Горькая соль войны (сборник)

Под стул полетела прилично измятая русская пятирублевка, заставив солдат в очередной раз зайтись в хохоте и начать аплодировать весельчаку.

Влетевший в вестибюль снаряд был случайным, его наугад выпустила по городу батарея, стоявшая на Сарпинском острове. Снаряд взорвался, высекая осколками из гипса белую крошку, разметал столпившихся в вестибюле солдат, сбросил с испоганенного стула рыжего, небритого немца.

Фридрих Редлер пришел в себя, открыл запорошенные гипсовой крошкой глаза и испуганно подумал, что не следовало так смеяться над русским фюрером. Говорили ведь, что он очень жесток и мстителен!

В воздухе пахло жженой пластмассой, неподалеку кто-то протяжно стонал, рядом с гипсовой фигурой неприлично белел обнаженный, неподвижный зад рыжего, а Фридрих, не отрываясь, смотрел на окровавленную, оторванную до колена ногу в сапоге с коротким, уширенным голенищем, тупо пытаясь сообразить, почему она кажется ему такой знакомой.

В толпе

Сталин поднялся на трибуну Мавзолея, поежился под колючим снежком, падающим с серых небес, и одобрительно сказал:

— Везет большевикам!

Несмотря на ситуацию на фронтах, он все-таки решил не отказываться от парада. Прямо с площади полки отправлялись на передовую. Участие в параде имело чисто психологическое значение. Советские войска должны были воодушевиться, немцы — испытать негативные чувства — даже попытаться подвергнуть парад бомбежке они не могли из-за пасмурного ненастья. Теперь им предстояло задуматься над тем, сколько сил осталось у Красной Армии, если в разгар тяжелейших боев русские не отказываются от привычного проведения праздника? Маршал Буденный на коне выехал из Спасских ворот, объехал выстроившиеся на площади войска и поднялся на трибуну Мавзолея к другим членам правительства.

Ноябрьский парад поднял настроение людей. Речь Сталина пересказывали в сталинградских очередях.

— Александра Невского вспомнили, — сказал кто-то в толпе. — Дмитрия Донского, Суворова, Минина с Пожарским!

— Ну, теперь дадут немцам прикурить, — сказал безрукий инвалид, стоявший в очереди за продуктами, положенными ему по карточкам.

— Не кажи гоп, — отозвался мужик в овчинном полушубке и цигейковой шапке. — Как же! Украину немцу отдали! Крым с Севастополем отдали! Говорят, в Крыму германец полтора мильена наших солдатиков побил, а уж сколько в плен забрали — колонны на километры растягивались!

— Заткнись! — закричал из толпы кто-то. — Братцы, что вы слушаете немецкого прихвостня? Он же самую настоящую агитацию среди нас пущает!

Толпа угрюмо молчала.

Мужик, высказавшийся о положении на фронтах, с испуганным видом попытался затеряться в толпе. Трое дюжих работяг не дали ему этого сделать, заломили руки и повели к дежурившему неподалеку милиционеру. Тот выслушал их, кивнул и повел задержанного прочь, записав данные тех, кто его привел.

— Вот и договорился, — скорбно сказала старуха в плюшевой кофте и пуховом платке, завязанном крест-накрест для тепла. — А разве Украина не под немцем?

— Ты, бабка, сама молчи, — сказал тощий подросток в демисезонном пальто и обшарпанных башмаках. — Правду решила искать? Загребут, не скоро домой вернешься. Домитингуешься, как этот дурень!

Принятый летом указ об ответственности за распространение ложных слухов, могущих вызвать панику и тревогу у населения, действовал неукоснительно. За неосторожные слова, сказанные в присутствии посторонних людей, можно было получить червонец. Без сомнения, мужчина ровно на этот червонец и тянул, уж больно неудачный день для своих высказываний он выбрал.

