Себя преодолеть

Решил посидеть у моря. Если идти переулками, оно близко.

«Как там наши? — Не думать о соревнованиях он не мог. — Агапов должен победить, не такой парень, чтобы проигрывать».

Под остроконечными крышами равнодушно дремали жирные голуби. Слабый ветерок вместе с пылью нес запахи ароматного кофе. В бесчисленных тратториях редкие клиенты потягивали ледяное пиво и вино.

Городской шум постепенно стих. Улицы раздались вширь, и дома спрятались за деревья.

Виллы. Проезды, вымощенные ракушечником. Железные решетки. Царство цветов за ними. Люди спокойные, самоуверенные. И все здесь тихо, вполголоса. Даже редкие машины едва-едва пыхтели, приноравливаясь к хозяевам.

Потом он заблудился и бродил, разыскивая дорогу. Долго слушал музыку около большого каменного дома.

Широкие окна настежь открыты. Звуки рояля и женские голоса разносятся по узкой старинной улочке.

Поодаль стоял грузовик. И шофер, толстый мужчина с синими небритыми щеками, тоже слушал и смотрел на окна. Шофер сидел на подножке своего автомобиля и, увлекаясь, вместе с хором беззвучно тянул мелодию, раскачиваясь в такт.

Заныла растревоженная нога. С неохотой двинулся дальше. Очевидно, у него был глупый и нелепый вид, потому что он услышал женский смех, а подняв глаза, увидел, что смеются над ним.

Сбоку вырос развязный малый. Пьяное лицо расплылось в фамильярной улыбке.

— Девочки. Пять. — Он растопырил грязный кулак. — Одна лучше другой... — И выжидающе затеребил букетик в петлице. — Или приберечь для себя? — Он сжал пятерню с массивным кольцом на пальце. — Ну, что ж? — Испуганно попятился. — Не хотите, воля ваша. — Он мешал вместе английские и французские слова...

Маленькое кафе над морем ему понравилось. Почти пустое и в глубокой тени широченных брезентовых зонтов. Он заказал фруктовый сок и попросил подогреть.

— Чуть-чуть. — И показал рукой на солнце. Официант понимающе кивнул, коснувшись пальцами горла.

«Море... На тебя можно смотреть бесконечно, — думал он. — Ты никогда не надоедаешь».

Захотелось рвануться с места. Перепрыгнуть изгородь пляжа. Сбросить одежду и кинуться в воду. И плыть, плыть... Нельзя. Сегодня нельзя.

Звон стекла и негромкое: «Пожалуйста, сеньор». Официант принес сок. Он расплатился и взял в руки стакан. Снова повернулся к морю.

Люди входили в воду и пропадали в танцующих солнечных бликах. Только возбужденные голоса да белые всплески выдавали их.

Сок оказался недурен. Он пил и смотрел на соседний столик. Ветер приподнял узорные края цветного тента. Тень отступила, и обыкновенное красное вино в длинных стаканах загорелось ровным рубиновым огнем.

Попросил газеты. Читал подряд, не пропуская ни строчки. Взвинченные болезнью нервы успокоились.

Официант безучастно стоял у стены. Безучастность была профессиональной, выработанной долгими годами. На самом деле его интересовало все. Особенно этот могучий и грустный иностранец. О чем он так напряженно думает? Заглянуть бы в него. Кому это дано?..

К обеду вернулся в гостиницу.

Ребята, точно сговорившись, по очереди подходят. Рассказывают мне, как выиграл Агапов. Потом приехал он сам. Я обнял его и поздравил с победой. Он счастливо улыбнулся и спросил:

— Как нога?

— Сегодня лучше.

— Буду «болеть» за тебя. — Семен пытается быть серьезным. — Давай побуду с тобой вечером на соревнованиях. Помогу.

— Не надо.

Я тяну его за шею и смеюсь. Он робко улыбается, потом смеемся оба. Он очень счастлив и не скрывает этого. Хлопает меня по спине и обрушивает поток впечатлений.

— Ого! — Семен подталкивает меня.

Я смотрю. У моей комнаты толпа.

Семен присвистнул.

— Тренеры и доктор. Это по твою душу, — заговорщически шепчет он. — Не поддавайся на уговоры! Требуй, и никаких.

И вот я с ними в комнате. Всем очень неловко. Мы предупредительны и необыкновенно вежливы.

