Невеста для Бессмертного

А тут такое.

— Где взяла? — строго спросил Кощей.

— Законсервировала, — недобро ответила Яга, без запинки, как на допросе в КГБ, выговорив трудное слово. Под взглядом ее прекрасных глаз Кощей смутился и спорить не стал. — Насолила, наморозила, впрок запасла.

— Самогону нагнала…

— Так ценность продукту лучше всего сохраняется! — голосом базарной торговки заспорила Яга, и очарование ее вмиг сползло. Кощей подтер катящиеся слюни и вздохнул. Яга это заметила и озлилась. — Вот за что не люблю вас, интеллигентов, романтиков, чистоплюев — реальная жизнь вас пугает. Все вам, понимаешь, образ бесплотный подавай! Статуй мраморный, идеал красоты! А настоящую-то, живую бабу вы ж не цените! В душу-то не глядите! Ты вот тоже воровал все больше царских дочек да красавиц, а гусятницу Таньку не видел в упор! А девка какая — золото! Работящща! Добрая! А Аленка? Ребятишек любит! Огород тяпает! Эх, Кокошка, тыщщу лет тебе, а все капризничаешь, как Ивашка на лопате! Взял бы любую, да кого хошь, только с душой, — зачем тебе царевны?! Ладно… воспитанием твоим пусть другие дуры занимаются.

И Яга протянула брезгливому Кощею диво дивное — настоящее яблоко молодильное. Сорта «белый налив».

— Это тебе, Кокоша, — наставляя Кощея, проговорила Яга. — Съешь и помолодеешь. Яблоко, правда, староватое, в подполе долго лежало. Магия коротить может. Разоденешься покрасивше, по последней моде тамошней, золотишком побрякаешь, девок поразвлекаешь — глядишь, и выловишь рыбку свою золотую… А это, — Яга недобро сощурилась, решительно ткнув под нос Кащею еще одну бутылочку зелена стекла, — выпьешь сам, и избраннице своей нальешь! Но тока той, с какой точно вернуться сюда пожелаешь. Обратной дороги-то не будет.

****

Выпроводив сопротивляющуюся хозяйку на кухню и приставив к ней кота, оставшись один, Кощей приступил к осуществлению своего плана. Перво-наперво он разделся, аккуратно сложив на шатком стуле свои непривычно яркие одежды — узкие и скользкие, как лягушачья кожа, штаны, бархатный пиджачок, жилет с серебряной цепочкой и рубашонку.

Оставшись почти голышом, подтянув сползающие с выпуклого пузика трусики от Дольче и Габбаны, Кощей достал из своего чемодана чудо-яблоко и с остервенением вгрызся в его глянцевый бок. Яблоко было сочное, вкусное, но отчего-то не срабатывало. Магия искрила; в воздухе запахло горелой изоляцией.

— Ты чего там удумал?! — подала голос с кухни сердитая Марьванна. — Электричество мое тратишь на свои шпионские нужды?!

— Молчи, женщина! — задушенным страшным голосом отпетого негодяя ответил Кощей, пожирая яблоко с кожурой и косточками. Магия искрила пуще прежнего, где-то что-то трещало и коротило, но превращения все равно не происходило. Обсосав яблочный черешок, сыто отрыгиваясь, Кощей почесал в затылке, размышляя, как быть.

Магия была вещью ненадежной. С ней такое — замыкания не вовремя, — часто случалось. И в битвах, и в колдовстве. Отсюда и рождались в былинах внезапные вот это повороты типа «исхитрился Никита Кожемяка, да и сшиб все двенадцать голов змею поганому!»

Ага. Исхитрился он. Просто у змея коротнуло не вовремя.

Частенько Кощей в образе черного коршуна, как аварийный лайнер, заходил на посадку раз пять, никак не перекидываясь в человека. Исправить это дело можно было лишь одним проверенным дедовским способом — ударившись оземь. Этим способом пользовались все — злодеи, волки, зачарованные красны девицы. Ну, что делать.

И Кощей, конечно, тоже не гнушался.