Последняя охота

В эти последние перед Новым годом дни русские и немцы в окопах двигались безбоязненно. Снайперов можно было не опасаться. Они охотились друг на друга. Им нельзя было допустить ошибку, ошибка означала смерть неосторожного противника. На кон была поставлена жизнь, и снайперы не стреляли. Каждый из них пытался увидеть врага в многочисленных черных бугорках, едва прикрытых снегом. Бугорков па полосе чернело очень много. Все эти бугорки были когда-то людьми. Снайперов было двое — русский и немец. Они занимали позицию еще с ночи, а днем неподвижно лежали, ожидая ошибки противника — неосторожного выстрела, блеска линзы прицела или просто попытки шевельнуться и подтянуть затекшую ногу. Этого было бы достаточно, чтобы засечь позицию и прицелиться в нужный момент. Оба снайпера были профессионалами, оба еще до войны занимались спортивной стрельбой. Василий Зайцев не занимал призовых мест, но был способен выстрелами из винтовки держать в воздухе медный пятак, пока не кончатся в магазине патроны. Его визави Франц Гердер был до войны чемпионом Германии. Азартный охотник, в Восточной Пруссии он принимал участие в забавах рейхсмаршала Геринга, обожавшего охотиться на оленей в своем поместье.

Справа грязным, серым комом высился Мамаев курган, слева бесконечно чадили остатки строений Второго километра. Бурые тучи висели над передним краем. Ненастье было на руку каждому из соперников — солнечные отблески на линзах прицелов не могли выдать месторасположение засад.

«Я надеюсь на вас, майор, — сказал Гердеру командир стрелкового полка, занимавшего позиции у кургана. — Этот русский — настоящий сатана. Он уложит весь полк, если вы его не остановите. Мы уже потеряли восемь старших офицеров».

«Зайцев, — сказал Чуйков. — Сделай эту суку! Не дает поднять носу, стреляет без промаха. Покажи ему, что мы тоже что-то умеем. Ты сможешь, я знаю».

На немецкой стороне печально играла губная гармошка, гремели котелки. Из русских окопов доносился раскатистый смех — там рассказывали анекдоты.

Двое сидели в засаде, каждому из них сейчас был нужен только другой.

Недолгий декабрьский день стремительно катился к закату.

Лиса жила в овраге.

Здесь у нее была нора — глубокая и длинная, нора эта имела несколько выходов, но пока лиса пользовалась только одним — самым безопасным, который располагался на дне оврага. Немцы овраг не занимали. Он был пристрелян русскими артиллеристами, и в первые же дни немцы понесли большие потери, расположившись в нем. Теперь овраг был безлюден, и по нему, посвистывая, гулял холодный ветер.

Лиса осторожно поднялась наверх и побежала по полю. Мины, поставленные на человека, она обходила стороной. Мины виделись ей пятнами земли, пахнущими железом и смертью. К черным бугоркам она не подходила, даже если от них пахло пищей. Бывшие люди казались ей опасными и после своей смерти.

Обойдя стороной окопы, лиса вышла к опушке маленькой рощицы, где летом жила колония полевых мышей. Обнаружив ходы, лисица принялась ожесточенно копать мертвую, неподатливую землю. Первую мышь она проглотила, не разжевывая.

Посмотрев на еле заметное пятнышко солнца, с трудом пробивающееся из-за туч, она поняла, что скоро станет темно. Возвращаться в нору будет труднее, но безопаснее. И все-таки следовало поторопиться. Лиса с удвоенной энергией принялась разгребать землю и снег.

Зайцев некоторое время наблюдал за лисой в прицел, потом увел винтовку в сторону. Рисковать не следовало. Да и жалко ему стало эту грациозную охотницу в рыже-красном наряде с белой грудью и белым кончиком хвоста. Наряд лисицы напомнил о приближающемся празднике. «Новый год скоро», — некстати вспомнилось снайперу. Возможно, удастся отметить его с Еленой. Она не возражала, более того, Зайцеву даже показалась, что она искренне обрадовалась его предложению. Лена снайперу нравилась, она была какая-то необычная, ему такие девушки еще не встречались. Ей бы бегать на свидания в белом платье, с огорчением подумал Зайцев, а не в теплых штанах и в тяжелом ватнике, делающем красивую девушку похожей на неуклюжего медвежонка. Он с тревогой подумал, что напрасно расслабляется, расслабляться сейчас было никак нельзя. Он снова приник к окуляру прицела. Рыжий комочек торопливо скользил по склону холма, изворотливо обегая воронки и неподвижные трупы, уже вросшие в снежный наст.

