Не выпуская автомата, Ваня плыл, пока ноги не коснулись дна. Сержант уже выбрался на крутой берег, закричал:

- За мно-о-ой!.. Впе-е-ре-ед!

Ваня вскарабкался на обрыв, залег в цепь с пехотинцами и стал стрелять из автомата в серо-зеленые фигуры. Немцы откатились. Потом снова пошли в контратаку. На этот раз двигались почему-то плотной колонной. Солдаты открыли было огонь, и тотчас послышался голос командира роты:

- Прекратить огонь! Это ж на-а-ши-и!..

Оборванные, в потемневших кровавых повязках, с глазами, горящими бешеной радостью оттого, что наконец-то вырвались из окружения, бойцы падали в цепь пехотинцев, жали протянутые к ним руки. Голодные, израненные, без сна и отдыха, они смотрели не раз смерти в глаза и не боялись ее принять, - страшнее всего для них был плен.

Справа от Вани залег весь перевязанный затвердевшими грязными бинтами сморщенный старичок. Только присмотревшись, Ваня понял, что это совсем еще молодой парень, просто он был очень худ и измучен. Увидев ящик с патронами, парень так и затрясся от радости. Но у него не хватило сил зарядить себе диск. Кто-то из пехотинцев протянул ему кусок хлеба; он посмотрел жадно на хлеб, все пытаясь зарядить диск. Ваня отдал ему свой автомат. Тот как припал к нему, так и стрелял, пока не отбили контратаку немцев. Лишь после этого принялся за хлеб. Ел, бережно держа кусок в ладонях, чтобы ни одна крошка не пропала...

Ване хотелось увидеть лейтенанта. Он слышал, как звонкие "сорокапятки" и громкие бронебойки палили слева, где-то неподалеку. Но он не мог оставить свое место в цепи. Окруженцы всё шли и шли, падали в цепь, яростно стреляли и швыряли гранатами в фашистов...

Смертельно раненного Сологуба привезли в санбат. Узнав о случившемся, прибыл с другого участка фронта командарм Чуйков.

- Иван Петрович... Ваня... - Присев рядом, он дотронулся до руки комдива.

- Ты кто?.. Зачем тут?.. Переправляй, кажу, войска... - бредил Сологуб.

- Иван Петрович...

- Переправляй, кажу, спасай хлопцев...

- Это я, Василий...

- Василий?! - Узнав Чуйкова, Сологуб пытался приподняться. - Товарищ командарм, приказ выполнил...

- Спасибо, Иван Петрович, от всех спасенных, от всей армии...

Не знал еще тогда Чуйков, что совсем скоро ему придется вступить в командование этой самой 62-й армией, переименованной после Сталинграда за массовый героизм в 8-ю гвардейскую, а дивизия Сологуба из 64-й тоже перейдет в ее состав. В том, что легендарная армия прошла от берегов Волги до Берлина, была немалая заслуга тех, кто помог ей прорваться из окружения, кто отдал свои жизни в дерзком десанте за Дон - бойцов сибирской дивизии и ее командира Сологуба, который теперь умирал...

- Помнишь, Иван, как мы курсантами были... - Командарм старался отвлечь Сологуба и облегчить его последние минуты.

Сологуб пошевелил губами:

- То было, все было...

- А против Колчака как славно мы сражались. А помнишь Халхин-Гол, финскую?..

- То было, все было... - со стоном выдохнул комдив.

Чуйкову было тяжело видеть, как угасает его боевой друг, и он, пересилив себя, постарался сказать бодрее:

- Мы еще повоюем, Ваня.

- Всю жизнь мы с тобою воевали, товарищ командарм, а балакаем так впервой... - тихо сказал Сологуб и, собрав последние силы, улыбнулся. Мечтал я, Василий, землю пахать. Видно, не судьба, помру военным.

"Да мы еще с тобой..." - хотел сказать Чуйков, но по лицу комдива пробежала словно белая тень, он вздрогнул и, как-то разом отдав себя смерти, вытянулся. Командарм встал у изголовья.