Долго уступаем друг другу удобные места. Говорим о пустяках и не говорим о деле.

— Надо решить вопрос о выступлении.

Я вздрагиваю. Это говорит руководитель нашей делегации. Мы встречаемся взглядами. Он кивает головой и говорит, обращаясь к доктору: «Прошу вас».

Доктор суров и даже хмур. Это приличествует обстановке. Обводит всех глазами. Смотрит на потолок.

— Максимально возможными дозами пенициллина воспалительный процесс приостановлен. — Доктор боится оторвать взгляд от потолка, будто там читает свои мысли. — Спортсмен ослаб. — И перечисляет на пальцах. Пальцы у него короткие, толстые, с обгрызенными ногтями. — Несколько дней лежал. Температурил. Люминал пил. Ел плохо. Пропустил тренировки. — Он разглядывает свою руку. Пальцы зажаты в кулак, это сбивает его. Кажется, что больше говорить не о чем.

— М-м-м... В общем я против. — Он садится и снова встает. — Разумеется, против его выступления. — Доктор смотрит на нас, пытаясь угадать, какое оставил впечатление.

Дальше все, как в хорошо отрепетированном спектакле. По очереди берут слово. Я плохо слушаю. Злюсь и боюсь: «Вдруг и в самом деле это конец?!»

А они все говорят, говорят...

— Я кончаю, товарищи. Нельзя принимать необдуманные решения. А что-нибудь случится? С нас спросят, да как спросят! «А вы куда смотрели, дорогие товарищи? Зачем были там?» Пойми правильно. — Руководитель смотрит на меня. — Мы о тебе беспокоимся. И поэтому я присоединяюсь к доктору.

— Я тоже согласен с вами, товарищи. Повременить можно. Не последний день занимается спортом. А человека сбережем.

— А по-моему, выступить можно. Бывало и хуже. И выступали. Ничего, парень здоровый. Выдюжит... А как ты?

— Я?! Я прошу... Годы я мечтал, надеялся, учился, работал, тренировался. А это много. Вы знаете, это очень много. И теперь, когда все позади, отказаться? Вы видите — я здоров. Я выступлю хорошо. Поймите меня! Поверьте, все будет хорошо!

Просят выйти. Спорят долго. Я слышу голоса.

Потом лежу на кровати и слушаю музыку. Входит доктор. Достает лекарства, шприц, вату. Запах спирта.

Жду. Из репродуктора мужской голос, мягкий и грустный, поет по-немецки:

Жизнь, для чего ты создана?

Ты — короткая остановка в очень длинной дороге,

Для любви и счастья ты создана...

Доктор бормочет:

— Я понимаю вас. Но зачем рисковать?

Из репродуктора все тот же голос:

О, прощай молодость, здравствуй, грусть и тоска!

— Зачем рисковать? — В голове вспыхивают красные и желтые пятна: удары иглы в больное тело. Как их много!

Пересиливаю себя и говорю:

— Однажды, доктор, из-за ерундового недомогания я не вышел на помост. Думал, скорее выздоровлю. Но болезнь этим не кончилась. Я уж стал опасаться ее. А она, будто почуяв слабинку, перед любым выступлением набрасывалась... Изнурительная штука! Бодрость — и сразу вялость, уныние... — Я махнул рукой. — Нет, доктор, поддаваться нельзя. Поддашься раз, поддашься и другой... Великую доблесть проявляет человек, когда сам создает себя. Лепит по своему разумению и воле. Не щепка в ручье. — Мне очень хотелось, чтобы доктор понял меня. Я повернулся к нему и, глядя в глаза, очень серьезно и убежденно сказал: — Ради победы, ради подавленных слабостей — не отступлю! Себя преодолеть — вот мой закон непреложный! Может, это и высокопарно звучит, но это мое. Маленькая слабость рождает большую. Большая — трусость и подлость. Так разъедается душа. Поэтому я беспощаден к себе, доктор. — И спросил: — Новокаин?

— Да.

Теперь радио передает скучное воскресное богослужение. Старческий дребезжащий голос читает молитву. Вторит хор, деловитый и торжественный.

Я смеюсь:

— Отпевают.

Доктор грустно улыбается. А я думаю: «Замечательная штука — новокаин». Сладкий дурман окутывает мозг. Нога теперь словно деревянная. Боли нет. Спрашиваю:

— Красиво звучит орган?