Гердер тоже наблюдал за лисой. Красива она была, очень красива! Франц вспомнил, как он охотился на одну хитрую лису в Польше. Она его здорово поводила. Но все-таки опыт охотника оказался весомей. Гердер подумал, что неплохо было бы отправить шкуру такой красавицы в фатерланд. Жена конечно же удивилась бы и обрадовалась такому подарку! Но Франц не забывал о русском снайпере, который стерег каждое его движение. Не следовало давать русскому шанс сделать еще одну зарубку на прикладе, Франц Гердер не хотел превратиться в такую зарубку. Он осторожно сплюнул в грязный снег загустевшую слюну и вновь начал оглядывать русскую сторону в прицел своей винтовки. Прицел был цейсовский, он позволял видеть то, что снег и земля скрывали от невооруженного глаза. В перекрестье прицела попадали холмики, каждый из которых мог оказаться замаскировавшимся снайпером. Русский был хитрый, и Гердер с досадой подумал, что их дуэль слишком уж затянулась. Вот в такой позиционной борьбе, как в шахматах, выигрывает тот, у кого крепче нервы. Гердер на себя надеялся. И все-таки он уже боялся русского: у красного снайпера нервы были отличные, да и работал он хорошо.

Лиса наелась. Желудок ее приятно наполнился, по жилам горячо заструилась кровь, и лиса вспомнила о тех, кого она оставила в норе. Тревожное время, в котором невозможно вырастить детей. Инстинкт материнства погнал зверя назад. По тому же полю, где было тесно от воронок, трупов и мин, где лениво каркали редкие вороны, лиса торопливо устремилась в овраг, к тесному земляному дому, где ее ждали.

Майор Шафаров был родом из Узбекистана и никогда не видел живой лисы, но в мирное время он любил поохотиться в горах. Некоторое время он беспокойно наблюдал за ней. На передовой Шафаров оказался не случайно, он возглавлял интендантскую службу и считал своим долгом лично проверять, как обеспечиваются бойцы на передовых позициях. Заметив лису, он некоторое время внимательно следил за ее перемещениями, потом потянул у бойца из боевого охранения винтовку. Круглое лицо стало хищным, в карих, узких глазах загорелся нетерпеливый азарт. Стрелять следовало наверняка. Шафаров внимательно выцеливал лису, уже представляя, какой фурор ее пышная зимняя шкура произведет в штабе.

Франц Гердер заметил, как оружейный ствол блеснул на русской стороне. Спустя несколько секунд он уже держал Шафарова на прицеле. Русский выстрелил. Лиса споткнулась. Гердера вдруг охватила ненависть к незнакомому ему русскому, который так по-хозяйски вел себя на передовой, даже охотился на лису, словно вокруг никого не было, словно его и не предупреждали о наличии снайпера на немецкой стороне. И, прежде чем Гердер овладел собой, раздраженный мозг послал короткий импульс в палец, лежащий па спусковом крючке. Спуск был удивительно легким, Франц сам подгонял и подтачивал детали спускового механизма. Он больше не смотрел в ту сторону, куда только что стрелял, а лихорадочно осматривал в прицел передний край русских, пытаясь засечь своего русского визави.

Зайцев, конечно, видел, как кто-то из бойцов боевого охранения пытался поймать на прицел лисицу. Он даже обложил его шепотом густой бранью, но предотвратить выстрел не было возможности. А вот помочь ему обнаружить немецкого снайпера этот выстрел мог. Если только немец не выдержит.

Немец не выдержал.

Он использовал бездымный порох и пламегаситель, но все равно в момент выстрела обнаружил себя. Кочки не шевелятся. Зайцев заранее разметил ориентиры и обозначил для себя подозрительные направления. Он прицелился быстро. Холмик, в который попала пуля, вздрогнул, на мгновение приподнялся, чтобы тут же неподвижно застыть на ноле. По полю уже кружила злая поземка в поисках живого человека, которого можно было укусить, но немецкий снайпер был уже мертв, в этом Зайцев был уверен, за годы войны он промахов не допускал.

