвестные соединения; художник одушевляет при помощи красок полотно или дерево, музыкант воплощает в звуки чувства человеческой души, – все эти действия вносят в жизнь вселенной нечто новое, изменяют и преобразуют сущности. Если бы мы не видели самих деятелей, то назвали бы эти действия чудесами, как дикарь считает чудом граммофон или телефон. Но нарушаются ли этими действиями законы природы? Ни в каком смысле. Человек, наоборот, пользуется законами природы в этих действиях, комбинирует известные ему свойства вещей, преодолевает низшее высшим. Законы низшей стадии природы составляют основу, на которой действуют законы высшей стадии, не разрушая этой основы и не прекращая ее силы. Магнит поднимает железо, но закон тяготения не приостанавливается и действует непрерывно. Человек при всей своей свободе и знании не мог бы срубить дерева без пособия низших основных законов. Человек только напечатлевает цель на мертвой природе, пользуется ее законами, применяется к ним, но не нарушает их. Все произведения человеческой культуры (гвоздь, ковш, дом и т. п.) выработаны для преодоления природы, но нарушить ее законы человек не может, хотя бы и хотел. Даже во время чуда хождения по воде чудотворец преодолевает силу тяготения, но и пользуется ею, так как без тяготения немыслимо и хождение.
Можно говорить не о нарушении законов природы через чудеса, но о физических последствиях чудес. Но, исключая всемирное чудо воскресения Христова, физические последствия чудес невелики в сравнении с последствиями культурных предприятий человека. Прорытие Суэцкого канала сопровождается гораздо большими природными последствиями (распределение влаги, ветров), чем переход через Чермное море. Чудо – событие сравнительно редкое, местное и временное, а культурная деятельность человека продолжается семь тысячелетий. И за все эти годы своей деятельности человек не уничтожил ни одного малейшего закона природы, а только пользовался ими, чтобы создать новое на основе старого. То же достигается и чудесами.
Чудо есть «обнаружение высшего начала, превозмогающего действие низшего. Так, нервная сила в мускулах удерживает и превозмогает обычную силу тяготения» [7].
Библия полна чудес, но и в ней утверждается мысль о закономерности вселенной. В книге Премудрости (11:21) читаем: Бог устроил все «мерою, числом и весом». Валаам говорил Валаку: «Бог – не человек, чтобы Ему лгать, и не сын человеческий, чтобы Ему изменяться. Он ли скажет и не сделает? будет говорить и не исполнит?» (Чис. 23:19). «Я – Господь, Я не изменюсь», – говорит Бог устами прор. Малахии (3:6).
Мы видели и еще увидим, что натуральное – чудесно; с не меньшим правом следует сказать, что и чудо – не противоестественно, оно входит в жизнь вселенной совершенно так же, как и действия разумных существ: человеков, ангелов и демонов.
4. Что такое законы природы?
В предыдущей главе мы держались общепринятого взгляда на законы природы как на выведенные из опыта правила, которыми определяется жизнь природы.
Теперь должны мы разъяснить, что такой взгляд на законы природы не может быть признан правильным и научным.
Еще Гете сказал: «Где недостает в понятии, там на выручку идет слово».
Слово «закон» взято для явлений природы и сферы человеческих отношений из области политики, где оно означает обнародованную волю законодателя. Но поскольку слово «закон» применяется к области природы людьми, не признающими разумной Первопричины и Промыслителя мира, оно, это слово «закон», обличает людей науки в грубом антропоморфизме, т.е. перенесении человеческих отношений в область физических явлений. Это признает один из вождей позитивизма Льюис и рекомендует выбросить из науки слово «закон», которое есть «только более утонченная форма сверхъестественной силы». Когда дикарь говорит, что бурей управляет демон, а ученый приписывает, бурю закону, – эти объяснения тождественны.
Закон природы ничего не объясняет, ничего не говорит ему, кроме того, что «так обыкновенно бывает». Например, яблоко падает с дерева. Это явление не останавливает нашего внимания потому, что обычно. Но если вы начинаете допытываться, что заставляет яблоко упасть, наука отвечает; «тяжесть, или закон тяготения», то есть она только повторит и расширит то утверждение, которое было в вопросе. Вы спрашивали объяснения единичного явления, а наука вам ответила, что это явление не единичное, а общее. От объяснения она так-таки уклонилась. Закон оказывается вовсе не законом. Ответ под ярлыком закона даже и не определил явления, не составил предположения в объяснение его, а только указал на его повторяемость, сказал: так всегда бывает [8]. Непроницаемая тайна прикрывает от нас причину тех явлений, к которым мы привыкли. Тяготение, то есть влечение друг ко другу бездушных материальных частиц, разделенных огромными пространствами, ничем не связанных, не сделается понятнее, если ученый с непререкаемой уверенностью школьного учителя скажет нам: «Это закон». То же нужно сказать и о других явлениях, например, о химическом сродстве. Почему кислород и водород – газы – при соединении в известных дозах образуют новое тело, на них непохожее, – воду? Почему кислород обладает какой-то преобразующей и уничтожающей многие соединения силою? Мы видим, как разбухают почки деревьев, появляются листья, растут плоды, но сила, производящая это, остается тайной не только для простеца, но и для ученейшего ботаника. Еще более таинственна жизнь животного и человека. Как они чувствуют внешний для них мир, как отражают в себе световые и звуковые явления, как движутся, думают, научаются передавать однородным себе существам свои чувства и переживания? Наука со своими мнимыми законами не открывает и краешка этих тайн.
Самая всеобщность так называемых законов природы стоит под вопросом. Например, закон сохранения энергии доказуем только в явлениях неорганического мира; распространение его на органическую жизнь еще далеко не обосновано. «Никто не установил механического эквивалента жизненных функций, как установлен механический эквивалент тепла. Никто не вправе утверждать, что человеческий организм отдает во внешнюю среду ровно столько физической и химической энергии, сколько он получает извне» [9]
Законы природы – только графы или рубрики, по которым распределяются явления природы. Но много в природе явлений единичных, не укладывающихся в заготовленные для них рубрики. Если эти скромные рубрики означить гордым словом господства над природой, то подчинение явлений им ослабевает по мере подвижения от мертвой природы к разумным существам. Стокс, президент общества британских естествоиспытателей, пишет: «Допуская, насколько возможно, даже без достаточной доказанности, приложимость к живым существам законов, которые, как признано, управляют (?) мертвой материей, мы чувствуем себя в то же время вынужденными допустить существование таинственного нечто, превосходящего эти законы, чего-то sui generis, что мы считаем не уравновешивающим или нарушающим обыкновенные физические законы, а действующим с ними и чрез них к достижению предназначенной цели. Что такое это нечто, которое мы называем жизнью, есть глубокая тайна. Когда от явлений жизни мы переходим к явлениям души, то вступаем в еще более таинственную область» [10].
Это «нечто» живо чувствовали поэты. Тютчев уверяет: «Не то, что мните вы, природа – не слепок, не бездушный лик; в ней есть душа, в ней есть свобода…» Гете говорил: «Мы бредем в тайнах и чудесах». Но еще лучше изобразил эту таинственность природы наш родной поэт-философ В. С. Соловьев:
Каждое возникновение, каждая перемена, каждое рождение есть чудо, на что указывал еще бл. Августин.
Где граница между закономерным и сверхъестественным? Если бы мир представлял однообразие, то ответ был бы прост: что выходит из пределов этого однообразия, то сверхъестественно. Но и юные школьники знают, что в мире – четыре царства, и каждое царство имеет свой плюс. В сравнении с мертвой природой явления органического мира чудесны; в сравнении с царством растительным явления животного царства чудесны, а явления мира человеческого, явления свободы сугубо чудесны.
Во Второзаконии (29:29) читаем: «Сокрытое принадлежит Господу, Богу нашему, а открытое нам и сынам нашим до века, чтобы мы исполняли все слова закона сего». «Из этого сокрытого наше многохвалимое знание не успело вырвать ни одной тайны из рук Всемогущего Бога, несмотря на все настойчивые старания. Как началась эволюция, как органическое возникло из неорганического, как явилось живое из мертвого, как организованное вышло из неорганизованного, как интеллектуальное возникло из физического – на все эти вопросы наше самое передовое знание дает нам сведений не больше, чем мы почерпаем из первой Книги Бытия» [11].
«Карпентер заявил с авторитетом, которым он заслуженно пользовался, что мы не только не знаем, но вряд ли когда будем знать, как каждая отдельная клеточка в нашем теле выполняет предназначенную ей функцию. Каким образом совершенно материальные вибрации составляющих мозг молекул могут производить совершенно нематериальные мысли и чувствования, совокупность которых мы называем сознанием, – это стоит так же выше нашего современного анализа, как дифференциальное исчисление стоит выше понимания дикаря. Никто из живущих не в состояния объяснить нам, каким образом черные значки, напечатанные на листе белой бумаги, внезапно становятся идеями в уме читающего» [12].
Но и в области материальной природы красота ее вызывает на размышление. Эту красоту чувствуют люди различных стран и времен. Красивое создание человеческого гения в частях своих не прекрасно. Но творение природы: кристалл, цветок, стебель травы и в частях, и под микроскопом представляют дивное изящество [13].
Ежедневное рождение, по мнению бл. Августина, не менее чудесно, чем воскрешение немногих. Умножение семян не менее чудесно, чем умножение хлебов. Ужели все богатство и красоту природы, ум, поэзию, философию, религию, Пушкина, Филарета, Сократа, Канта мы припишем слепому и случайному сцеплению атомов? Если нам скажут, что здесь не случай, а необходимость, то разница будет только в словах. Еще Ньютон заметил, что из необходимости не произойдет разнообразия, необходимость прямолинейна, тождественна себе. Разнообразие – результат ума и воли. Необходимость обусловливает застой, а не развитие (эволюцию).
Но и самая эта необходимость не доказана. Физик может утверждать только, что существующий порядок действителен, а не то, что он необходим. Если бы мы нашли, что законы природы всеобщи, то и тогда мы не имели бы оснований признать их необходимыми. Между всеобщим и необходимым великое различие.
Самая идея закона предполагает, что есть нечто внезаконное, приводимое в движение законом, ему противящееся, от него отклоняющееся. Опыт это подтверждает. В жизни природы наблюдаются отклонения от рубрик законов. Мы не говорим уже о воздействии на природу человеческой воли. Наиболее обоснован закон всемирного тяготения. Но даже в нашей планетной системе примечаются уклонения от этого закона. Например, движения некоторых звезд (61-й звезды в созвездии Лебедя) обладают такими скоростями, что для объяснения этих скоростей недостаточно тяготения всех известных небесных тел. Вода замерзает при -1° R, но в закупоренной трубочке может не замерзнуть и при -10° R; кипит она при +80° R, но в разреженном воздухе кипит и при +15° R От холода она не сжимается, как другие тела, но расширяется.
Законы мышления и аксиомы чистой математики более непреложны, чем так называемые законы природы. Поэтому выражение, что закон царствует в природе, – недопустимо. Например, «материальные частицы тяготеют прямо пропорционально их массам и обратно пропорционально квадратам расстояний». Это один из точных законов, обобщение большого ряда наблюдений, но что царственного в этом законе?
Ученый помещает свой ум вне факта и наблюдает факт. Но природа и ум – вещи разного порядка. Поэтому, переводя природу на законы, ею будто управляющие, ученый, по выражению Бутру «упраздняет природу при помощи символов».
Закон только распределяет явления природы, а не изъясняет их; поэтому совершенно бесполезно требовать от законов природы ответа на вопрос о происхождении мира. Не богословы только, а люди опытной науки и философы-позитивисты склоняются к признанию сверхъестественного происхождения мира. Глава позитивистов Огюст Конт признает, что «закон природы не может дать ответа касательно собственного происхождения; условия случая бессильны что-либо сделать; следовательно, вселенная получила начало путем сверхъестественным» [14].
Английский философ Д. С. Милль пишет: «Если вселенная имела начало, то это начало, даже под условием случая, было сверхъестественное; законы природы не могут объяснить нам его происхождение» [15]. Проф. Хайль заявляет, что «невозможно никакою рациональною гипотезой объяснить происхождение жизни на земном шаре, не обращаясь к помощи и вмешательству некоей всемогущей Силы» [16].
Поэтому мы не имеем сколько-нибудь удовлетворительной и свободной от произвольных гипотез теории земли [17]. Но это, конечно, не мешает хвалителям безверия говорить о победе над верой. Гюйо в книге «Безверие будущего» пишет: «Геология одним ударом опрокинула традиции большинства религий. Физика убила чудеса. И то же сделала метеорология, столь юная и столь многообещающая».
Бывают же такие ученые, которые заняты больше опрокидыванием и убиванием, чем беспристрастным исследованием. Из-за них не будем бранить науку и отворачиваться от нее.
5. Границы естествознания
Когда говорят, что чудеса не закономерны, т.е. не вмещаются в рубрики законов природы, мы с этим можем согласиться. Но когда из этого делают вывод, что чудо невозможно, как явление беспричинное, то этот вывод совершенно неоснователен. «Причинность и закономерность представляют два понятия, друг другу совершенно чуждые и сопутствующие друг другу лишь на низших ступенях действительности. Поэтому представляя чудо как событие совершенно иррегулярное, мы можем и должны его мыслить как событие, подчиненное закону причинности, как действие, имеющее своего творца или виновника. В чуде не только не следует видеть нарушение закона причинности, но даже и нарушение законов природы. Предположим, я обладаю чудотворною способностью одним своим желанием, без помощи мускулов заставлять предметы подниматься на воздух. Значит ли это, что я нарушаю закон тяготения? Нисколько. Закон был бы нарушен, если бы предметы перестали тяготеть к земле. Но те предметы, которые поднимаются, повинуясь моей воле, продолжают по-прежнему тяготеть к земле пропорционально их массам. Мое действие будет состоять не в том, что я уничтожаю это тяготение, но лишь в создании новой силы, противоположной силе тяготения и ее преодолевающей» [18].
Причинность – вне области естественных наук. Наблюдать ее невозможно. Понять еще более невозможно. Причинность – это область логики и философии. Мы наблюдаем только последовательность или сосуществование явлений и делаем поспешное заключение (обобщение), что из двух явлений одно есть причина другого. Например, чрез некоторое время после молнии мы слышим гром и заключаем, что молния причина грома. Не высока и логическая ценность такого заключения: и молния, и гром могут быть вызваны третьей причиной, нами не наблюдаемой. Такая последовательность явлений, в которой мы усматриваем зависимость одного явления от другого и непостижимую для ума связь их, наблюдается только между явлениями мертвой природы. Но в мире органическом, животном и человеческом, особенно в области сознания, причинность ускользает от наблюдения. Не только в душевной жизни человека, но даже в его физическом состоянии (в здоровье) наблюдается многое, заставляющее предполагать для жизни человека какую-то особую причинность. Так и чудеса не должны мы считать явлениями беспричинными, но явлениями особой причинности, недоступной человеческому наблюдению. Самая поразительность чудес объясняется тем, что мертвая природа осуществляет какие-то высшие цели и предназначения, что неразумное становится служебным орудием духа и разума.
Но не сходятся ли в этом отношении явления чудесные с явлениями естественными и признаваемыми закономерными? Господствующее ныне учение о развитии (эволюции) побуждает нас ответить на этот вопрос утвердительно. Учение об эволюции показывает следы разума и целей в проявлениях слепых сил природы. Правоверное богословие всегда учило, что мир осуществляет божественные волю и цели. Это учение называется учением о целях, телеологией. И вот наука в учении об эволюции возвратилась к телеологии. Это признает Гексли и даже Дарвин – видный представитель эволюционного учения. Когда Грей написал, что Дарвин «возвратил естественным наукам телеологию», Дарвин отозвался на это, что ему «особенно приятно то, что вы говорите о телеологии» [19].
Учение об эволюции всего менее согласуется с представлением механического строя вселенной. Развитие предполагает поступательное движение по данному плану. От кого же зависит этот план? И в частностях, и в целом природа являет такие следы мудрости, пред которыми в тупик становится наблюдатель. Возьмем, например, глаз рыбы, муравья или человека. Он удивительно приспособлен для своей цели. Оптик может указать в устройстве глаза некоторые недостатки, но при всем том согласится, что глаз всякого живого существа удовлетворяет своему назначению. Как он образовался? Естествовед не скажет, что глаз создан в теперешнем окончательном виде. Но он скажет, что глаз прошел длинный-длинный путь осложнения и усовершенствования. Он назначит для этого процесса развития десятки, сотни тысячелетий. Но время ничего не упростит, ничего не сделает понятнее. Наоборот, развитие, растянутое на многие тысячелетия, становится более поразительным, чем моментальное образование. Ведь в природе действует, встречается, перекрещивается множество сил, или так называемых законов. В природе примечается не одно созидание, но и разрушение, борьба. Каждая сила действует, так сказать, в своем интересе, не заботясь о других, а в результате получается не беспорядок, но удивительная гармония, и частная, и общая. Ограничимся землей. Иное распределение воды и суши на ней было бы гибелью для большинства растений и животных. Изменение составных частей воздуха сделало бы невозможным дыхание. Фарадей говорит: если бы земля имела плотность Юпитера или Сатурна, то, вследствие силы притяжения, движение живущих было бы затруднено: заяц ползал бы, как черепаха, орел летал бы не лучше курицы, плоды падали бы, не поспевая. Да была ли бы еще возможна физиологически органическая жизнь на земле [20]?
Как и чем достигается это благоприятное сочетание многих условий? Случаем? Но брызните красками на полотно, картина не получится. Тысяча неспевшихся музыкантов не образуют стройного хора.
Здесь граница для естествознания, та граница, за которой естествознание переходит в область богословия или катихизиса. И эту границу весьма часто переступают естествоведы и философы, поставившие своей задачей борьбу против веры. Таков, например, Спенсер. Он пишет: «Закон не творец, а только выражение способа действия Силы. Вселенная – проявление Силы». Сила, конечно, больше своих проявлений. Значит, над природой и в ней самой есть Сила. Это совершенно согласно и с 1-й главой Бытия, и с катихизисом [21].
Вот почему в ряду величайших естествоведов всегда будут находиться люди глубокой веры. Они сознательно переходят от естествознания к богознанию. Один из таких, Пастер, пишет: «Мы окружены тайной, и мы должны преклониться пред таинственной властью невидимой для нас стороны вещей. Позитивизм не считается с одним из самых положительных понятий о бесконечности. Тот, кто признает существование бесконечности (а никто не может избежать, чтобы не признать этого), сосредоточивает в этом утверждении более сверхъестественного, чем во всех чудесах всех религий. Когда это понятие овладевает нашим разумом, нам остается только преклониться».
6. Наука и вера
Обычно думают, что наука сильна опытом, а вера чуждается опыта. Это положение ошибочно: наука богатеет не только от опыта, но и от чисто рассудочной деятельности; при этом в науке очень сильно и необходимо для нее участие веры, – не в религиозном, а в психологическом значении этого слова.
Еще Гегель сказал: «Чистыми эмпириками могут быть только животные». Ограниченное значение придавал опыту и позитивист Литтре. «Опыт, – писал он, – не имеет никакого значения в вопросах сущности и начала. За пределами опыта положительная философия ничего не отрицает и ничего не утверждает; она не знает непознаваемого, но констатирует существование его. Человеческий разум, в продолжении своего развития, не раз принимал вещи, которые прежде казались ему немыслимыми, и отказывался от других, которые считал единственно логичными».
Тиндаль заявляет, что «круг познаний человека нельзя ограничить тем, что дают ему пять чувств».
Ограниченное значение имеет опыт и в области естественных наук. Возьмем, например, астрономию. Разум здесь контролирует видимость и наперекор ей утверждает положения, не основанные на видимости. Уже изобретение и применение зрительных инструментов обличает слабую сторону видимости. Но и эти орудия, восполняющие недостатки нашего зрения, не делают нашего ведения полным. Астроном путем математических выкладок докажет, что за пределами отдаленнейших видимых систем существуют солнца и миры невидимые, необъятно великие. То же значение разума в области невидимого укажут палеонтология, физика и химия. Если бы ограничить науку видимостью, то эта наука была бы жалкая и слепая.