— Очень.

Иглы по-прежнему впиваются в тело.

— Может, выключим радио?

— Да, доктор, лучше выключить... Все, доктор?

— Нет.

— А теперь все?!

Потом я задремал. Мне пригрезились давным-давно позабытые деревенские сени. Дом старый, на полу и в стенах большие щели. Скрипит дверь. Утро, и много-много солнца. Оно слепит сквозь щели глаза... Я сижу на крыльце, босой, в одних трусиках, и радуюсь новому дню. Полынь растерта пальцами, замечательно пахнет. И молоко от полыни горькое-прегорькое! А почему здесь доктор? Он стоит на крыльце и рассказывает матери обо мне. Зачем он это делает? И ведь мамы уже нет... А-а-а... Это я сплю.

...В тот вечер со мной происходило что-то непонятное, точно я и не болел, точно во мне пробудилась неимоверная сила. И, нетерпеливая, ворочалась, бурлила.

На разминке я с трудом сдерживал себя. Хотелось так развернуть плечи, чтобы хрустнули кости и подались стены. Вырваться на простор! Сказочными шагами вымерять мир! И очутиться дома на маленьком дворике. Запыленный подорожник, исклеванный курами. Желтятся под забором одуванчики...

А после вбежать на Соколову гору. На лысой песчаной вершине всегда ветрено. Гора высокая, и Волга сверху — узкий ручеек. Перешагнуть впору. Сбросить бы с себя одежду — и прыгнуть в этот ручеек!

Никто и никогда, конечно, не прыгал с Соколовой горы в Волгу. Это невозможно. Но в своих детских мечтах я, замирая, проделывал это не раз. Парящей птицей скользнуть к матовой глади! И плыть...

Сливаются в неразборчивую полоску деревья, и люди на берегу, и дома. А гора с каждым движением все выше и выше забирается в небо.

Ровная зыбь поднимает меня. И я вижу впереди крохотный силуэт далекого бакена. Порыв ветра срывает с гребня белую пену. Я слышу ее шелест. Он и мое дыхание нарушают тишину. Быстрое течение несет меня.

Упоение движением. Тело изгибается, распрямляется и скользит. Коричневое плечо высовывается из воды. И вода струйками сбегает с него.

Переворачиваюсь на спину. Волны укачивают меня. Медленно погружаются ноги. Вода закрывает лицо. Смыкается надо мной. Прозрачный тонкий слой с расходящимися кругами. Тысячи световых лучиков смотрят на меня.

Я ударяю руками, ногами. Журчит вода в ушах. Быстрее, быстрее.

Я улыбаюсь яркому миру. Хватаю губами воздух и смеюсь...

Меня вызывают к штанге. Товарищи скрывают тревогу за беспечными шутками и улыбками. Идут за мной. Пожимают руки: «Удачи, удачи, дружище!»

Надо спокойнее, а я как одержимый рвусь на помост. Сбылась моя мечта!

Я горд, потому что не поддался, выдержал и пришел сюда через долгие-долгие годы!..

Вот она, штанга!

Люди ждут. И мои мышцы тоже. Но теперь скоро. Еще немного, одно мгновение, и все.

Сердце отсчитывает удары. Вспоминаю: «В секунду — удар, в минуту — шестьдесят, в час — три тысячи шестьсот. Состарился — значит сердце проделало огромную работу. Числу прожитых лет соответствует определенное количество ударов». Я вычитал это в журнале. Любопытно.

Я готов. Руки легли на гриф.

Вы слышали, как шумит кровь, когда тяжело? Я сейчас слышу. Но еще чуть-чуть и...

Я победил!

Восторженный гул шествует за мной.

Сегодня мой день! И я тоже творю!

Правда, я творю грубое и неподатливое. Но ведь грубое и неподатливое не значит некрасивое. Радость людей, радость, только что захлестнувшая зал, убеждает в этом.

Встаю на пьедестал почета. Приседаю на корточки — на шею надевают медаль. Шелковая лента липнет к телу. Медаль прижалась — холодная, маленькая. И безмерно дорогая. В ней часть моей жизни.

Почему-то дрожит голова. Я всем улыбаюсь, а сам пытаюсь унять дрожь. Опять отклеился пластырь. Прижал пальцами. Кровь толкает пальцы. И все громче и больнее стучит в воспаленной ноге...