Теперь следовало дождаться темноты, чтобы уйти незаметно. Он представил себе, как в землянке, где располагался командный пункт батальона, ему нальют горячего, крепкого чаю, сладкого от американского сахарина, в алюминиевую кружку плеснут спирта, и восхищенный комбат, хлопнув Василия по плечу, негромко скажет: «Спасибо, братишка, хорошее дело сделал, этот охотничек нам головы поднять не давал».

До сумерек оставалось еще около часа. В окопах боевого охранения майора Шафарова уложили па глинистое желтое дно, накрыли с головой ершащей на морозе плащ-палаткой. Лицо майора и в смерти сохраняло охотничий азарт. Правый глаз был прищурен — майор продолжал целиться в лису.

Лиса пришла в себя. Бок жгло, словно он был искусан соперницей. Не хотелось двигаться. Хотелось лежать под этим серым, прокисшим небом, жалобно и пронзительно потявкивая в пустоту. Но долг заставил хищницу собраться. К поре ее ждали. Теперь она ползла напрямую, падая в воронки, натыкаясь на стылые лица ненавистных и страшных людей. Только там, где земля пахла металлом, лисица сворачивала, хотя сил у нее почти не оставалось. Добравшись до оврага, она покатилась вниз, юркнула в потайной лаз и, повизгивая от боли, доползла до логова, где поскуливали во сне щенки.

Щенки проснулись и азартно принялись тыкаться в раненый бок в поисках сосков. Щенки хотели есть. Слипшаяся шерсть на боку уже побурела, и каждое прикосновение влажных носов причиняло лисе боль. Но она терпела, как терпит боль любая женщина, как каждая самка, которая жаждет продолжения рода и для этого рожает самцов. А самцы, как известно, более всего заинтересованы в самоутверждении. Вот и сейчас где-то наверху затрещали выстрелы, по полю с хриплыми криками побежали люди. Они утверждали себя и во имя этого утверждения нещадно уничтожали друг друга.

Лиса дернулась и тихо заскулила от боли. Она не видела смысла в идущей наверху бойне. Весь смысл заключался в острых мордочках, прильнувших жарко к ее коричневым соскам, разбухшим от белого молока. И умирать не хотелось. Нельзя было умирать. Надо было обязательно, во что бы то ни стало продержаться, пока щенки не окрепнут и не станут самостоятельными.

Горькая соль войны

Хотелось есть.

Дорога на мельницу Герхарда шла через чадящие развалины домов. Мельница располагалась на площади имени Девятого января, и вокруг была толпа и солдаты. Витьке Быченко и его бабушке пришлось ждать до темноты, но они терпеливо ждали, ведь дома нечего было есть. Уже смеркалось, когда долгожданная буханка горячего хлеба из пекарни при мельнице оказалась в руках у Витьки. От буханки шел дурманящий сытный запах, и Витька едва сдерживался, чтобы не впиться в буханку жадными зубами. Удерживало присутствие бабушки и сознание того, что хлеб ждут дома. В толпе были люди, которые на них завистливо поглядывали. Следовало поберечься, случаев, когда у людей отнимали хлеб, было немало. Витька спрятал буханку хлеба в сумку и прикрыл ее тряпкой, чтобы сразу не бросалась в глаза. Поколебавшись, отщипнул сбоку маленький черный кусочек, тайком сунул его в рот, ощутив сладковато-кислую сытость хлеба.

— Пойдем, — сказала бабушка, появляясь рядом с ним.

— Домой? — спросил Витька, сожалея, что кусочек оказался слишком маленьким и быстро проглотился.

— На вокзал, — сказала бабушка. — Люди говорят, что там стоит вагон с солью.

Она подумала немного и с надеждой сказала:

— А может быть, даже целый эшелон.

На путях горели вагоны. Пахло горелым хлебом.

У нескольких вагонов, продолжавших стоять на рельсах невредимыми, угрюмо молчала толпа.

Вагоны охраняли солдаты. Когда толпа начинала шевелиться, солдаты делали залп в воздух.