Немцы бомбили до самого вечера, мешая переправляться вырвавшимся из окружения. И Ване пришлось быть до вечера на той стороне. "Пусть капитан ругает меня сразу за все!" - приготовился он к самому неприятному. Возвратясь с последними десантниками, он вышел на лесную дорожку и увидел машины истребителей с пушками на прицепе. Странно только, что, кроме Черношейкина, сидевшего на подножке машины с винтовкой, никого из бойцов не было.

- Где наши? - спросил его Ваня.

Черношейкин махнул рукой в сторону берега и отвернулся. Федоров направился туда.

У последних деревьев перед песчаной косой, где он утром сидел в ровике с капитаном и комиссаром, полукругом замерли бойцы. Ваня протиснулся между ними и... отшатнулся: на плащ-палатке лежал Богданович. В лунном свете его лицо было чужим. И страшно было видеть неугомонного "железного капитана" недвижным. Если бы не перебитый осколками ремень, нельзя было бы в это и поверить.

Ваня отыскал глазами лейтенанта. Тому больше всех доставалось от капитана, а теперь по строгому, окаменевшему лицу лейтенанта текут слезы. Все бойцы беззвучно плачут, и с ними вместе комиссар Филин, сдвинув свои густые брови к переносью. У Вани подступил комок к горлу, защипало в глазах...

Мертвая тишина стояла вокруг.

Филин знал: все ждут от него слова. За этот месяц жестоких боев на Дону много он смертей повидал, много прощальных слов сказал на могилах товарищей. А вот сегодня нет таких слов у комиссара, чтобы выразить большое общее горе. Он понимал, что должен сказать что-то важное... И, оглядев всех, начал сдавленным голосом:

- Представьте себя с того самого дня, когда вы начинаете помнить себя... О вас заботится мать, рядом отец, и вдруг... обрывается безмятежная юность. Ты - солдат. И от того, кто станет твоим командиром, кто тебя будет учить суровой военной науке и потом поведет в бой, будет зависеть многое: выполнишь свой сыновний долг перед Отчизной или покроешь себя позором.

Помните, в Сибири... Он поднимал нас ночью по тревоге и приказывал шагать с полной выкладкой по пятьдесят километров в лютый мороз. Мы месили снег. Падали. Проклинали капитана. И снова шагали. И вы, и я считали его жестоким. А когда на нас пошли шестьдесят танков у Чира... Вы знаете теперь, что помогло нам выстоять.

Он разрешал вам встретиться с родными, себе - нет, хотя семья у него была рядом, в Омске. И вы, и я тогда окончательно решили, что капитан наш - "сухарь". А сегодня в бомбежку он уступил свое место в ровике незнакомому бойцу, а сам погиб...

Слушали и удивлялись бойцы, как комиссар смог прочесть их думы, понять то, что у них на сердце... А он был такой же молодой, как они, поэтому и чувствовал то же самое. Он говорил про себя и про них. Именно эти слова им и нужны были.

Помолчав, комиссар тихо продолжал:

- Вот какой был наш "железный капитан"... Он всю жизнь отдавал себя другим и больше отдавал, чем брал. Он был коммунист.

Комиссар оглядел всех:

- Не плачьте, боевые друзья! Есть люди, которые не умирают. И капитан наш такой.

Бойцы стояли притихшие. Потом собрались было прикрыть тело капитана плащ-палаткой, но комиссар знаком попросил подождать и отстегнул от перебитого капитанского ремня планшетку. Не думал тогда комиссар, что много лет спустя встретит дочь "железного капитана" и отдаст ей эту планшетку. Заменили перебитый осколками ремень. Похоронили в полной форме. На белом песке вырос свежий черный холмик. Три прощальные автоматные очереди прокатились эхом над рекой.

Дон, еще утром бешеный от сотен снарядов, бомб и мин, сейчас притих и молча нес свои чистые синие воды, словно скорбел вместе с бойцами.

9

Жара не спадала, хотя август подходил к концу. Немцы бросали в бой свежие силы, но сопротивление дивизии сломить не могли. Казалось, комдив Сологуб, "железный капитан" и тысячи других не погибли, а продолжали ходить в атаку с живыми, стоять на рубеже до последнего патрона.