Видя, что магия не работает, Кощей, не долго думая, вскарабкался на кровать Марьванны, предательски заскрипевшей на весь дом, дрожащими ногами, словно неумелый эквилибрист, ступил на расшатанную спинку, и, раскинув руки в разные стороны, ничком рухнул на пол.

М-дя…

Мать — сыра земля принимала Кощея поласковей, чем паркетный пол. Было очень, очень больно, и, что самое обидное, не помогло.

Возделанная любящими руками, воспетая былинными песенниками, земля ТриДевятого была мягка, как перина из лебяжьего пуха. Даже если оземь со всего размаху и от отчаяния билась красна девица, это не вредило ее красоте нисколько. И Кощей сейчас, молча корчась от боли и пыхтя в пакетную доску, понял свою ошибку как нельзя лучше.

«Этого-то я не учел, бабкины полы — не мать сыра земля…» — раскаивался нетерпеливый Кощей.

Грохот его упавшего тела слился в едином порыве с треском старой кровати и с истошным криком экзальтированной Марьванны, которая была очень заинтересована, зачем это бесстыжий старикашка в голом виде полез на ее койку, лет уж двадцать как не видавшей мужчин в исподнем, и почему упал оттуда.

— Бес-с-с-стыжий, — стыдливо и радостно краснея, как девица, шипела Марьванна, ворвавшись в комнату и пытаясь соскрести Кощея, немного контуженного ударом, с пола. — Ты чего тут устраиваешь, чего имя мое честное позоришь! За стеной Анька живет, у нее бессонница! У нее слух обостренный! Она слышит, как тараканы в карты играют, а тут такое… Она же меня на весь двор ославит! Скажет — «знаю я, какой у тебя радикулит, слышала, как койка твоя скрипит!»

Впрочем, кажется, перспектива прослыть среди прочих старушек развратной самкой, завлекшей под свое одеяло бодрого старичка, Марьванну не смущала, а только наоборот.

— Поди вон, женщина, — прохрипел Кощей, когда силы вывернулись к нему настолько, что он смог встать на четвереньки.

— Я — поди, а ты мебель тут мою ломать станешь?! — возмутилась Марьванна. — Ага! Щас.

— Женщина, слушайся, — сладким, как мед, голосом пропел черный котище, следом за ней втискиваясь в узкую щель между дверью и косяком. — Не то я кошечку твою снасильничаю. Котят потом не обересся. От меня меньше дюжины не родится. И все черненькие. Хочешь?

Это был наглый, жуткий, террористический и бесчеловечный шантаж. Марьванна даже взвизгнула от ужаса, представив свою кошечку, этого нежного персикового вислоухого ангела с доверчивым взглядом, в лапах черного коварного соблазнителя и насильника, цинично щурящего свои янтарно-желтые глазища.

Словно черти из преисподней, повсюду мерещились Марьванне кучи мохнатых черных прожорливых кошенят, нахально задирающих хвостишки и метящих углы. Это наваждение воспламеняло разум и терзало душу Марьванны леденящим ужасом.

…До тех самых пор, пока Марьванна не сообразила, что ее кошечка стерилизована, и такого кошмара произойти априори не может.

От пришельцев кроткая любимица Марьванны спряталась под диваном и зыркала оттуда испуганными глазками, но черный котище, ясно-понятно, учуял ее, наверное, с самого начала. И план жестокого изнасилования тоже созрел в его кошачьей голове заранее. Это озвучил котище его только что…

Допустить этого было никак нельзя. Матильда, доверчивая девочка, надругательства над собой не вынесла бы, нет!

— Я т-тебе задам сейчас! — переключаясь на наглого котища Марьванна, замахнувшись на него полотенцем, и кот прыснул со всех лап прочь из комнаты. Откуда-то из недр квартиры раздался жуткий утробный вой — кажется, кот решил привести свои угрозы в действие сию минуту и забрался к персиковой красавице под диван.

— Обоссыт сейчас все! — ахнула Марьванна, вспомнив привычку дикого, невоспитанного кота метить углы. А это означало, что ей, Марьванне, придется двигать диван и мыть с хлоркой все под ним…

Два жутких, кровожадых, утробных ворчания слились любовно воедино, и Марьванна, забыв напрочь про распростертого на полу Кощея, ринулась за шваброй — спасать свою любимицу. Вскоре раздались темпераментные крики Марьванны, грохот, кошачий ор, усугубленный угрозой шваброй, и мерзкое хихиканье черного котищи, который швабр не боялся и был слишком вертким, чтоб Марьванна могла по нему попасть.

Оставшись один, Кощей, кое-как отойдя от удара, потряс для просветления рассудка лысой головой, поднялся с четверенек и ринулся к балкону, раскрытому по поводу летней жары. Начатое дело нужно было довести до конца!

На улице звенело сияющее, прекрасное лето; в воздухе носилась мелодия беззаботного счастья, сотканная из радостных детских голосов, и плыли ароматы цветущих под балконом цветов. Кощей, перевесившись через ограждение, критически оглядел выжившие после многочисленных атак Петровича георгины, поблескивающие капельками воды после поливки, и нашел, что мать-земля достаточно сыра…

«Так вернее будет», — лихорадочно решил отчаянный Кощей, оценивая высоту предстоящего полета. Подтянув трусики и дряблую старческую кожу, он отважно полез через перила. Раз яблоко было съедено, а магия капризничала, Кощей решил биться оземь до победного конца.

Миг — и его голое, худое тело плашмя сверзилось вниз, со смачным шлепком прихлопнув цветы и петрушку, перепугав играющих неподалеку ребятишек и всполошив сидящих на лавке старух. Мать-земля под окнами жилого многоэтажного дома была недавно полита и, конечно, достаточно сыра, но утрамбована тяготами городской жизни до твердости железобетона, а потому Кощея приняла еще неласковей, чем паркет Марьванны. Корчась в поломанных зарослях, среди бесчисленных окурков Петровича и засохших какашек местных котов, несчастный страдалец шипел и подвывал, уткнувшись длинным носом в розетку из глянцевых листьев. В воздухе остро пахло горелой изоляцией и коротнувшей магией.

— Иванна!!! А что это у тебя из окон мужики голые выбрасываются?!? У тебя их много, что ль, разбрасываться-то? Так ты поделись! А?!

Марьванна, с волосами дыбом, стоящая на карачках у дивана, разгоряченная битвой с котом, вся опутанная выуженной паутиной и серой пышной пылью, не сразу расслышала ни шлепок, воспроизведенный рухнувшим телом, ни крики подружек, призывающих ее к ответу.

— Ась?! — испуганно выкрикнула Марьванна, когда ехидные вопли старушек долетели до ее сознания. Она шустро, по-молодому, разогнулась — и куда только ишиас девался, — подскочила на ноги и рванула в комнату, где оставила Кощея… Но та была пуста. Только белая тюлевая занавеска над распахнутым трагично и страшно балконом печально колыхалась, как прощальный платочек на ветру…

Не помня себя, рванула Марьванна на балкон и внизу, под своим окном, увидела это — голого неподвижного мужика в зарослях. Выпавшего из ее окна. Как любовник из анекдота.

Все ее знакомые, все подружки, Петрович, Колесничиха, Анька и даже суровый Андрюха — все повылазили из своих щелей и собрались вокруг распростертого голого мужицкого тела. Женщины прижимали к щекам ладони, качали сочувственно и осуждающе головами и завистливо ахали. Мужики многозначительно переглядывались и с интересом смотрели на балкон, на котором трагично, как Дульсинея в мечтах Дон Кихота, застыла раскрасневшаяся, растрепанная, запыхавшаяся после борьбы с паршивым котом Марьванна. Картина рисовалась понятная и срамная.

Заездила мужика…

Вмиг Марьванна, среднестатистическая пенсионерка, предстала в глазах соседей развратной секс-бомбой массового поражения, этакой фемин фаталь, коварной соблазнительницей. В глазах мужиков под окнами Марьванны забрезжил неподдельный игривый интерес. Петрович даже грязно и ревниво выругался. Это был оглушительный успех!

Меж тем сверзившийся со второго этажа мужик подал признаки жизни, заворочался, и толпа, ахнув, схлынула.

— Ты забирать-то своего буйнопомешанного ухажера будешь, али как? — раздался ехидный голос торжествующей Колесничихи, почуявшей, что в ее многолетнем противостоянии с Марьванной за сердце ловеласа-Андрюхи забрезжила финишная черта и замаячила победа.

Марьванна терпеть оскорблений не собиралась, и уж за честь-то свою и странного своего кавалера постоять могла. Пылающим взором орлицы вычленив соперницу из толпы, звонче деревенских петухов она выкрикнула:

— Чего это буйнопомешаный?! Он, может, спортсмен. Он, может, тренирует прыжок без парашюта?! И не ухажер это, а родственник…

— Родственник! Откель это у тебя родственники такие молодые да красивые нарисовались, интересно?!

Молодой и красивый?! А вот это было ново!

Тапочки Марьванны шустро пересчитали серые ступени лестницы, дверь дрогнула под напором ее тела и выпустила в жаркое лето.

Ворочающийся в палисаднике мужик в белых трусах от Дольче и Габбаны медленно приходил в себя, и Марьванна, склонившаяся было над ним, чуть снова не заклинила в призывной позе, потому что мужик был тот — и не тот одновременно.

Ну вот же, те самые трусы. Носки в тонкую жилочку; а содержимое носков и трусов не то!

Ловко сунувшись под руку очухавшемуся мужику, Марьванна подняла его, ахая и охая от изумления. И чем дольше она рассматривала странного пришельца, тем больше ударов пропускало ее дрогнувшее от внезапно нахлынувшей пламенной любви сердце.

Кощей, слопавший молодильное яблоко и вторично героически ударившийся оземь, был чудо как хорош собой. Молод, высок, строен, хорошо сложен. Худощав, пожалуй — но все равно хорош. Его помолодевшее мрачно лицо было красиво притягательной, загадочной, темной красотой, тонкие губы выразительно и упрямо сжаты, черные глаза под соболиыми бровями глубоки и печальны, а на темных кудрях его, никем не замеченный, возлежал царский золотой венец. Кощей так и остался носатым, но теперь нос его Марьванну не раздражал, скорее наоборот. В этом носе Марьвана угадывала намек на мужскую силу Кощея, и находила его очень привлекательным.

Таща контуженного полетом с балкона Кощея к себе, Марьванна обнимала его как родного, чувствуя, как сердце ее тает и безоговорочно капитулирует в битве с чувствами.

Никогда Марьванна за собой не замечала тяги к молодым парням, а тут с ней приключилось вдруг такое. Любовь сразила ее верее ишиасу, и Марьванна не могла дышать, захлебываясь от восторга и нахлынувших к упавшему с балкона красавцу чувств. Словно падающая звезда, комета, он озарил ее одинокую жизнь и наполнил ее смыслом. Душа Марьванны пылала, глаза ее рыдали, сердце рвалось наружу. Помолодевший Кощей захватил единолично все думы и помыслы темпераментной, как Анжелика в любви, дамы, и теперь она видела в нем только одни достоинства. И даже придурковатость, осмеянная Колесничихой, казалась ей неоспоримым мужеством и отвагой.

— Ты зачем же с балкона-то, милай?! — пропыхтела жалостливо Марьванна, таща контуженного Кощея по лестнице и краснея от натуги, ибо даже при общей худощавости и жилистости помолодевший Кощей весил килограммов этак восемьдесят.

— Чтоб помолодеть, — злобно буркнул Кощей. — Магия яблока не сработала.

— А звать-то тебя как, сокол мой ясный? — восполняя пробелы и упущения, вдруг поинтересовалась Марьванна, преданно заглядывая в носатое любимое лицо.

— Кощей Трепетович, — зло процедил сквозь чудом уцелевшие зубы Кощей, и Марьванна все сразу поняла и возликовала — свой! Не шпион! Родной, русский!

Вернувшаяся такой дорогой ценой молодость отчего-то Кощея не радовала, он оставался все таким же мрачным, каким Марьванна его подобрала в цветах. Он хмурил соболиные брови, недобро посматривал на Марьванну очами ясными, и эта суровая молчаливая отстраненность от мира еще больше влюбила пенсионерку в экстремально помолодевшего эпичного красавца. Марьванна, женщина старой закалки, была воспитана на образах гордых рыцарей печального образа, и отбитый оземь суровый Кощей как нельзя лучше подходил под эти образы. Овод! Капитан Немо! Хоакин Мурьета! Жоффрей де Пейрак!

Штирлиц!

Кроме того, Марьванна вдруг мигом сообразила, что даже в старом состоянии Кощей мог дать фору и Петровичу, и даже ловеласу-Андрюхе. Он был, конечно, старше их обоих вместе взятых, но держался с достоинством, высокомерно, не то, что эти доминошники. Одет был чисто, опрятно, нарядно, можно сказать, элегантно — не то, что Петрович в его замурзанных, залоснившихся на коленках и на заднице штанах. Аккуратен — это Марьванна оценила по стопочке одежды на стуле. Богат и щедр — пол в квартире Марьванны был по-прежнему засыпан златом-серебром.

И псиной и зверьем от него, как от заядлого охотника-Андрюхи, не воняло.

К тому же, Кощей Трепетович искал себе невесту; не любовницу, как похотливый, неразборчивый в половых связях и в варенье Петрович, и не море поклонниц, как тщеславный болтун Андрюха, а невесту. А это говорило в пользу серьезности его намерений. Приличный человек, богатый — и хочет жениться! Это тебе не голову морочить пятьдесят лет…

Но вот незадача: втащенный в родную квартиру, оттряхнутый от окурков и какашек, усаженный в красный угол и напоенный чаем с медом, от которого на бледные мужественные щеки лег румянец, Кощей оставался, конечно, неописуемым красавцем, да только вот чужим красавцем. Ибо он сразу дал понять, что ему, при его богатстве и красоте, невеста нужна молодая, здоровая и красивая. И Марьванна со своим ишиасом, двойным подбородком, слабыми коленями и лишним весом понимала, что юным чаровницам она проигрывает, здорово проигрывает. Нету практически шансов у нее никаких против свежих бедер и упругих задниц.

— Так, говоришь, касатик, невеста тебе нужна? — суетясь и подливая Кощею кипяточку, приветливо щебетала Марьванна.

— Хозяйка в мой замок, — брутально рявкнул суровый Кощей, громко швыркая чаем. — Верная подруга. Жена, словом. Есть тут у вас девки на выданье?

— Есть, милый, есть…

Кощей недобро сверлил Марьванну взглядом темных глаз, и та обмирала, ощущая снова и снова перебои в сердцебиении и непреодолимое желание, чтобы этот сногсшибательный властный господин черным хищным коршуном накинулся на нее, растрепал ее косы русые и надругался над ее беззащитным телом со всей молодецкой удалью несколько раз. Тело, как и сердце, готово было предать Марьванну в любой момент с буржуазным легкомыслием.

Несмотря на возникшую разницу в возрасте — не в ее пользу, — несмотря на непролетарское происхождение своего возлюбленного, Марьванна уже точно знала, твердо решила для себя — просто так, без боя, она никому Кощея не отдаст. Ни в коем разе. Ни одна юная, упругожопая профурсетка так просто не получит его!

— Яблочко, говоришь, съел молодильное? — ласковым голосом поинтересовалась Марьванна, делая вид, что спрашивает просто так, чтобы поддержать разговор. Кто ее знает, где она ловко так притворяться научилась, да только Кощей ни на миг не заподозрил в ее равнодушном вопросе подвох. — А долго ли оно действует, касатик? Или навсегда? Аль есть у тебя еще?

— Недолго, — буркнул Кощей. — Скоро действие кончится, а значит, мне поторопиться надо. Чертова старуха, зачем сюда-то меня закинула, неужто не могда сразу к девице какой?!..

— Ага, конечно, — угодливо поддакнула коварная Марьванна, потирая ручки. — Поторопишься, конечно поторопишься.

«Ой, что ж делается, — в ужасе и в любовном восторге думала Марьванна, прижимая ладони к пылающим щекам. — Дура старая, что ж я удумала себе?! Никак, наследственный блуд на старости лет проснулся, рецессивный ген зашевелился вместе с камнями в почках…»

В семье Марьванны все были люди приличные, кроме двоюродной пра-пра-пра-бабки по материнской линии, Ядвиги. Говорят, сия дама была очень бесстыжая. Будучи невероятно красивой, в девках почему-то засиделась, а потом, созрев в роскошную зеленоглазую, златоволосую женщину, вдруг пошла пить-гулять, да лютым блудом на молодых парней. Совращала всех подряд, деревнями. Выпить, сплясать любила. Говорили — ведьма она, потому как ни один перед нею устоять не мог. Кому вечером подмигнет — с утра уже на сеновале у нее находили.

На костре ее обиженные деревенские бабы сжечь хотели, да вот куда-то она запропастилась; то ли сбежала, то ли все ж женился на ней кто, да увез от греха подальше — того никто не знал. Только пропала она бесследно, вот и все. И остались от нее одни только тетрадки со старинными рецептами куличей, да травки разные сушеные в бутыльках зелена стекла.

Черт знает, почему старинный сундук с ее барахлом не выкидывал никто. Сколько раз сама Марьванна хотела странное наследство, зря занимающее угол, вывалить в помойку, но все не решалась. А теперь вдруг, глядя на Кощея, четко поняла — вот он, ее звездный час!

Да и когда, если не сейчас?! Больше судьба шанса не подкинет…

В отличие от разгульной родственницы, не к ночи помянутой, Марьванна блудовать не умела. При всем ее бойком нраве всю свою жизнь она хранила верность трепачу-Андрюхе, лелея в душе мечты о том, что вот-вот он сделает выбор в ее пользу и обретут они с ним долгожданное счастье. Но годы шли, русые косы Марьванны побелели, а затем и поредели, Андрюха со свистом сменил три жены, которые проносились по его жизни словно скорый поезд — шумно, пестро, непонятно, — и подкравшаяся старость, глянувшая на Марьванну из зеркала, ехидно намекнула, что поздно вить гнезда, когда гузка облысела. Жизнь прошла, и отношения как-то нелепо и странно не построились. Отважная, как Чапаев с пулеметом, Марьванна на деле оказалась неумелой обольстительницей, неловкой и неприкаянной, слишком стеснительной, чтобы бороться за свое счастье, да и помощи ей ждать было неоткуда. Никто не поддержал ни делом, ни словом ласковым, ни мудрым советом. Да и четвертым скорым поездом она быть уж не захотела. Так и простояла, как старая телега с соломой за шлагбаумом на переезде. И чувства угасли, пришел блаженый покой и смирение.

А тут вдруг — Кощей. Серьезный, основательный. С серьезными намерениями на официально скрепленные отншения. Все, как Марьванне надо. Его к ней словно чья-то заботливая и дружеская рука забросила — попытать счастья. А вдруг?..

Всколыхнувший чем-то все существо Марьванны, ожививший и взбодривший ее не хуже живой воды, заставивший ее душу выть — вот оно, позднее счастье твое! Только б дождаться, когда яблочное действие пройдет, и никуда он, красавец, не денется…

«Ядвига точно ведьмой была. Привороты, поди, варила! Надо в тетрадочке-то ее посмотреть! Да и напоить Кощеюшку-то», — решила Марьванна с несвойственной ей ранее ведьминской хитрой лютостью, ласково и с вожделением поглядывая на Кощея. Тот пил чай, как ни в чем ни бывало, даже не подозревая, какая грозная опасность нависла над его головой, ибо Марьванна действительно была никудышная стряпуха, и по рецепту готовить категорически не умела. Так что несварение Кощею от стряпни влюбленной дамы было обеспечено железно. А если Марьванна постаралась бы, проявила креатив — то и преставиться Бессмертный от старинных рецептов Ядвиги запросто мог бы.

Глава 4. Девушка с косой

Марьванне опасно хотела за Кощея взамуж. Держите вдесятером — не удержите. Так, как не хотела никогда. Даже на выпускном вечере за юного красавца Андрюху — неа, не так хотела. И даже как в тридцать лет, в жаркой баньке, на полке за него же — совсем не похоже.

Опасный ловелас Петрович совсем был в пролете со своими старческо-пенсионными шалостями.

Все самые острые и горячие любовные переживания, желания и чаяния Марьванны растаяли, померкли в памяти в сравнении со всепоглощающей страстью и неуемным влечением к Кощею.

И казалось Марьванне, что до сих пор она не любила никого и никогда, а так, мышцы перед долгой дистанцией разминала. Замуж — это ведь долго, практически навсегда, не так ли?!

Вот так поразил истосковавшееся в одиночестве сердце Марьиванны носатый бессмертный подлец!

Поэтому когда Кощей вспомнил, что надо б идти на поиски суженой, вместо одной таблетки снотворного в чай с медом Марьванной было нечаянно закачено целых три колеса с ловкостью отпетой клофелинщицы. Ничего, небось не помрет, Бессмертный… И Кощей начал отчаянно зевать еще на подходе к своему чемодану — в нем он рассчитывал найти более подходящий для знакомства с невестой прикид, нежели трусы и носки.

Нервный стресс и снотворное сделали свое дело, Бессмертный пал. И уснул богатырским сном на маленькой кроватке Марьванны, поджав длинные тощие волосатые ноги в носках, сладко причмокивая во сне.

— Вот и ладушки, вот и славненько, — коварным голосом людоедки ворковала Марьванна, заботливо подтыкая Кощею одеялко. — Успеешь еще, набегаешься по бабам-то…

Желание взамуж едва не уложило Марьванну рядом с предметом ее воздыханий. Проснувшийся рецессивный ген коварного блядства беспокоил намного больше, чем камни в почках. Он пищал страшным демоническим голосом в каждой клеточке тела Марьванны, уча ее плохому и соблазняя на смертный грех. Какое-то новое, незнакомое ранее Марьванне подлое и коварное существо, вдруг родившееся в ней, нашептывало ей в оба уха сразу, что поутру можно было б убедить носатого красавца, что ночью, в беспамятстве, он таки соблазнил Марьванну, овладел ею, и все у них было. Женись теперь, сладенький мой негодяй… бери меня еще, великий нехочуха…

Но Марьванна последним, поистине героическим усилием воли сдержалась от этого опрометчивого развратного шага. Во-первых, от таких новостей как бы строгий Кощей с перепуга и стыда не облез до лыса, а во-вторых, припоминая его отвагу в плане беспарашютных прыжков, Марьванна не была уверена, что он не попытается повторить их, увидав поутру храпящую рядом на подушке блаженно сплющенную физиономию влюбленной в него престарелой фемины. А внизу балкон Колесничихи. Не ровен час, во время прыжка ей ветерком Марьванны счастье задует. Тьфу-тьфу-тьфу.

Нет, сначала подготовка! Чтоб уж наверняка…

С трудом дождавшись первого богатырского храпа из комнаты Кощея, Марьванна, нервно притулившаяся под простыней на диване, подскочила и бросилась творить страшные дела. Словно тать в ночи, осторожно ступая по лунным квадратам, кралась Марьванна в кладовку, завернувшись в свою простыню. Рецессивный ген зудел, и ликующей в предвкушении злодейства Марьванне хотелось выгнуться грудями кверху, раскинуть руки с вострыми когтями и зловеще захохотать страшным голодно-желудочным низким хохотом под гром и молнии.