— Расходитесь! Расходитесь! — кричал плотный, потный толстячок в расстегнутом, белом френче.

Но расходиться никто не торопился.

Кто-то курил, нервно поглядывая на солдат, большинство сидело на вонючих черно-синих шпалах в надежде на чудо. Сели и Витька с бабушкой. От вагонов, стоявших на дальних путях, послышались крики, несколько солдат провели еще одного — злого, перепуганного, с подбитым глазом и в разорванной гимнастерке. Его поставили у горящего вагона, солдаты выстроились перед ним, вскинули винтовки. Мужик закрыл глаза. Лицо его стало усталым и безразличным. Раздался нестройный залп, и задержанный упал.

— Шпион, наверное, — сказал мужик, сидевший рядом с Витькой и его бабушкой.

Ночью над городом бродили лучи прожекторов, от которых небо казалось белесым, а звезды — почти незаметными. К утру, когда начальство устало бродить у вагонов, они все-таки набрали соли. Почти полную сумку. Поверх соли лежал завернутый в тряпку хлеб.

Бабушка крестилась и радовалась, что они вернулись живыми. Но долго еще Витьке казалось, что соль горчит. И неудивительно — соль была пропитана смертью и покорным ожиданием ее.

Каждый раз, когда Витька солил кусок хлеба, он вспоминал мужика в разодранной гимнастерке, который, закрыв глаза, ожидал выстрелов солдат. Витька взрослел: теперь он понимал, что ожидание смерти для каждого человека страшнее ее наступления.

Зверь

Свидание наше проходило у нефтяных баков на кургане.

Мы сидели у баков с подветренной стороны, там, где не было поземки, и шептались. О чем мы говорили? О чем угодно, только не о войне. Война не существовала для нас. Были только мы двое, и через полчаса нам предстояло расстаться. Катя уезжала за Волгу, под Ленинск, где ей предстояло служить в госпитале. Я должен был вернуться в окопы. Окопы мы отбили у немцев. В блиндажах, которые занимали немцы, было изобилие презервативов. Зачем они были нужны немцам? Неужели они думали, что наши девушки будут с ними спать?

— Не суйся, — сказала Катя. — Будь осторожным. Я не хочу, чтобы тебя убили.

— Это война, — сказал я. — А на войне трудно быть осторожным.

— И все равно, — строго сказала она, — ты должен беречь себя для меня. Кончится война, и мы поженимся. У нас будет двое детей. Обязательно мальчик и девочка. Я так хочу.

Она расстегнула ватник и сунула мою руку в тепло, от которого я почти сходил с ума. Груди у нее были круглые, и они ежились и твердели от прикосновения моих холодных пальцев.

— Саша, — гаснущим голосом сказала Катя. — Саша…

Мы умирали от желания и ничего не могли поделать. Ах, если бы была весна! Ах, если бы это было лето! Мне было двадцать лет, Кате на год меньше.

— Знаешь, — сказала она, прижавшись ко мне. — Я все время думала, как все это будет. Кто знал, что все это будет именно так?

Я молчал.

Что мне было говорить? Сейчас за меня говорили мои пальцы, которые отогрелись в ее тепле и стали нежнее.

— Кончится война, и мы с тобой пойдем в ЦПКиО, — шептала Катя. — Будет тепло, на мне будет голубое платье с белыми оборочками. И мы будем с тобой танцевать на площадке, а потом будем есть пломбир в кафе «Огонек», а потом мы уедем за Волгу и снимем домик, и останемся совсем одни…

Мои пальцы чувствовали, как стучит ее сердце. Оно билось неровными толчками, заставляя вздрагивать ее горячий нежный живот.

— Саша, — неутоленно шептала она. — Сашенька…

Губы у нее были шершавыми и обветренными и вместе с тем мягкими. Мы целовались, совсем не думая, что нас может увидеть кто-то из бойцов. В конце концов, это было наше дело, мы были взрослыми людьми, я уже видел не одну смерть, и на плечах моих были погоны старшего лейтенанта. Я бы сейчас и генералу сказал, что все происходящее — это только наше дело. Мое и ее.

И — ничье больше.

— Мне пора, — с сожалением сказала Катя и посмотрела мне в глаза. Ах, какие у нее были глаза! Боже мой, какие у нее были глаза!

Моя рука снова ощутила мороз. Катя привстала на колени, застегнулась и поправила шапку.

— Я пошла? — просто спросила она. — Береги себя, Прапоров! Слышишь?

Я смотрел, как она уходила. Она была такая маленькая, такая неуклюжая, она походила, нет, не на медвежонка, я их в нашей степи никогда не видел, мне она показалась маленьким пушистым сусликом, торопящимся по своим делам.

И когда она упала, я даже сначала ничего не понял.

Снайпер попал ей в сердце. Туда, где совсем недавно лежала моя рука. Ее сердце отогрело мои замерзшие пальцы. Пуля снайпера превратила ее сердце в лед. И все равно, когда я склонился над ней, Катя еще была жива. Она слабо улыбнулась.

— Слышишь, Прапоров, — с усилием сказала она. — Береги себя…

Почему, ну почему он тогда не убил и меня? Наверное, менял позицию. Боялся возмездия. Но возмездие его все-таки настигло.

Неделю я наблюдал за передним краем немцев. Я засек все его позиции, понял систему его выходов на них. Я изучал его действия, как это делают охотники, выслеживающие зверя. В душе у меня все окаменело. Это только кажется, что он в меня не стрелял. Мне хватило пули, которая попала в сердце Кате.

Я был командиром взвода, и никто бы мне не позволил сделать то, что я сделал, не спрашивая ни у кого разрешения. Бойцы не одобряли задуманного мной, но я был их командир, и они уважали меня. Трусом я не был, доппаек под одеялом не жрал, наказаниями не разбрасывался и в атаках не был позади других. Некоторым в рукопашных я спас жизнь. Поэтому они не отговаривали меня и отвернулись, когда в маскхалате я выбрался на нейтральную полосу. Все знали, что не сдаваться полез. Все понимали, что в случае возвращения меня ждет штрафбат.

Бог хранил меня, и к снайперу я подобрался со стороны немецких позиций. Если он и слышал меня, то даже предположить не мог, что русский будет действовать так нагло и открыто. И все-таки он увидел меня в последний момент и даже успел выбить из моей руки финку.

Некоторое время мы катались с ним на дне воронки, которую он облюбовал под свою боевую позицию. Он был намного сильнее, но во мне жила ненависть. Ненависть и память о Кате.

Я его загрыз. У него была вонючая, давно немытая шея. Кровь была горячая и немного солоноватая. Я сел, глядя, как бьется и дрожит его тело на дне воронки, поднял финку и отполосовал от его маскхалата кусок ткани, которым вытер свое лицо.

Лоскут сразу же покраснел.

В кармане у немца нашлись сигареты. Некоторое время я курил, прикидывая обратный путь. Неизбежный штрафной батальон меня не пугал. Быть может, это единственно возможное место для того, в ком проснулся зверь и умерла душа, которая позволяет человеку оставаться самим собой.

А зверю для охоты необходим простор.

Тихое дежурство

Коля Суконников пришел в милицию после ранения.

Форма стесняла его, он никак не мог привыкнуть к милицейской фуражке и плотной полотняной гимнастерке, слишком тесной в подмышках. Сегодня у него было второе дежурство, которое, как и первое, обещало быть спокойным. Район патрулирования у них был такой — уже после восьми народ забивался по домам и на улицу носа старался не казать.

Напарник — пожилой милиционер, которого в отделении все уважительно звали Никодимычем, неторопливо объяснял ему, пока подковы их шагов гулко отщелкивали шаги по ночной улице:

— Уголовные и в мирное время последние суки были, а уж теперь, когда все по карточкам стало… У меня соседка, трое ртов в семье, так у нее рабочую карточку вытащили в очереди. Вот убивалась бабонька! Моя воля, я их на месте бы к стенке ставил. А им суд, говорят, даже на фронт отправлять стали. Ну, ты, Коля, сам посуди, какие из них солдаты, если они только и умеют, что замок с ларька сорвать или подрезать сподтишка!

Он вдруг остановился, взмахом призывая Суконникова молчать.