И еще бы сражалась дивизия на Дону, но пришел срочный приказ отступить, потому что немцы из района Вертячий уже вышли к северной окраине Сталинграда; прорывались они к городу и с юга. Ночью дивизия снялась и двинулась от Дона последней по узкой, еще не захваченной немцами полосе. Сзади, справа, слева наседали фашисты.

Машины истребителей танков двигались в сплошной тьме. С двух сторон доносился тревожный гул. Спиной к спине с Дымовым на снарядном ящике сидел Ваня, словно нахохлившийся воробей; полчаса назад, когда отъезжали, он получил от лейтенанта взбучку. Черношейкин попросил парнишку обойти сад, проверить, не оставили ли они чего в спешке.

- Тебе приказал сержант Кухта, ты и рыскай по кустам! - направляясь к машине, ответил Федоров. Он почувствовал себя на равных с ним правах после того, как его определили в батарею Дымова подносчиком снарядов, и гордился тем, что изучил пушку и при случае мог бы заменить наводчика.

- Ты кому грубишь, желторотый?! Он тебя учил, а ты... - налетел грозою лейтенант на Ваню. - Немедленно проси прощения у Черношейкина и обшарь до единого все кусты. Война тебе это или детский сад?

Ваня осмотрел все кусты в большом саду, исколол руки.

Комиссар Филин слышал, как Дымов отчитывал парня, и с улыбкой отметил, что любимая поговорка капитана перешла к лейтенанту. Он одобрял, что тот не делал скидок молодому бойцу. "Кто же из них первым заговорит?" - интересовало комиссара. Ваня переживал размолвку, а вот его юный лейтенант унесся мыслями далеко и мечтательно смотрел на луну и быстрые облака.

Ждать пришлось недолго. Ваня вскочил:

- Товарищ лейтенант, разрешите обратиться к ефрейтору Черношейкину?

- Комиссар тут старший, - заметил ему Дымов.

- Ну-ну, обращайся к ефрейтору, - подбодрил Филин.

- Товарищ ефрейтор, простите, что я с вами на "басах"...

- Ладно, Ванюшка, с кем греха не бывает... - пришел на выручку добродушный Черношейкин, довольный, что парень прочувствовал свою оплошность; а от Ваниной обиды на лейтенанта ничего не осталось растаяла, что легкое облачко.

Машина, притормозив, уперлась в колонну пехотинцев.

- Эй, истребители! Кто у вас главный? - спросили из темноты.

- В чем дело? - откликнулся Филин.

- Подвезли бы малость нашу сестричку, а то у нее с ногой совсем плохо...

Крепкие солдатские руки подняли девушку, как пушинку, опустили в кузов. Лейтенант подвинулся. Ване не понравилось, что кто-то сел между ним и Дымовым. Он отвернулся и презрительно буркнул:

- Берут тут разных на войну... они толком и обуться не могут.

- Федоров! - одернул его Дымов.

- А-а, это тот самый Федоров, который из палатки утащил вас? - со смехом сказала девушка.

- Он самый, - подтвердил лейтенант, в темноте сразу не узнавший Аню. - А вас после этого отправили в пехоту?

- Ну да, за вас и отправили. А я не жалею.

Дымов с Аней тихо переговаривались. Ваня крепился изо всех сил, чтобы не уснуть, голова его несколько раз склонялась к плечу девушки. Он встряхивался, отгонял сон. Но кончилось тем, что он уснул на ее плече. А она боялась пошевелиться и разбудить его.

Всю ночь ехали осторожно, с частыми остановками. Ранним утром колонны втянулись в длинную Яблоневую балку. Здесь-то их и настигли "юнкерсы"... Говорят, что до сих пор на дне этой балки выступает кровь. Может, это и не так, но весною там все красно от тюльпанов.

Проснулся Ваня от воя сирен пикирующих "юнкерсов". Бойцы горохом посыпались из кузова, с ними и Ваня. Дымов спрыгнул, махнул рукой, чтобы машины рассредоточились, побежал в придорожный кювет, но вдруг повернул назад: Аня никак не могла выбраться из машины. Только Дымов успел подхватить девушку из кузова, как подбежал Федоров и потянул его в сторону. Лейтенант не отпускал руку Ани. Так втроем они и завалились в канаву. Раздался взрыв. Пулеметная очередь угодила в ящик со снарядами на машине.

Ваня прижался к земле, но тут его больно ужалило сзади... Он дотронулся до штанов - на ладони осталась кровь. Ранило в самое неподходящее место. "Теперь все смеяться будут, а особенно эта Косопырикова... Отправит еще в госпиталь!"

Горели машины, вдребезги разлетались повозки, стонали раненые.

- Окопайся и сиди здесь! - крикнул лейтенант и с Аней, Кухтой и Черношейкиным бросился спасать раненых.

"Как с резаного поросенка течет!" - досадовал Ваня. Индивидуального пакета на перевязку не хватило, пришлось сбросить гимнастерку и разорвать нижнюю рубаху на полоски.

Теперь нужно было отрыть ровик. Неподалеку, уткнувшись в землю, на противотанковом ружье лежал солдат, а сбоку у него торчала отполированная ручка саперной лопатки. Боязно было дотронуться до убитого, но Ваня превозмог себя, рванул лопатку. Торопливо вырыл небольшую ямку, попробовал свернуться в ней кренделем, но, поняв, что такая ямка не спасет, принялся снова рыть. Промокшие от крови бинты вместе со штанами присохли к телу и словно жестью раздирали рану, каждое движение причиняло боль. Углубив ровик, Ваня забрался в него, вытянул ноги и невольно вспомнил, как его, маленького, вот так же мать усаживала в корыте. Вдруг над ним возникло страшное, искаженное лицо солдата; он хотел укрыться в ровике, но, увидев, что место занято, побежал дальше и... ахнув, беспомощно осел на землю.

Ваня схватил валявшийся карабин, нашел в подсумке погибшего солдата бронебойные патроны и стал палить по крыльям бомбардировщиков, где находились бензобаки.

Неподалеку раздался шум мотора. В песчаной буре, среди вспышек разрывов и схлестнувшихся пулеметных трасс, среди сотен смертей ехал маленький, юркий "виллис". Ехал как ни в чем не бывало, лавируя между убитыми, горящими машинами, разбитыми повозками и тушами лошадей. Поравнявшись с Ваней, машина остановилась. Из нее выпрыгнул командарм Чуйков. За ним - три автоматчика и парнишка чуть постарше Вани.

- Молодец! - похвалил Чуйков стрелявшего по самолетам Федорова и, заметив перевернутую взрывом повозку (у нее еще вращалось одно колесо), приказал автоматчикам взять противотанковое ружье из-под убитого, у которого Ваня вытащил лопатку. Но когда стали переворачивать убитого, тот вдруг ожил...

- Почему не стреляешь?! - с гневом затормошил его Чуйков. - Мальчишка не оробел, а ты, медведь, дрожжи продаешь!

Бронебойщик, оглохший от бомбежки, обалдело глазел на грозного генерала, свалившегося в этом аду похоже, что с неба. Поняв, что солдат не слышит, командарм схватил обрывки вожжей, привязал к колесу противотанковое ружье, зарядил, повернул колесо и выстрелил в пикирующий самолет. После этого бронебойщик бросился к ружью и начал палить, а командарм с автоматчиками и парнишкой уже поворачивали набок другие повозки и устанавливали бронебойки на колеса.

Теперь все отчаянно дрались за жизнь. Самолеты уже летали с опаской; с большой высоты бомбить узкую балку им было трудно, а обстреливать совсем невозможно. Но появилась новая опасность - дивизию настигали немецкие моторизованные части. Командарм приказал поставить пушки на прямую наводку.

Упираясь ногами в сыпучие скаты балки, Ваня помогал тащить орудие наверх. Он с интересом и некоторой завистью посмотрел на парнишку, спутника командарма, которого заметил еще во время бомбежки. Был тот старше и ростом повыше Вани, гимнастерка его и брюки сидели на нем как влитые, и носил он не ботинки с обмотками, а франтоватые сапожки. "Это только обмундировка хороша, а сам-то пожиже меня, - утешил себя Ваня. - Я бы его запросто поборол..."

Позднее он узнал, что совсем недавно этот парнишка привез на командный пункт Чуйкова тело убитого отца, начальника оперативного отдела армии Сидорина. Командарм, видя как тяжело сын переживает утрату отца, приказал ему сопровождать себя в одну из дивизий. С тех пор младший Сидорин и был неразлучен с Чуйковым

Не успела батарея Дымова развернуться "к бою", показались немецкие танки. Они двигались стороной на большой скорости. Командарм приказал открыть огонь с дальнего расстояния.

Бой шел весь день - немцы постепенно сжимали кольцо.

Ваня, поднося к орудию снаряды, нет-нет да прикасался ладонью к своей позорной ране. Когда выступала кровь на штанах, он присаживался на песок, и получалось, что просто перепачкана обмундировка. Черношейкин спрашивал участливо: "Устал, Ванюшка?" - и разрешал встать на несколько минут заряжающим, а сам подносил снаряды. Заряжая пушку, Ваня мечтал, что, может быть, скоро ему выпадет счастье побыть и за наводчика...

- Ты ранен?! - воскликнула Аня, появившаяся совсем неожиданно, и потребовала: - Снимай штаны.

Ваня, конечно, не обратил внимания на ее слова и продолжал заряжать пушку.

- Снимай, тебе говорят! - подойдя, сказал Дымов.

- Пусть уйдет, тогда сниму.

- Держите его, - сказала лейтенанту Косопырикова, и тот послушно схватил Ваню за руки.

Она мигом содрала штаны с мальчишки и плеснула на рану йоду. Ваня презирал ее, поэтому даже не ойкнул. Она ловко и быстро его перевязала, после этого присела и стащила с себя сапог. У нее к ноге присохла старая повязка, девушка решительно отодрала ее. А Ваня-то думал, что она стерла ногу.

Небо оставалось еще светлым, а в балке уже сгущались сумерки. "Юнкерсы" прекратили обстрел и, развернувшись, легли курсом на свой аэродром. И тут все увидели скачущего вороного коня. С воздуха он хорошо был виден, потому что один из "юнкерсов", отделившись от других, спикировал на него. Немецкий летчик строчил по вороному. А тот, не разбирая дороги, несся к людям. По бокам били стремена, подскакивая, сшибались со звоном. Конь испуганно храпел и шарахался от лежащих бойцов. Самое простое было пристрелить его, но Дымов бросился навстречу вороному, вскочил в седло и ускакал в сторону, чтобы не навлекать огонь на людей.

Наконец совсем стемнело. Выбрались из балки. Ване казалось, что их со всех сторон окружили - не вырваться из полыхающего разрывами кольца. Время от времени подъезжал Дымов, невидимый на своем черном коне, и показывал направление.

Ехали до полуночи. Потом снова заняли оборону. Теперь уже в приволжской степи, не такой полынной, как донская. Сил не было держаться на ногах. Жгла рана. Ваня отдал бы полжизни за час сна. Но все долбили землю, и он долбил. Впереди кострами пылали домики аэродрома в Гумраке. Позади во все небо - зарево. Это горел Сталинград...

10

Когда-то здесь проносились пассажирские поезда, а сейчас рельсы с лестницами шпал встали на дыбы, телеграфные столбы расщеплены. У изрытой воронками насыпи в обгоревших кустах расположилась кухня и последние, избитые осколками четыре полуторки от противотанковых орудий; дальше по пригорку у шоссе, прямо на бахче, где арбузы были съедены и раздавлены проходившими войсками, расположились огневые истребителей; там же траншеи пехоты. Здесь всё - и тыл, и передовая.

Обгорелую траву пощипывали две лошади, на которых Овчинников, превратившись теперь из шофера в ездового, возил кухню и продукты. Спасенный лейтенантом вороной фыркал от запаха гари и ошалело косил глазом на Удовико. Повар пуще бомбы боялся коня с тех пор, как тот его лягнул, и сейчас, выскребая котел, поглядывал на вороного с опаской.

- Эй, Овчинников! - закричал он. - Вставай работать.

Овчинников похрапывал в ровике, не выпуская из рук веревку с привязанной коровой. Он не спал всю ночь, ездил в тыл дивизии получать "ходячий паек".

Неподалеку разорвалась мина. Корова испуганно замычала. Удовико стал еще ожесточеннее скрести котел - сегодня он был не в духе. Кто бы мог подумать, что его бывший помощник Ванюшка Федоров скажет ему такое!..