В. С. Соловьев утверждает, что очевидным бывает только маловажное. Два раза пять равно десяти всегда и везде, но это знание только формальное, призрачное. Наблюдаемые факты – мимолетны, лишены общего значения, например, состояние погоды в данном месте. Это знание и не всеобще, и не устойчиво. Факт действителен только здесь и сейчас. И барометр, и термометр постоянно колеблются. Очевидность или формальна, как в математике, или случайна, как относительно погоды. А все то, что всеобще, необходимо и внутренне важно, лишено очевидности для ума и осязательности для чувств. Отвергать это неочевидное не умно, и в отвержении меньше виноват ум, чем лукавая воля. Нет сердечного влечения к высшим истинам, нет желания, чтобы они существовали, так как они мешают жить без думы о смысле жизни, вот ум и приходит на помощь лукавой воле, требует доказательств. Это неверие, неуверенное в себе, озлобленное против отвергаемого. Этим озлоблением оно выдает себя, потому что нельзя сердиться на то, чего нет [22].
Во времена господства материализма еще можно было противопоставлять науку вере и отвергать все то, чего нельзя взвесить, осмотреть и ощупать. Но ныне духовное не считается уже вымыслом, возникшим из противоположения материальному. Оно дано нам в наших чувствах, желаниях и мыслях. Усомниться в существовании духовного труднее, чем в существовании материального, потому что самое сомнение есть состояние духовное. Кроме того, качества и свойства вещей воспринимаются нами как состояние нашего духа и явления сознания. «Дух,– говорит Д. С. Милль, – есть единственная действительность, на которую мы имеем доказательства». Итак, мир состоит из духа и материи. Но если эта двойственность когда-нибудь будет объединена, то это единое будет иметь духовный характер [23]. Даже такие сторонники опытного знания, как Лотце и Вундт, считают допустимым существование чисто духовных личностей, т.е. ангелов.
Человек религиозной веры терпимо должен относиться к научным теориям и гипотезам и не спешить приспособлением к ним или опровержением их: что есть истинного в этих научных построениях, то не может быть противно христианству – религии истины, что же в них ложно, то не долговечно. Хороший совет дает нам здравомыслящий самородок М. В. Ломоносов. «Нездраво, – пишет он, – рассуждает математик, ежели хочет он Божескую веру вымерять циркулем. Таков же и богословия учитель, ежели он думает, что по псалтири можно научиться химии. Наука и вера – две сестры родные, грех всевать между ними плевелы и раздоры».
Именно – сестры, а не враги. Проф. С. С. Глаголев выяснил, что приписанное Тертуллиану выражение: «верю, потому что нелепо» представляет собою искажение его мысли; в контексте это выражение имеет другой смысл. Вера и наука дополняют одна другую. Во всякой вере есть элемент знания, во всяком знании есть многое от веры. От веры – начала, истоки знания. Мы не знаем, но только верим, что наши ощущения от внешней природы, наши представления и понятия о вещах соответствуют действительности. В законы и силы природы мы также верим, не понимая, что такое сила природы.
Не нужно смущаться тем обстоятельством, что в числе естествоведов много людей неверующих. Что таковые есть, – это, к сожалению, правда. Но они встречаются и в рядах богословов, и среди людей, не знакомых ни с какой наукой. Здесь нужно помнить пословицу: дурная слава бежит, а хорошая на месте лежит. Один невер нашумит более дюжины людей с честными убеждениями. Ныне время опросов, анкет. Деккерт произвел такую анкету и среди естествоиспытателей. Он проверил воззрения 423 ученых. Каков же результат? У 56 лиц точка зрения на религию не определилась. 349 ученых оказались теистами, 9 – равнодушными к вере и 9 – враждебно относящимися к христианству. Это значит, что из 100 ученых более 95 % верующих и менее 2 % неверов.
Известный естествовед Дюбуа Реймон в одной из своих речей заявил, что новейшее естествознание, каким бы парадоксом это ни звучало, обязано своим происхождением христианству.
7. Перед тайной
Истинная наука смиренна, а невежество гордо
Не одни чудеса, не одно сверхъестественное не разгадано наукой, но ею не выяснены еще даже и основы знания. Наука имеет дело с такими понятиями, как пространство, время, материя, движение, сила, и без этих понятий она не может обойтись. Но углубитесь в любое из этих понятий, и вы найдете, что оно непостижимо и даже заключает в себе внутреннее противоречие. Например, пространство и время зависят от вещей или не зависят? Ограничены они или бесконечны? Действительно они существуют вне нас или только в нашем умствовании? Ни на каком ответе на эти вопросы человек не успокоится. Наука опирается на тайны.
«Что такое знание, как не сомнение?» – спрашивает русский современный публицист. «Сомнение до конца, ибо пока мы не знаем таинственной сущности бытия, все наши знания лишь относительны».
Еще ветхозаветный мудрец сказал: «Человек не может постигнуть дела, которые делаются под солнцем. Сколько бы человек ни трудился в исследовании, он все-таки не постигнет этого; а если бы какой мудрец сказал, что он знает, он не может постигнуть этого» (Еккл. 8:17).
«Все кажется простым только потому, что просто привыкли смотреть на все. Мы видим, что лист растет, наблюдаем, как он растет, знаем устройство и состав клеток, следим шаг за шагом за разделением и разложением клетки, весь механизм растительного процесса открывается нам как на ладони. Но что заставляет расти именно так, а не иначе? Что заставляет растение или животное принимать тот или другой вид? Все эти и тысячи вопросов, неразрешимых по нашему незнанию сущности вещей, показывают, что мы окружены тайнами, и если все эти тайны не считаются нами за чудеса, то потому только, что мы с ними встречаемся на каждом шагу. Мы называем их не чудесами, а влияниями, основанными на естественных законах» [24].
Но не столько наука, сколько привычка делает нас нечувствительными к тайнам природы. Тысячи людей видят ежедневно, как восходит и заходит солнце, и никогда не спросят себя, что же такое солнце. Даже среди ученейших людей есть такие, которые десятилетия посвящают изучению римской cloacae maximae времен империи и никогда не спросят себя, что такое человек и какой смысл его существования.
Отрицание чудес со стороны таких прямолинейных людей таит в себе предположение, что природа разгадана. Совершенно напротив: и философия, и наука свидетельствуют о малозначительности и малом соответствии действительности наших познаний. У нас пять чувств, пять зеркал, которыми мы уловляем природу. Но вмещается ли она в эти зеркала? И сущность вещей, и связь явлений сокрыты от нас, а наблюдается нами только последовательность их. Много ли сил во вселенной или одна, разнообразно проявляющаяся? Открытие радия и его свойств произвело переворот в понятиях физиков и химиков. Мы пользуемся электричеством, беспроволочным телеграфом, а что такое электричество, – не понимаем. Наши чувства несовершенны, зрение воспринимает не все цвета, считаемые нами непроницаемыми предметы проницаемы для света, но не для глаза! Слабые звуки, слабые электрические токи и слабые запахи недоступны для нас.
В области естественных наук происходит какая-то революция, о которой неизвестно, когда и чем она закончится. В конце прошлого века думали, что всякая вещь (например, уголь, камень, дерево) состоит из молекул и атомов. Но ныне утверждают, что атомы не наименьшая величина, но что каждый атом состоит из миллионов электронов. Электроном назвали единицу отрицательного электричества в соединении с эфиром. Таким образом, материя разрешается в энергию. Падает учение о сохранении материи (закон Лавуазье). Но и основное положение физики о сохранении энергии (закон Майера) возбуждает сомнение. С уничтожением материи, с переходом ее в электроны уничтожается и тяготение, спуталось учение о телах простых и сложных: из радия получается простое тело гелий. Даже математические истины утрачивают характер непререкаемости [25]. Наряду с геометрией Евклида, по которой пространство имеет три измерения, прямая линия считается кратчайшею между двумя точками и сумма углов в треугольнике равна двум прямым, существует геометрия Лобачевского с четырехмерным пространством, отвергающая учение о прямой линии и сумме углов треугольника.
Естествовед Тиндаль пишет: «Я всегда качал головой с сомнением, когда меня спрашивают, разгадала ли наука загадку вселенной или разгадает ли ее когда-нибудь. Человеческий ум не может дать решения этой задачи, она превышает наши силы. Ум наш можно сравнить с музыкальным инструментом, которому свойственно лишь ограниченное число тонов, выше и ниже которых лежит бесконечная область безмолвия» [26]. Во всяком случае, нет сомнения в том, что действительный мир иначе устроен, чем это предполагает наука, что он гораздо более сложен [27].
В 1880 г. на заседании Берлинской Академии наук в память Лейбница профессор Э. Дюбуа Реймон заявил, что в мире есть семь загадок, из которых четыре совершенно не разрешимы (ignorabimus – не дознаем). Эти четыре загадки: сущность материи и силы, происхождение движения, происхождение ощущения и свобода воли. Три остальные загадки: происхождение жизни, целесообразность природы и происхождение мысли и языка могут, по предположению Дюбуа Реймона, хотя с величайшими трудностями, быть когда-либо изъяснены. Тридцать пять лет прошло со времени этого заявления, много было сделано в этот период научных приобретений, но наука не приблизилась к разумению даже тех трех загадок, которые Дюбуа Реймон считал разрешимыми.
Г. Спенсер путем чисто научных изысканий пришел к признанию, что «область души, занятой религиозными верованиями, никогда не может опустеть, что всегда будут там возникать великие вопросы, касающиеся нас самих и вселенной, и что в действительной жизни везде и всегда было необходимо то влияние, которое оказывали на поведение людей теологические символы и действия священника. Необходимое подчинение индивидуумов обществу поддерживалось лишь благодаря церковным учреждениям» [28].
Те, которые думают, что агностицизм (учение Спенсера о Непознаваемом) однозначащ с безрелигиозностью, тогда как в действительности он есть как раз приличествующая человеческому духу религиозная позиция, впадают в ошибку потому, что они полагают, будто вопрос идет об отношении личности к некоторой низшей, чем она, форме бытия. Но в действительности личность противополагается здесь началу более высокому, чем она. Разве невозможно допустить, что существует форма бытия, в такой же степени превосходящая разум и волю, в какой эти последние превосходят механическое движение [29]?
Наш современник Эрнст Геккель сделал попытку представить упрощенное мировоззрение, объединив материальное и духовное, религию, философию и науку. Философия Геккеля пришлась по вкусу его современникам и получила широкое распространение. Но Геккель не разрешил и не устранил самой великой загадки: что такое природа или вселенная, что такое сущность вещей? А в этой загадке гнездятся и все другие тайны вселенной. По мере роста науки и философии эта загадка не только не уясняется, но становится более таинственной.
8. Исследование чудес
Суетна надежда все понять – в природе ли или в религии. Все понять значит понять Бога, а понять Бога значило бы самому быть Богом [30].
Однако не все таинственное нужно считать чудесным. С другой стороны, чудо может и не иметь поразительного характера, например, дарование дождя по молитве.
Будет ли чудо иметь характер поразительного события или характер естественного явления – вера или неверие в чудо зависит от расположения или нерасположения поверить в чудо. Паскаль говорил: «Если желаете быть неверующими, то для этого достаточно только вашего желания» [31]. Вольтеру приписывают слова: «Если бы чудо воскрешения совершилось на моих глазах и при тысячной толпе, я не поверил бы своим глазам и глазам тех, кто признали чудо».
Этот отрицающий чудесное и идеальное Вольтер живет в каждом человеке; над каждым человеком властна привычка, делающая ум косным, малоподвижным. Но в то же время в каждом человеке, не исключая и Вольтеров, есть какое-то тяготение к чудесному, какое-то смутное чаяние, что возможны события, несоизмеримые с обыденным порядком вещей. «Чему бы жизнь нас ни учила, но сердце верит в чудеса: есть нескудеющая сила, есть и нетленная краса». Одни борются с этой жаждой чудесного, другие дают ей простор.
В виду этих противоположных расположений человека весьма желательна беспристрастная, спокойная, основанная на логике и точном знании критика чудес и событий, выдаваемых за чудесные. На помощь естественным наукам здесь должна придти история, языковедение, психология и медицина.
В настоящее же время и в прошлом веке сторонники опытных знаний в критике чудес пользовались не методом наук опытных (наведением, индукцией); но методом наук философских – выводом, дедукцией. В начале своей критики они полагали за неопровержимое положение (аксиому), что чудеса невозможны, а затем, исходя из этого положения, они разбирали отдельные чудеса и не находили в них несомненных признаков чудесности.
При этом нередко они ссылались на неизвестные еще законы природы, которыми устраняется сверхъестественный характер данных чудес. По определению Канта, подобная критика основана на «принципе ленивого разума».
Поделиться книгой: