Окно в Полночь

Дарья Гущина

Окно в Полночь

Пробило час ночи;

в этот мрачный час фантазия сбрасывает оковы рассудка,

и зловещие возможности приобретают несокрушимость фактов.

Томас Гарди «Тэсс из рода Д'Эрбервиллей»

Пролог

Ночь чернеет впереди,

Свет гаси и приходи…

«Сплин»

…Под моими ногами стелилась пыль подземелий. По мрачным переходам, потерянный в пространстве и времени, я упрямо шёл вперед — наугад, в неизвестность, стиснув зубы, преодолевая усталость. Шёл, решительно отбрасывая ненужные мысли и обрывая робкие вопросы внутреннего голоса, шепчущего: «Куда? Зачем? Кто тебя там ждет и ждет ли?.». Усталость порой добавляла обречённое: «Заблудился…», но — нет. Я не мог заблудиться. И не умею теряться. Я всегда знаю, куда держу путь. И всегда знаю, куда приведёт выбранная тропа судьбы. Я ни разу не ошибся. Я никогда не ошибаюсь. И знаю, что меня ждут.

Коридор, пыльный и угрюмый, казался бесконечным, как сама Полночь. Прародительница-тьма с каждым новым шагом отрезала дорогу назад, неохотно пропуская вперед. И после каждого поворота я останавливался и писал на пыльных стенах то, что чувствовал. Это мой дар — превращать чувства и эмоции в слова, а слова — в реальность. И они открывали для меня двери в другие миры, становились ступеньками новой лестницы, которую я сейчас строил — чтобы выйти туда, где меня ждали.

Да, наверняка ждали. Эта встреча была обговорена моими предками и предками ожидающей сотни лет назад — на случай, если. Пробиться к ней было невозможно трудно — неинициированный дар отказывался принимать мой зов и слышать меня, но… все же получилось. После многих бесплодных попыток — получилось. Я наконец её увидел. И она услышала. А вскоре и увидит. И мы встретимся. Очень скоро встретимся, чтобы отдать долги и продлить древний договор.

По тёплому полу прошуршал, поднимая пыль, сквозняк. Я остановился, жадно втянув носом воздух, и закашлялся. Проклятая пыль… Но сквозняк — это надежда: я уже близко. И дверь приоткрыта. Я улыбнулся. Прибавил шагу, сбросив с плеч оковы усталости. Прищурившись, отогнал в сторону тени Полуночи, заставив их вжаться в грубую кладку стен. И ты, моя путеводная нить, здесь, уже совсем рядом, так близко — только руку протяни, только не устань, только не споткнись о нелепую случайность… Ты волнуешься, тревожишься и хочешь писать — и я иду.

Вдали забрезжил свет. Я не ошибся. Явственнее потянуло ветром — зимним, свежим, морозно-сырым, разгоняющим затхлость подземелья. И именно туда я и направляюсь — туда, где живет одно из повторений меня. В снежный мир, полный неожиданностей, интересный и притягательный. Когда-то твоя предшественница помогла мне уцелеть в моем меняющемся мире. А теперь я хочу поведать тебе историю. И встретиться с тобой. Чтобы помочь нам обоим. И тем, кто придет после нас.

Завернув за угол, я невольно зажмурился и отвернулся. Слепящий свет больно резанул по глазам. Предсказуемо, но так непривычно… Я не выношу яркого света — мир вечной Полночи балует своих детей только мерцанием звёзд и лун. И лишь единожды робкий рассветный луч на мгновение озарил мой мир, и именно тогда я убедился в правильности выбора. Наша жизнь, наш путь — в наших руках, а выбор есть всегда. Наберись смелости и борись за него. И за себя. Брось вызов судьбе — пусть подавится.

Отступив, я вновь спрятался за угол. Из глаз по щекам текла кровь. Невозможно привыкнуть к тому, о чем знаешь лишь понаслышке… Но придётся. Когда она откликнется, когда придет на встречу — когда поймёт и поверит?.. Да, ждать, терпеть и снова ждать. Верить через силу и снова терпеть. Вот к этому я привык давно. И — писать, рассказывать, объяснять. Это всегда спасало и примиряло с обстоятельствами.

Стерев кровь, я одной рукой оперся о стену, а второй написал на пыльной стене последнее:

И, летописцем наречён, В свой омут памяти — до дна… …И лишь в ладонях вещий сон Трепещет. И полна луна.

