Невеста для Бессмертного

— Больно маловато, сокровище-то, — скептически заметила Марьванна, слегка разочарованная. Не так она себе представляла перо волшебной жар-птицы, описанное в сказках и воспетое как огромное и прекрасно. Но тут кот почему-то сильно обиделся.

— Вам бы, бабам, только побольше подавай! — сварливо заворчал он. — А тут размер значения не имеет, главное — качество и умение им пользоваться!

— И как же им пользоваться? — язвительно спросила Марьванна. — Это ж не полетать, ни согреться, тока устанешь руками махать.

— А ты не умничай! — рассердился в конец кот. — Не умничай, говорю, а меня слушай! Перо это сильнее одолень-травы! Прорастить его надо, и Кощею цветик преподнести. И тогда он твой навеки!

— Приворотное? — презрительно фыркнула гордая Марьванна. — Это не наши методы! Еще чего!

— Отчего вдруг такая разборчивость в методах? — прищурился кот, словно злой полицейский на допросе. — Мне кажется, или кто-то уже к ним пытался прибегнуть, и даже врага человечества сварил — жижу то есть зеленую?! Одолень-трава и жароптицевы перья не только приворотное. Они беды и напасти всякие решают… Раз — и нет проблемы. Оберёг против жижи хочешь!?

— Вот потому и нет, — отрезала несговорчивая, как Че Гевара перед расстрелом Марьванна. — Потому что не очень из меня зельевар, прямо скажем! Жижу я сварила вместо маски красоты! А из пера этого, поди, кокаин получится? Или еще чего хуже!?

— А тут варить ничего не надо! — парировал кот, наседая на несговорчивую, как налоговой инспектор Марьванну. — Тут вырастить надо! Как капусту, как картошачку. Умеешь ты картошачку растить, поливать? Ты ж ботаник! Уметь должна!

Марьванна умела. Да только…

— Только времени у нас на картошачки нету! — гневно ответила Марьванна. — Это я тебе как ботаник говорю! Картошачку посадить надо, да полить, да прополоть, да окучить, да жуков собрать, да… Словом, пока я с огородом этим разбираться буду, Кощей уже женится, разведется и будет платить алименты!

— … А перо только закопать в землю да полить! — перебил Марьванну вредный кот. — И расти оно будет не дольше, чем ты кудри свои плоишь. Хорош ломаться, Маняша! Я устал. У меня нервы ни к черту. Я хочу отчитаться об успешном завершении дела и получить свою миску со сметаной. Я кошечку твою снасильничаю в качестве компенсации за причинённый мне моральный ущерб.

— Я снасильничаю тебе, я снасильничаю! — зловеще пообещала Марьванна, чувствуя, как снова разом зашевелился рецессивный ген, возрожденный надеждой. — Просто полить, говоришь?

— Да! — радостно подтвердил кот, улыбаясь до ушей по своим, котовым причинам. — Ну, погнали!

Тут оживились все — и клубок, и мелкая Горынышна, тайком вылизывающая опустевшую рюмку в три горла, и даже грубый клубок-стажер осторожно выглянул из-за угла барной стойки. Кажется, движение и всеобщий кипиш, который устраивала неукротимая Марьванна, всем нравился. Богатыри, отправляющиеся в путь дальний, проигрывали Марьванне в скорости и маневренности, а так же по количеству поставленных задач. Кроме того, их путешествия очень часто перемежались банями, застольями и прочими радостями с Ягой. А это могло продолжаться очень, очень долго, и тогда кот недоедал, ибо все продукты Яга переводила на прожорливого богатыря, а клубок в углу серел от паутины и пыли. И лишь влюбленная Марьванна готова была нестись как адская гончая по следу, делая жизнь волшебных зверей и животных насыщенной и разнообразных.

Но тут система дала сбой, Марьванна вдруг заартачилась сильнее Ивашки-дурачка, дорвавшегося до баньки и печи.

— Куда ж погнали, — развела Марьванна руками, ахая и охая. — А жижа-то где?! Кощей с жижей ушел, точно помню. Неужто оседлала его, проклятая?!

Повисло гробовое молчание. Кот даже немного поседел в районе хвоста. Жижа почему-то внушала ему священный трепет. Наверное, потому, что от нее пахло полынью, в отваре которой Яга его иногда купала от блох.

— Не было с ним никакой жижи, — подал грубый голос клубок-стажер. — Один он сюда прибыл. За себя одного заплатил. А была бы жижа, я б заметил. У меня не забалуешь!

— Сюда прибыл! — передразнил язвительный клубок. — Вы смотрите, кто заговорил! Продам от мертвого осла уши? Эх, прокачу? Мошенник!

— Неудачник, — грубо ответил невоспитанный стажер. — Я теперь единоличный эксклюзивный туроператор «ТриДевятое и Пряжа». Без моего разрешения ты так и будешь по окраинам кататься, понял?

— Ах, Пряжа-а-а! — протянул насмешливо клубок. — Котя, держи гада. Я сейчас буду бить ему лицо с тяжкими последствиями.

— Но-но-но! — заверещал стажер, глядя, как кот навостряет когти стальные и вихляет жопкой, прицеливаясь, чтоб поудачнее прыгнуть. — Только попробуйте! Я жаловаться буду! У меня покровители есть! Связи! Мохнатая лапа в правительстве! У нас длинные руки!

Но кот уже налетел на него, яростно ворча и терзая серую пряжу задними лапами. Он катался, сражаясь с мошенником, пока не распустил его на петли, и клубок, налетев в кучу распущенных ниток, с победным воплем ухватил конец собственной отсеченной нити.

— Поймал! — задыхаясь от радости, как астматик над апельсином, выкрикнул он, связываясь с мошенником. — Ну, и у кого таки руки волосатее?! Ха-ха-ха!

— А-а-а-а! — заверещал гибнущий стажер, когда клубок начал бешено вращаться, накручивая на себя новые витки пряжи, становясь все больше, все толще и солиднее.

— Вот так поглощают конкурентов! — с уважением произнес кот, наблюдающий эту беспощадную кровавую расправу. — Вы страшный человек, клубок!

Поглотив конкурента, клубок некоторое время крутился как глобус — большой, тяжелый, толстый, солидный.

— Видели все, да, — довольный, проговорил он, останавливаясь и качаясь, как толстяк, неуверенно держащийся на ногах. — Теперь я монополист! Фирма «Пейсахович и сыновья»! Волшебный туроператор: с нами вы совершите путешествие своей мечты!» Вот теперь и беспокоиться не о чем. Желаете изловить свою убежавшую жижу? Таки идем со мной, я покажу где она прячет свои шекели! Она все же осталась дома, там обитает и творит свои пакостные делишки. Или предпочитаете Кощея Трепетовича догнать? Но они еще в пути, не скоро прибудут…

— Маняша! — подвывал кот в радостном нетерпении. — Решайся! Сейчас мы тебе весь огород перьями засеем, и будет нам всем счастье! Давай, кстати, попробуем последнее стратегическое оружие Марьи Моревны. Вдруг это нам даст бонус?!

Марьванна с сомнением извлекла из кармана своего походного платья, повидавшего больше маскхалата бывалого снайпера, бутылку.

— Думаешь, выпить это? — спросила она. Кот горячо закивал.

— Моревне помогло это Кощея привлечь, — заметил он. — И тебе должно помочь. Вдруг полюбит тебя, и бегать никуда не придется?

— По-моему, наоборот все должно быть, — заметила Марьванна скептически, — чтоб он влюбился-то. Может, она Кощея этим опаивала? Там, небось, спирт медицинский.

— Готов испытать на себе, — мужественно предложил кот. — Наливай!

Прозрачная жидкость полилась в освободившуюся рюмку. Горыновна, унюхав резкий алкогольный запах, кругами обеспокоенно забегала по барной стойке.

— Цыц, мелочь! — важно сказать отважный, как камикадзе, кот. — Желудь дай, Маняш!

Кот взобрался на стойку бара, сел на окорока, как прима из театра Куклачева, и взял лапами наполненную рюмку. Клубок вытаращился, Марьванна замерла, Горыновна облизнулась всеми тремя пастями.

В этот момент двери с грохотом раскрылись, словно по ним наподдали пинка, в помещение ворвался свет и правоохранители.

— …Работает ОМОН!!

Несчастные трансвеститы, которые до того бродили в поисках утраченных частей гардероба и вставных голливудских зубов, словно бесплотные тени в землях Аида оглашая своими горестными стонами мрак, с грохотом рухнувшей поленницы снова попадали мордами в пол. Черные люди с оружием наполнили зал, как черти — глубины ада. Горышынша с писком нырнула в спасительный карман. Кот злобно ощерился.

— Которые тут завязали драку?

Лысый и ушастый Кацман опасливо поднял интеллигентное лицо от пола и шепчущим, как шпионский голос шорох в кустах, быстрым говорком ответил, указывая на Марьванну:

— Вот эта вот, с котом.

Генка, человек служивый, поведения предателя Кацмана не одобрил. Задрав перепачканное в пыли лицо, он выкрикнул в темноту:

— Крыса! — и был грубо заткнут тычком в шею.

Блюстители порядка были бесстрастны и равнодушны, как ангелы смерти.

— Гражданочка, пройдемте. На вас поступило заявление. Котика своего тут оставьте — и идем.

Под берцами бойца, двигающегося к Марьванне, неумолимо хрустели трансвеститские зубы и мелкие украшения. Фигура бойца внушала трепет и дышала уверенной надежностью. Балаклава вселяла ужас в сердца. Стального цвета глаза могли согнуть в дугу американского шпиона одним взглядом и гипнотизировали, словно желтые очи Каа — бандерлогов. Глядя в эти глаза, Марьванна безо всяких документов сообразила, что перед ней капитан Тихонов, и испытала непреодолимое желание заложить руки за спину и проследовать за ним до отделения. Даже в наручниках.

Однако, на кота эти штучки не действовали. Скаля пасть, он, удерживая в лапе рюмку, с хрустом прикусил спелый желудь и прищурил янтарного цвета глаз, вступая в противоборство-гляделки с Тихоновым.

Тихонов был непоколебим. На своем веку он повидал немало аферистов с дрессированными котами, мужьями, и инопланетянами. Его сложно было напугать взрывами и нельзя было смутить тайными беременностями и прочими романтичными историями. Но когда кот злобно ощерился и мявкнул человеческим голосом, глаза капитана Тихонова полезли на лоб.

— Никому не мешаю, — шипел злобный кот, выкладывая козыри, — починяю примус!

Тихонов побледнел так, что стал просвечивать сквозь камуфляж. За спиной его послышался грохот вторично упавшей поленницы.

— Маняш, — скомандовал кот, протягивая рюмку Марьванне, — некогда экспериментировать. Давай сама!

Стальные глаза закатились, ноги резвые Тихонова подогнулись, и он упал без чувств, как голодающая институтка, к ногам Марьванны.

— Маняша, живо давай!

Желуди с прилипшим на них жароптицевым пером кот ссыпал с балаклаву обморочного Тихонова и завязал узлом, пока Марьванна колебалась.

— Маня, они очухаются сейчас! — мявкал кот, таща в зубах тяжелый узелок. — Быстрее!

Марьванна часто и тяжело дышала, как Мария Антуанетта на плахе. Хотелось надышаться впрок, а еще больше хотелось жить. Неизвестного происхождения жидкость плескалась в рюмке, подмигивая Марьванне веселыми бликами, и казалось, что призраки Борджиа обступили барную стойку и потирают истлевшие ручки. Это все могло кончиться ничем хорошим.

Одна только Горынышна не выказывала никаких тревожных знаков, напротив — она была возбуждена, будто электрон в адронном коллайдере и активна аки ртуть. Крутя толстой жопкой, косолапя и шлепая жирненьким хвостом, нетерпеливо нарезая круги по барной стойке, она облизывалась всеми тремя пастями, и в глазах ее, обращенных к Марьванне, тлело вожделение, словно атомный пожар в Хиросиме.

— Ну, — сдалась трусливая Марьванна, — на, пробуй! Только одной пастью!

Однако когда речь шла о топливе, Горынышна не слушала гласа разума Марьванны, заглушенного мощным гласом природы. Как только рюмка оказалась возле нее, мелкая ящерица нырнула в нее всеми тремя головами, оставив снаружи только зад и дрыгающиеся ноги, словно русская синхронистка-чемпионка. Раздалось торопливое «буль-буль-буль», как будто в бассейне с синхронным плаванием открылась течь. Мелкое огнедышащее поглотило топливо в один присест и теперь жадно полировало толстыми раздвоенными языками рюмку изнутри. И плохо ей не делалось. Даже наоборот.

Сыто рыгая, Горынышна уселась на хвост, томно облизываясь, как гурман-гедонист, переваривающий пуд вкусной пищи. Ее раскинутые лапки подрагивали, все еще во власти импульсов наслаждения. Странные всполохи пробегали по ним — словно жар по рдеющим углям. Мелкая розовая Горынынша на глазах темнела, становясь алой, как артериальная кровь, размазанная по золоту. На головах ее, младенчески-круглых, вдруг прорезались хищные высокие гребни, точь-в-точь как у панка времен Советского Союза. Хвост отрос, зазмеился кольцами, конец его завершился изящной острой стрелкой. Крылья расправились и грозно захлопали. Задница мелкой Горынышны стала еще толще, чем у Ким Кардашьян, и кот, молча наблюдая эту трансформацию, максимально округлил и без того круглые глаза.

— Зажигалка, да ты секси! — сказал он, изумленный, глядя, как Горынышна, любуясь собой и кокетничая, толстожопо косолапит по столу. — Вот она, Моревна-то, как Кощея-то взяла! Хитростью! Глотай, Маняша, и погнали! Кощей теперь никуда от нас не уйдет!

Легко сказать — погнали. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Марьванна ощутила это сполна, пригубив пойло от Моревны, точнее отхлебнув добрый глоточек. На вкус это было точь-в точь медицинский чистый спирт. Губы, рот, пищевод Марьванны тотчас ободрало до мяса и безжалостно стянуло в куриную жопку. Жертва доброго колдовства могла только изумленно мычать, задыхаясь и рассматривая причудливый мир вокруг себя, который терял свои привычные очертания и становился враждебным.

Марьванна, шатаясь как подбитый самолет с раненым летчиком на борту, кое-как поднялась на ноги, чувствуя под ногами качку тонущего «Титаника». Хитрый рецессивный ген, сообразив, что волшебное зелье полностью сломило волю Марьванны к сопротивлению, торжествуя, орал похабщину, и подбивал развратно влезть на барную стойку, словно Ленин — на броневик. Оттуда полагалось произнести пламенную речь, назвав всех своими именами, без стеснения и экивоков, и подкрепить ее зажигательным танцем, если кто слов не понимает и предпочитает загадочный язык тела!

Но кот, падла, вцепившись зубами в полу платья Марьванны, повис на ней толстой прищепкой, и заставил ее усесться обратно на стул, который она поймала задницей с превеликим трудом, едва не приземлившись с первых двух попыток на пол. Там, отдышавшись и кое-как сфокусировав зрение, Марьванна тихо пережила первый приход и первую фазу превращения.

— Маняша, ты огонь! — проорал кот, раскрывая рот и срываясь с ее платья. — Маняша! Это ж живая вода, наверное!!!

Зелье работало немного странно и весьма выборочно и точечно, но то, что оно делало, было со знаком качества. Марьванна ощутила неимоверный зуд в ногах, словно треклятый грибок обглодал ее по колено. Опустив взгляд, она увидела, что ее ноги молоды, стройны, как лет этак сорок назад. Ноющий с утра радикулит как будто прошел, а морщины на лице рассосались. Заколосились кудри буйные и вроде как со скрипом и нехотя вернулись на свои места давно павшие бойцы — зубы. Марьванна недобро, привычно-желудочно захохотала, понимая, что с ней происходит. Локально и точечно к ней возвращалась молодость, ее давали в разные части тела как отопление по осени в разные районы — хаотично и непоследовательно. Но ведь давали!

Котовое «Погнали!» звенело в ушах неукротимой Марьванны словно генетичекая программа в мозгу у муравьев, побуждающая их вкалывать. В ответ на это эхом каталось по черепу Маьванны пионерское «Всегда готов!». Оно побуждало к решительным действиям, и рецессивный ген, полностью взяв власть в свои руки, решил, что помолодевшая Марьванна погонит никак не иначе, как на коне!

— Карету мне, карету, — скомандовала Марьванна, медленно приходя в себя.

Но кареты не было.

Тогда озорная Марьванна решила, что карета — это пережитки буржуйского прошлого, а вот ко-о-онь… Взгляд стремительно молодеющей Марьванны упал на артистов, недавно подвергшихся воспитанию, и она решила, что им мало досталось, и воспитание сию минуту надо продолжить.

— Дай-ка мне, кот, — хмельным голосом разбитной ведьмы скомандовала Марьванна, чьи волосы потемнели и сами свились в толстую девичью косу, а синие глаза стали ясными и дерзкими, точь-в-точь как на портрете, так поразившем воображение Кощея Трепетовича, — меч-кладенец мой верный!

Услышав это, несчастные трансвеститы нервно встрепенулись и заметались, словно тараканы по кухне при включённом свете. Но меч-кладенец уже был превращен злой волей отчаянной Марьванны в долгий хлыст, и хлыст этот, звонко щелкнув, очертил круг вокруг сбившихся в кучку перепуганных артистов-страдальцев.

— Я сделаю из вас людей! — кровожадно пообещала Марьванна, но поступила почему-то с точностью наоборот. Хлыст ее, хищно щелкнув еще раз, ожег спину Генки, и тот, жалобно заржав, вдруг обратился в громадного черного жеребца в звездах, и Марьванна, хищно как Тарзан на баобаб, запрыгнула на его широкую лоснистую спину.

— За что?! — рыдал малым дитем Генка, стуча блестящими копытами и встряхивая долгой роскошной гривой, выстриженная проплешина в которой была совсем незаметна. — Я же ничего не сделал… Я же… как же…

— Послужишь мне верой и правдой — верну тебе облик человеческий, — сурово пообещала новоявленная ведьма Марьванна. — Глядишь, поработаешь в шкуре скотины — так и поймешь, как хорошо человеком-то быть. Труд, он, знаешь, облагораживает.

Генка понурился, опустил голову, грустно шмыгая широкими лошадиными ноздрями.

— Маня, а мы?! — закричал кот, напуганный такой решимостью Марьванны. — А мы как же с клубком и Горынышной?! Красоту она навела, но летать-то не научилась!

Горынышна, подтверждая его слова, изо всех сил лупила крыльями, но они с непривычки не могли поднять роскошный лопез новоявленной драконицы.

Марьванна, вцепившись в гриву жалобно ржущего коне-Генки, сверкнула синими молодыми очами, грозно обвела взглядом зал, выглядывая уцелевших, и хлыст ее ожог притаившегося за кадкой с декоративным растением изящного Кацмана. Тот с визгом вылетел из своего укрытия, на ходу обрастая серой шерстью, ушами и хвостом. Накладные груди его отчего-то съехали на спину и трансформировались в пару горбов, и оторопевший кот с изумлением рассматривал новоявленного конька-горбунка, несчастного и голосящего, как голодный осел.

Трансвеститы ржали.

— Почему-у-у? — брыкаясь задними копытами, верещал нервный Кацман. — Что за несправедливость?!

Но разбираться было поздно; от обморока отходил Тихонов, почесывая макушку пятерней. Кот, шикнув на орущего Кацмана, закинул меж его горбов Горынышну и клубок, вскочил сам, и они погнали.

***

Глава 13. В полночь Золушки преващаются в тыкву

Гнала компания конкретно и с единственной целью: Марьванну привести в порядок и нарядить, а затем догнать неверного Кощея и поразить его в самое сердце стрелой Амура, или сковородкой в темечко — смотря что доходчивей объяснит ему положение вещей и покажет истинные ценности.

Но вот закавыка: уже пряча свои транспортные средства в полыни за трансформаторной будкой близ своего дома, понадежнее привязав вороного красавца-Генку в самом густом бурьяне, Марьванна вдруг сообразила, что переодеваться-то ей не во что. То есть, конечно, у нее полным-полно было нарядов, но все они — и черные длинные юбки, и блузки с шикарными бантами на груди, — все они были из разряда «зачехли на даче бабушкин шкаф на зиму» и «мода для крупного педагога с сорокалетним стажем».

Помолодев и похорошев лицом, Марьванна избавилась и от балласта в виде пятого гордого размера груди и могучей, как у мамонта, талии. Так что надень она свой знаменитый, как у Леопольда, бант — он повис бы сиротливо у нее где-то в районе пупка, словно пропеллер у Карлсона, надевшего штаны задом наперед. Юбка не удержалась бы вовсе, даже если б ее натянуть до подмышек. Смех, да и только.

Да и туфельки на постройневших ногах хлябали, как калоши.

А в планы Марьванны не входило, чтоб Кощей помер от смеха глядя на ее юбку в подмышках. Совсем не входило.

Это означало лишь одно: Золушка вдруг осталась без тыквы на полпути к цели.

Бежать выбирать по модным магазинам? Марьванна здорово приуныла, понимая, что ее скромной пенсии вряд ли хватит на прикид светской львицы и на дальнейшее существование. Перешивать леопольдовы банты? Но шила Марьванна еще хуже, чем варила зелья. Ситуация была патовая.

— Ты вот что, Маняш, — разглядывая ее взгрустнувшее, слегка чумазое после драки к «Голубой устрице» и перевоплощения лицо, сказал кот. — Иди домой и того… причешись, что ли. А я тебе платье раздобуду. Буду твоей феей крестной. Крестным котом. Крестным котцом. Да.

- А ты сможешь? — засомневалась Марьванна. Кот надул щеки, закатил глаза и обиделся.

— А то! — воскликнул он. — Да я!.. Не сомневайся! Только сначала это, Маняш… Надо перо посадить, пока не потеряли. Срочно.

Таясь и пригибаясь, ползком, по кустам и маскируясь лопухами, компания в составе Марьванны, Кацмана, кота, Горынышны и клубка пробралась под окна, в многострадальные георгины.

Кацман, сморщив ослиное рыло, брезгливо поколупал мать сыру землю изящным копытцем на предмет вырыть ямку. Но копытце у нежного Кацмана было намного меньше, чем голова у Тихонова, и дело шло туго. Кот, трагически прикрыв глаза лапой, неодобрительно покачал головой, глядя, как брезгливый Кацман по песчинке выбирает мусор и окурки, а потом присоединился к нему, роя исступленно, как в пластмассовом лотке по большой нужде.

У кота вышло лучше. Ямка увеличилась настолько, что все содержимое тихоновской балаклавы поместилось там, и, судя по тихому, но несмолкающему древнерусскому хору, маленькое, почти незаметное перо было где-то там, среди желудей и листьев. Кот тщательно, выпустив когти, зарыл драгоценное перо и потоптался для верности, уплотняя землю над саженцем. Дворник, занятый поливом цветов, эти телодвижения в качающихся зарослях заметил и решил, что малолетки курят, спрятавшись в зарослях, а потому в воспитательных целях и ради предотвращения пожару дал туда струю из шланга, словно очередь из пулемета по партизанам. Компания прыснула в разные стороны. Громко орал возмущенный мокрый Кацман.

Жестко заскрипели прорастающие дубы-колдуны из Заповедной чащи, словно великан, высвобождающий деревянные корявые плечи из вздувшейся и лопнувшей черным пузырем земли. Дворник сел на асфальт на жопу, сжимая поливочный шланг с видом убийцы и не прекращая поливать прорезавшегося монстра. Древнерусский хор тоже прорезался; видно его не было, но из земляного раскрошенного разлома явственно неслось безумное «сла-а-а-ав…» и лезли толстыми змеями корни.