Не открывая глаз, я вытянул руку и решительно шагнул вперед. Несколько нетвердых шагов — и пальцы скользнули по льду зеркала. И ты... здесь. Уже близко. Уже рядом. Я осторожно провел ладонью по скользкой поверхности, смахивая с неё густые хлопья пыли. И зеркало дрогнуло. Дрогнуло, потеплев и став трясинно-вязким. И знакомый образ вспыхнул перед внутренним взором: серебристый круг расплывается и отображает мою искаженную фигуру, закутанную в серый плащ.

Я вздохнул, собираясь с мыслями. Время уходить — время возвращаться… А дорогу осилит идущий. Жидкая пустота зеркала откликнулась эхом зовущего голоса, и где-то вдали часы пробили полночь. Я улыбнулся. Полночь… Полночь стирает грани межмирья, открывает окна и указывает на нужные двери. И старинный ржавый ключ с тихим скрипом поворачивается в замочной скважине.

Ключ… За моей спиной шевельнулись чужие крылья, плеч коснулись костлявые лапы. И всё как в прошлый раз. И мне пора.

— До встречи, — тихо сказал я самому себе. — Как встретились, так и разошлись, а как разойдёмся — так и снова свидимся. Только дождись, пока я буду… не совсем собой. Время за нас.

На бледное лицо, отражённое в зеркале, наползла тень, в которой нереально, невозможно ярко вспыхнули жгучей сиренью раскосые глаза. Я сбросил плащ. Зеркало расплылось. Костлявые лапы уперлись в стену, и раздался тихий щелчок отпираемого замка.

За спиной заворочались тени, и прощальным эхом вслед:

…И лишь в ладонях вещий сон Трепещет. И полна луна…

Часть 1. Полуночница

Глава 1

По минутам осыпается

Ожидание невозможного,

Ранним утром просыпается

От движенья неосторожного…

«Уматурман»

Запах дешёвого кофе навевал тоску. Зевая, я сонно жмурилась, грела руки о кружку и мечтала о чашке натурального, свежего кофе с корицей и мускатным орехом. И от одного лишь воспоминания о заветном стало ещё тоскливее. Потому как кофе ассоциировался с тёплым пледом и домом. Но никак не с работой. Я вздохнула. Понедельник — день тяжелый… Особенно с недосыпа.

— Вась!

— Вальк, отстань, я над кофе медитирую!

Валик, дизайнер, верстальщик, сисадмин и по совместительству мой давний друг, покосился на меня уныло и уткнулся в свой компьютер. Я же на свой старалась не смотреть. Успею ещё. Целый день впереди, когда он уже наконец кончится… Часы на стене упрямо показывали пол-одиннадцатого утра. Слишком рано, чтобы просыпаться «сове» вроде меня…

Я натянула на плечи шарф и закрыла глаза. И проклятый сон, испортивший мне ночь, встал перед мысленным взором. Снова. Приснится же такое… Я словно наяву увидела бледное лицо незнакомого мужчины, накрываемое тенью. И ядовито-яркие аметистовые глаза, горящие недобрым огнём. Ужас… Увидишь — проснёшься в холодном поту. Собственно, поэтому я и проснулась посреди ночи. Чтобы после проворочаться до утра и зверски не выспаться. Опять. Сколько раз я видела его прежде?.. Не знаю. С детства.

— Вась!..

— Отвяжись, симулянт недобитый, — проворчала я.

— Почему недобитый? — Валик с интересом выглянул из-за монитора.

— Потому что бить тебя надо. За то, что притворяешься, будто работы нет, и других от дел отвлекаешь! — отрезала я.

— Да брось, — хмыкнул он, — спать на работе — это не дело. Всё равно ж не дадут.

Я вздохнула. Вот не было бы этого приснившегося мужика, чтоб ему икалось… А всё равно бы не выспалась. Творческому человеку всегда не до сна. Если, пропадая на нетворческой работе, он будет еще и спать, то когда ему писать книги? И придумывать. И обдумывать. И…

— А давай в «Страйк», а?..

— Не отстанешь же? — уточнила я, пододвигаясь к столу.

— Разумеется, — улыбнулся Валик.

Вопьётся клещом — по гроб жизни не отстанет… Знаем, плавали.

Журналисты с утра носились по конференциям и прессухам, и в редакции царила непривычная тишина. Впрочем, не пробьёт и двенадцати, как коридоры наводнят смех, споры и дребезжащий голос шефа. Запуская игру, я покосилась на дверь. Мы сидели в проходном кабинете, через который в свои пробирались и журналисты, и редактор. Тот, к слову, пока еще тоже носа не казал, запершись у себя. Видимо, досматривал последние сны.

— Поехали?

— Угу…

Нет ничего лучше утреннего «Страйка», если впереди — бесконечно долгая рабочая неделя. В течение которой хочется либо застрелиться, либо кого-нибудь убить. Кого-нибудь конкретного.

— Вась, снайпер на крыше!..

— Прикрывай, я вперед!

— Зачищаем коридор и налево!

— Эй, внимательнее, чуть меня не пристрелил!

— А-а-а, так это ты? Так вот ты где прячешься… Вась, это, по-твоему, засада? Тебя тут даже слепой заметит. Споткнувшись.

— Работать, бездельники!.. — шеф на наши азартные крики соизволил высунуться из кабинета.

— Сам туда иди! — заявили мы в один голос, не отрываясь от игры.

— Бездельники… — проворчал редактор, поправляя очки.

Мы проигнорировали его выпад, напряженно следя за ходом игры. Шеф ушёл к себе, громко хлопнув дверью. И пусть себе поворчит, ему полезно. Глядишь, сейчас выпустит утренний пар — потом меньше будет кипятиться.

— Всем привет!

А вот и первая утренняя ласточка. Вернее, сорока, несущая на своём хвосте последние городские сплетни. Анютка влетела в наш кабинет, на ходу снимая шубу. Ощутимо повеяло вьюжным морозным полуднем. Я закуталась в широкий шарф и зябко съежилась. И здесь не согреться…

— И тебе всего хорошего, — отозвался Валик, а я, поддакивая, кивнула.

— У-у-у, а вы чего такие кислые? — Аня сняла шапку, задорно тряхнув короткими тёмными кудрями, и улыбнулась. — Шеф с утра не в себе?

— Да нет, и в себе, и у себя, — буркнула я. — Это просто понедельник…

— Дурные стереотипы, — прокомментировала она и присела на край моего стола, — дело в людях, а не в понедельниках. Кстати, Вась, мне не терпится поделиться с тобой последней сплетней. Помнишь, я в четверг ходила на прессуху в горсовет? Так вот, представляешь, они же так и не приняли поправки к закону, а вместо этого…

И понеслось. Анюта трещала без умолку, спеша поделиться последними вестями с полей. На ее звонкий голос из кабинета выглянул шеф. Я внимала новостям без энтузиазма, Валик — рассеянно, а редактор — с любопытством.

— В общем, мне теперь с их дурным законом еще неделю в горсовете дневать и ночевать, — резюмировала она и, спохватившись, встала: — Ой, что это я!.. У меня же еще две статьи не написаны!

— Вот именно! — нудно встрял шеф. — Рекламщики тебя обыскались, срочно требуют статью про мелькомбинат. До вечера заказчикам нужно выслать верстку.

— Меня нет! — и Аня скрылась в своем кабинете, прихватив шубку.

Редактор перевел тяжёлый взгляд на нас:

— Наигрались?

Я же про себя отметила, что его песочного цвета вельветовый костюм очень выгодно сливается с желтыми обоями нашего кабинета. И так просто не замечать, что он здесь…

— Так ты бы хоть работу дал, — вздохнул Валик.

А пиджак кое-как сходится на солидном пивном брюшке…

— В твоей почте давно лежат три макета на верстку. Как сверстаешь — позовешь, прикинем объем и начнем делать пятую полосу.

И лысина забавно блестит, особенно во взъерошенном обрамлении рыжеватых вихров…

— Василиса Батьковна!

— А? — я оторвалась от созерцания потолка.

— Десять текстов, из них три рекламных. Уже в папке на вычитку. Живо!

Я послушно придвинулась к столу.

— Добрый день, коллеги! — в кабинет ввалился Игорь, наш фотограф. — Ух, как же там холодно! Вась, я твои фотки обработал, с тебя бутылка! Сейчас посмотришь?

— Нет, потом, — с сожалением отозвалась я. — Текстов накопилась куча…

— А-а-а, ну просвещайся, — и он, повесив в шкаф пуховик, рухнул в свое кресло. То жалобно скрипнуло.

Мы с Валиком переглянулись и выжидательно уставились на Игоря, вернее, на его кресло. Месяц назад мы поспорили, что несчастное кресло однажды-таки не выдержит и развалится. Игорьку, как он сам говорил, не хватало трех сантиметров до двух метров роста и трех килограммов до ста кило веса. И я предположила, что его кресло не доживет до Нового года, а Валик — что оно сломается сразу после каникул. Кресло же пока упорно «жило», а стоявшая на кону бутылка коньяка с каждым днём уплывала от меня всё дальше. Впрочем, до Нового года ещё почти две недели, и чем чёрт не шутит…

Не обратив внимания на наши взгляды, Игорь включил компьютер и принялся разбирать кофр, выгружая на стол аппаратуру. Мы с другом снова переглянулись и занялись каждый своим. Впрочем, сосредоточиться на работе не получалось — редакционный народ прорвало. Журналисты приходили один за другим, а из их кабинета доносились то удивленные восклицания, то споры, то хохот. Водитель Санька, прибежав с мороза, юркнул за свой стол и оттуда заговорил с Игорем о жутких холодах и утренней возне с отмерзающей машиной.

Я заткнула уши в тщетных попытках сосредоточиться. Всего нас в кабинете сидело четверо. Мы с Валиком стол к столу в одном углу, Санька — другом, Игорь — в противоположном ему. Фотограф давно мечтал перебраться к журналистам в их «клоаку», чтобы не мозолить глаза шефу, но там не было свободных мест. Что, впрочем, не мешало ему переговариваться с журналистами через кабинет. Как, например, сейчас. Он оживлённо спорил с Анютой, выглядывающей из-за двери, шеф отчитывал Саньку, перекрикивая бас Игорька, Валик что-то бубнил себе под нос… Обстановка накалялась с каждой минутой, пока…

— ТИХО!

Игорь подпрыгнул вместе с креслом, взгляды присутствующих метнулись ко мне, и в кабинете наступила тишина, лишь тихо булькал кулер. Даже из «клоаки» не доносилось ни звука. Я удовлетворённо улыбнулась:

— Так-то лучше. Не работаете сами — не мешайте другим!

И снова сосредоточилась на тексте. Ребята, пошушукавшись из вредности, тоже занялись своими делами. И всё — как обычно. Понедельник, первый рабочий день, полный хлопот по подготовке номера, новостей и их обсуждения, вот только… На душе неуютно и беспокойно. Закрывая очередной файл, я поймала себя на странной мысли. Сегодня что-то произойдёт. В полнолуние со мной всегда творилось неладное, а сегодня — как раз оно, последнее полнолуние уходящего года. Плюс зимнее солнцестояние. Словом… Не хочу я этого «чего-то»…

— Вась, пойдём обедать?

— А? — я отвлеклась от текста. — Куда? Нет, не пойду.

— Почему? — Валик уже полез в шкаф за пуховиком. — Опять худеешь?

— Да вот ещё! — я фыркнула. — Нет, всё проще. На улице минус сорок.

— Не минус сорок, а всего лишь минус тридцать семь, — поправил он бодро. — Подумаешь, мороз! Нормальная сибирская зима.

От одного лишь упоминания температуры за бортом я до носа натянула шарф и молча покачала головой — не пойду, и всё тут.

Валик пожал плечами:

— Хорошо, один схожу. Чего тебе купить?

— Без разницы, — я посмотрела на него с обожанием. — Я уже говорила, какое ты чудо?

— Говорила, — добродушно улыбнулся он. — В пятницу. Ладно, не скучай.

Я проводила его влюбленным взглядом. Мы с ним из одной песочницы. И в детсад — в одну группу, в школу — за одну парту, в университет — на соседние факультеты. И на работу — друг напротив друга. Он меня в эту редакцию и притащил. Когда прежний корректор уволился, я находилась в творческом поиске, и Валик воспользовался моментом и похлопотал перед шефом. И результат устроил всех. Шефа — потому что я, в отличие от прежних корректоров, смогла с ним сработаться, Валика — потому что находилась под его бдительным присмотром, и меня. Работы немного, коллектив — отличный и нескучный, да и платили нормально. И от офиса до дома — полчаса пешком.

Открыв последний файл, я покосилась на часы. Пять страниц жуткой рекламной ерунды читать не хотелось, и я решила, что у меня обед. В смысле, час отдыха. И, свернув текст, откинулась в кресле, закрыв глаза. Спать хотелось немилосердно… А в мыслях по-прежнему мельтешил образ закрытого тенью лица. Может, сон в руку?.. Он ведь так давно мне сниться…

— Вась, я тебе ещё один текст сбросил, но читать его пока не надо. Пусть сначала Лера придет из музея и допишет комментарий.

— Угу, — лениво отозвалась я, не открывая глаз.

— Опять не выспалась? — не то сочувственно, не то ехидно вопросил шеф. — Помирилась со своим программистом, значит?

Я досадливо поморщилась: