Помоги проекту - поделись книгой:
— Как пожелаете, — пожала плечами женщина. — Здесь не принято учиться под своим именем. Так что выбирайте себе новое имя, дитя, и давайте вас скоренько запишем.
— Маргерит, — предположила Герда.
— Хорошее имя, — утвердительно кивнула женщина, записывая Герду-Маргерит в амбарную книгу. — Легко сокращается до Марго, так, полагаю, вас и будут звать, Маргерит.
Закончив с записью, женщина достала откуда-то из-под стола деревянный ящичек и, написав на крышке «Марго», положила в него документы Герды, отложив вексель на триста флоринов в сторону.
— Кладите сюда все, что у вас есть ценного, Маргерит. Серьги, кольца, деньги, в общем, все, чего вы не хотите лишиться.
Герда послушно сложила в ящичек оба кошеля, пару сережек, колечко и кулон.
— Кинжал, — напомнила женщина.
— Ах, да, кинжал, — кивнула Герда и положила мизерикорд в ножнах поверх прочих вещей.
Про свою наваху она решила промолчать, но ее никто об этом и не спросил. Спросили о другом:
— Покажите, пожалуйста, вашу одежду.
У Герды было одно запасное платье, шерстяной кардиган и вязаная шаль. Белье, по совету Белоны, она взяла самое простое, чулки — шерстяные и льняные, а вместо туфель у нее были запасные ботинки. Женщина внимательно осмотрела ее одежду, проверила содержимое несессера и саквояжа, и удовлетворенно кивнула:
— Все в порядке, Маргерит. Складывайте вещи и можете идти, — кивнула она на очередную дверь.
За этой дверью оказалась лестница, по которой Герда спустилась в сад, находившийся позади здания. Отсюда было видно еще несколько домов, стоявших за деревьями, но, что там есть кроме этих трех строений, было не рассмотреть.
— Новенькая? — Справа от стены отделилась невысокая изящная девушка с черными, как ночь, волосами и глазами, в которых, казалось, плавился мрак.
— Да.
— Я Брита, — представилась девушка. — Я тоже первокурсница, но я приехала раньше.
— Я Маргерит, — на пробу улыбнулась Герда.
— Пойдем, Маргерит, — ответно улыбнулась девушка, — я тебе все покажу.
Тропинка, проложенная между деревьями, вывела их к трехэтажному, под высокой черепичной крышей, зданию. Черная черепица, темный, словно, закопчённый камень, узкие окна-бойницы.
— Главное здание, — объяснила Брита. — Здесь мы живем, учимся, едим…
— И все помещается? — удивилась Герда.
— Так это только один из фасадов. Оно, знаешь, какое длинное! Идешь по коридору, идешь, а он все не кончается. Представляешь?
— Ну, все равно, — не унималась Герда. — Три курса, преподаватели, обслуга…
— Ах вот ты, о чем! Но ты просто не знаешь здешних правил. Первый курс со вторым и третьим не пересекается. Старшекурсники живут за стеной. Это там, в глубине. Обслуга живет тоже за стеной, но другой, — показала она рукой направление. — Учителя помещаются в наделе Настоятеля. Это за третьей стеной. Ну, а тут — в саду — кроме главного корпуса есть еще хозяйственный двор, библиотека и лекарский дом. Пошли!
Они вошли в здание, прошли длинным коридором, поднялись по лестнице и снова пошли коридором, но уже в другую сторону.
— Это жилое крыло, — Брита показала Герде еще один не менее длинный, чем предыдущие, коридор. — До лестницы… Там подальше есть винтовая лестница на первый и третий этажи. Так вот, до лестницы — мужская половина, после лестницы — женская. Отбой в девять вечера, тогда кто-нибудь из колдунов ставит там барьер…
Они прошли до лестницы, по-прежнему, не встретив ни одного живой души, и оказались на женской половине.
— Мне сказали, твоя келья «Эль». Вон она!
Все двери в коридоре были обозначены буквами латинского алфавита.
«Почему именно латинский?» — удивилась Герда.
— Ой, — вдруг сказала Брит. — Ты, может быть, латинского не знаешь!
— Знаю, — успокоила ее Герда. — Словарный запас маловат, но я надеюсь его расширить.
Брита открыла дверь, Герда вошла в комнату и сразу же поняла, почему Брита назвала ее кельей. В этом узком помещении находились расставленные в одну линию, стол с табуреткой у окна, узкая кровать и сундук. Над сундуком в стену были вбиты колышки, на которые можно было повесить плащ и другую одежду. На столе стоял подсвечник со свечой и простой глиняный кувшин. На кровати лежали тощий матрас, сложенное шерстяное одеяло и плоский подголовный валик, но при этом, к полнейшему удивлению Герды, были также аккуратно сложены две простыни и платок под голову. Судя по виду, сделаны они были из хлопка, и, значит, стоили достаточно дорого.
— Остальное получишь у ключницы, — прокомментировала Брит увиденное. — Оставь сумку и пойдем!
Герда поставила сумку в сундук и пошла за Брит. На этот раз далеко идти не пришлось. Хозяйство ключницы размещалось за седьмой дверью от кельи Герды, и это было по-настоящему большое помещение. Ключница — немолодая полная женщина, — смерила Герду равнодушным взглядом, записала ее в свою книгу и выдала полотенце, стопку бумаги, чернильницу, пузырек с чернилами и связку гусиных перьев.
— Перья будешь затачивать здесь, — указала женщина на маленький стол в углу, на котором лежал нож. — Кружку возьми и запасную свечу!
«Вот и все мое имущество, — тоскливо вздохнула Герда. — Кувшин, кружка и принадлежности для письма.
— Извините, уважаемая, — вежливо обратилась она к ключнице, — а где можно будет взять воду.
— Она покажет, — кивнула женщина на Брит. — Идите уже!
И они пошли дальше.
2
Колокол начинает бить затемно, перед рассветом. Просыпаться в это время трудно. Вставать с кровати еще труднее, но Герда знает уже, что опаздывать нельзя. Опоздаешь к завтраку — останешься голодной на весь день. Не придешь вовремя на урок, высекут. Десять ударов кожаной плетью — невеликая кара: бьют не по спине, а по заднице, и не в полную силу. Но боль ужасная, не говоря уже о стыде. Секут-то «прилюдно», как рабов — flagellorum castigatio[16], так сказать, — и парни на это смотрят точно так же, как и девушки. Герду за пять месяцев секли четыре раза, и теперь она бегает, как угорелая, боясь опоздать на урок или еще куда. И не она одна. Пощады в Коллегиуме не дают никому. Это им еще на первом уроке сказали, только они не сразу поняли.
— В Коллегиуме учатся три года. Год длится от зимы до зимы, — Ректор говорил негромко, ровным голосом, но в аудитории стояла такая тишина, что слышно было все, вплоть до его хриплого дыхания. — Первый год вы послушники, второй — ученики, а на третий — становитесь адептами. Ни подлинных имен, ни прошлого. Пока вы здесь, прошлого у вас нет. Дворяне или нет, сечь вас будут одинаково, и есть вы будете одно и то же. Голодать и мерзнуть — тоже вместе. Такова практика. Aqua et panis, vita canis[17], так сказать.
Вот они и голодают, мерзнут, бегают и учатся. Предметов много, требования велики, и учителя не знают снисхождения. Не можешь выучить заданное в срок, учи ночью. Но, если, не выспавшись, заснешь на уроке, тебя высекут. Таковы правила, и от этих правил, от этой скотской жизни хочется выть и не хочется жить. Но все это — холод, голод, усталость и боль, — ничто по сравнению с тем, для чего они все сюда пришли. Задача — разбудить дар и начать наращивать мощь. Вопрос, как это сделать! Герда часами просиживала в залах для медитации, входила в транс ночью и днем, в дождь и в снегопад. Она медитировала так, как мало кто другой, и ее транс был глубже и продолжительнее, чем у других послушников. В этом деле у нее открылся невероятный талант, а о своих грезах она даже рассказывать боялась, чтобы не сочли за сумасшедшую. Одна беда — ее дар не желал просыпаться.
— Такое случается, — объяснял ей старенький колдун, являвшийся официальным наставником Герды. — У тебя большой дар, я чувствую твою мощь. Из-за этого, полагаю, мы и не можем определить твою стихию. Но это пустяк. Когда проснется твой Дар, стихия определиться сама собой. Главное — разбудить Дар. Ибо еще древними сказано: Non scholae, sed vitae discimus[18].Старичок, которого Герда звала просто Наставником — своего имени он ей не назвал, — поил ее какими-то ядами, переходя от относительно простых ко все более редким и сложным. От этих отвратительных на вкус и дурно пахнущих настоев и экстрактов, тинктур и микстур, Герду выворачивало так, что, казалось, еще немного, и она выблюет свой желудок. Ее мучили ужасные, сводящие с ума мигрени. Кровь шла носом и из углов глаз. Однако, несмотря ни на что, Дар не просыпался. Не помогали ни яды, ни волхования старичка-наставника, ни сложные колдовские арканы, которыми он пытался ей помочь. А между тем время неумолимо уходило, и от страха у Герды сводило живот и начинали трястись руки.
— Иногда, не смотря на все старания, — сказал им тогда, при первой встрече, Ректор, — Дар не открывается или, открывшись, оказывается слишком слаб, чтобы человек мог стать настоящим колдуном. Но и в этом случае, образование, полученное в Коллегиуме, позволит вам занять достойное место в большом мире. Кое-какое мелкое колдовство, не требующее истинных способностей, вы научитесь творить в любом случае, знания не испарятся, навыки останутся…
Однако Герду слова Ректора не убеждали, не смотря даже на то, что она выросла, ничего не зная ни о магии, ни о своей родовой склонности к колдовству. Остаться теперь — после всего — без Дара? Она чувствовала себя обманутой, едва ли не преданной, хотя и не смогла бы сказать, кто ее предал и обманул. Возможно, это была ее судьба, всегда и везде оставаться не у дел. Не дочь и даже не падчерица, никому не нужный бастард и неудавшаяся колдунья, вот кто она такая и каков ее удел…
Бой колокола вырвал Герду из сна. Резко, разом, жестоко. Она вскочила, еще не понимая, что происходит, не зная, кто она и где, не помня себя ту, которая должна бежать дальше.
«Бежать? Куда?!»
Однако не даром древние римляне говорили, что gravissimum est imperium consuetudinis[19]. Сила привычки, и в самом деле, очень устойчива. Проснуться не проснувшись. Вскочить с кровати, почувствовав под голыми ступнями холод шершавых каменных плит. Продвинуться во мраке вперед, схватить платье, висящее на стене, надеть, начиная наконец осознавать саму себя. Нащупать чулки, лежащие на сундуке. Натянуть один за другим, и уже более или менее проснувшись, безошибочно вставить левую ногу в ботинок, стоящий у двери, перенести центр тяжести и вставить во второй ботинок правую ногу.
«Все!»
Герда открыла дверь, и день начался. Умыться — в общей мыльне по будням только холодная вода — и привести себя в порядок, что означает всего лишь то, что следует расчесать волосы. Спуститься в трапезную и взять у повара еду. Сегодня их кормили овсяными лепешками с оливковым маслом и солью. Оторвал кусок, посыпал солью, макнул в масло и в рот. Лепешки съелись слишком быстро. Их выдавали по две девушкам, словно, женщинам нужно меньше, и по три — парням. Герда не успела почувствовать ни вкуса, ни насыщения, но что есть, то и есть. Другого нет и не будет, но есть еще кружка желудевого кофе с ложкой меда и кусок плотной, как хлеб, поленты[20] — вот и весь завтрак. Но и это не новость. В Коллегиуме послушники питаются впроголодь, хотя за ту плату, которую взимают за обучение, их могли бы кормить и лучше. Впрочем, это были праздные мысли, на которые у Герды не было времени. Им всем следовало поспешить, потому что вот-вот начнется первый урок.
— Маргерит, — обратился к ней к первой учитель латыни, — расскажите нам, будьте любезны, что вы подготовили к сегодняшнему уроку?
После прошлого урока Герда так спешила, что толком не посмотрела, что за книгу берет с полки. Латынь? Латынь. Ну и ладно. Но оказалось, что впопыхах схватила она «Ars Amatoria»[21] Овидия, и следующие три дня упорно изучала мужской взгляд на искусство обольщения. Трудно сказать, пригодится ли ей это в жизни, но свой словарный запас она пополнила, это точно.
— Что-нибудь по памяти?
— Как вам будет угодно!
«
— Продолжайте, Маргерит, мне нравится ваше произношение.
«Продолжаю!»
— «
— Великолепно! — похвалил учитель. — Высший бал! Эуген, теперь вы!
Этот Эуген — высокий, красивый и наглый парень — являлся для Герды ее персональным мучителем. Все другие послушники, двенадцать парней и девять девушек, были, как и следовало ожидать, очень разными людьми — кто лучше, кто хуже, — но все они существовали в Коллегиуме каждый наособицу. Ни дружбы, ни вражды — ничего, кроме холодной отчужденности, равнодушия и глубоко запрятанной опаски. Эуген отличался от всех остальных практически во всем. Он единственный проявлял интерес к другим послушникам, вот только интерес этот был особого рода. Достаточно сказать, что на экзекуциях он никогда не отводил взгляд, как делали многие другие, в особенности, когда пороли девушек. Смотрел с жадным любопытством, словно, боялся пропустить какую-нибудь важную деталь. Его жестокость, которую этот роанец даже не пытался скрывать, пугала не одну лишь Герду. Его боялись, по-видимому, все, но каждый — так уж здесь жили, — держал свой страх при себе.
При всем при том, Эуген являлся едва ли не лучшим учеником среди всех послушников этого года. Науки давались ему легко, хотя в этом, по мнению Герды, сказывался не только его врожденный талант, но и отличная домашняя подготовка. Скорее всего, он был из дворянской семьи, возможно, даже из аристократической. Герда не удивилась бы, узнай, что Эуген носит какой-нибудь громкий титул. Но главное — в отличие от нее, он был из семьи магов и в Коллегиум прибыл, зная, что его ждет, и как этому противостоять. То, чему другие учились на собственной шкуре, — ведь не у всех был кто-то, учившийся в Коллегиуме до них, — было известно ему заранее, и, более того, он был к этому готов. Возможно, поэтому жизнь в Коллегиуме давалась ему куда легче, чем многим другим. Во всяком случае, он именно жил, а не боролся за выживание, как это делала Герда. Но и это не все.
Дар Эугена раскрылся еще до поступления в Коллегиум, и он не должен был проводить долгие часы в медитации, пить яды и тратить время на другие бесполезные вещи. Все свое время он уделял развитию Дара, набирая мощь и оттачивая те заклинания и арканы, которые, благодаря родичам, знал с детства. Герда вообще не понимала, зачем ему Коллегиум, если он и так уже знает и умеет все, что может потребоваться от колдуна. Несколько позже, из опасливых разговоров других послушников она узнала причины, по которым такие люди, как Эуген все-таки поступают в Коллегиум. На старших курсах изучаются крайне сложные заклинания, — из тех, которыми невозможно овладеть самостоятельно, — и адепты приобщаются к так называемому «книжному знанию», к той части магического искусства, которая пришла к колдунам из глубины веков, как наследие перволюдей. Это многое объясняло, но еще важнее было то, что выпускники Коллегиума формировали иерархию колдовского сообщества. Без диплома Коллегиума нельзя было и мечтать, подняться в этой иерархии так высоко, как требует твое честолюбие. Для Герды это стало неприятным откровением, а Эуген все это знал с самого начала. Колдунам со слабым даром не было пути в Орден. Людям без связей было не подняться в нем достаточно высоко.
У Эугена в этом смысле было все, о чем другие могли только мечтать. Он обладал сильным и к тому же рано проснувшимся даром, был красив — высокий, широкоплечий брюнет с синими глазами, — и талантлив, получил отличное домашнее образование и, судя по всему, происходил из семьи, обладающей значительной властью в сообществе колдунов и вне его. Имея такие сильные аргументы, вел он себя соответствующе.
— Привет, Маргерит! — глумливо улыбнулся ей Эуген, когда на следующий день после своей первой в жизни экзекуции, она, прихрамывая на обе ноги, тащилась через заснеженный сад в библиотеку. — Сильно болит?
— Тебе-то что? — огрызнулась Герда.
— Да, мне, собственно, плевать, — усмехнулся роанец. — Это я из вежливости. Но, если не разводить куртуазности, хотел сказать, Марго, что мне понравилась твоя жопка. Очень она у тебя ладненькая. Я бы не отказался пощупать. Так что, не забудь, сказать, когда перестанет болеть. Я буду ждать!
С тех пор он «кружил» над ней, как стервятник над падалью, и самое неприятное заключалось в том, что в его глазах она и была, если уж не падалью, то непременно подранком. Он донимал ее скабрезными шутками, причем не только наедине, но и при других послушниках, старательно делавших вид, что они ничего не слышат и не видят. Он никого не боялся и, уж тем более, не стеснялся. Он делал, что хотел — шлепал Герду по заду или хватал ее за грудь, — и говорил, что в голову придет. Обычно что-нибудь мерзкое или грубое, и весь ужас ее положения заключался в том, что он не шутил. Он говорил, что думал, откровенно объясняя ей, кто она, и что он хочет с ней делать.
— Вчера посмотрел, как тебя секли, — сказал он ей после второй экзекуции, — а у тебя, оказывается, не только жопка аппетитная, у тебя и между ног все очень мило оформлено.
Услышав это, Герда живо представила, как выглядела сзади, когда ее привязали к козлам для бичевания, и у нее непроизвольно потекли слезы.
— Такая чувствительная? — удивился роанец. — Надо же! А я думал, вам шлюхам приятно, когда такой парень, как я, восхищается их прелестями.
— Ничего, Маргерит, — сказал он, оставляя ее плакать под проливным дождем, — все у нас впереди. Ты еще ляжешь под меня, и встанешь передо мной на колени. Такие, как ты, должны знать свое место. И место это всегда внизу! На коленях или на спине.
А потом он стал ее бить. Видя, что она не намерена сдаваться, он при каждом удобном случае делал ей больно. Ударит кулаком в бок, толкнет коленом в зад, оттолкнет с дороги плечом. И с каждым разом все больнее, пока однажды, — уже летом, — не ударил ее со всей силы в чревное сплетение[23]. Герда упала на землю и корчилась от боли и удушья, а он стоял рядом и с интересом наблюдал за ее мучениями. Кроме всех прочих своих особенностей, Эуген являлся откровенным садистом, знал это и нисколько этого не стеснялся. В результате, Герда дошла до крайности: она задумалась над тем, чтобы дать своему насильнику то, чего он добивается. Всяко-разно, терпеть его член в себе, наверное, никак не страшнее побоев и издевательств, которые она вынуждена была сносить, отстаивая свое право быть человеком. Скорее всего, так бы она, в конце концов, и поступила. Однако ночью того дня, когда она приняла окончательное решение, во сне к ней снова пришла
А утром настал новый день, и он сопровождался новыми издевательствами. Но сон не прошел зря, и в вечерних сумерках Герда сделала то, на что не отважилась ни разу за все десять месяцев своего пребывания в Коллегиуме. Когда на тропе в облетающем к зиме саду ее остановил Эуген, она более не сомневалась. Выхватив из потайного кармашка свою наваху, она атаковала первой. Но и он оказался не лыком шит. Тренированный, умелый, он отреагировал почти мгновенно и защищался вполне грамотно. Тем не менее, на стороне Герды была ее ярость, помноженная на страх и ненависть. Она порезала сукину сыну левую руку и распорола кожу на животе, но ни убить, ни серьезно ранить все-таки не смогла. А потом набежали люди — ученики и учителя, — и продолжить бой ей не дали. Зато виноватой оказалась именно она. Тогда в первый раз она предстала
Настоятель оказался довольно молодым цветущего вида мужчиной, одетым соответственно статусу в парчовую мантию, расшитую золотой нитью, и в такую же шапочку. Он выслушал доклад профоса, не позволив Герде вставить ни единого слова в свое оправдание, и, по-прежнему глядя на нее, как на «пыль под ногами», вынес вердикт:
— Двадцать плетей в полную силу и голодный карцер на двадцать дней.
Это было настолько несправедливо, что Герде показалось, что у нее начался бред. Но, судя по всему, такова была справедливость Коллегиума. Эуген знал, что говорит, у таких, как она, здесь не было прав и, в особенности, потому что у Герды не было Дара. Она не могла творить настоящее колдовство, и цена таким, как она, в колдовском сообществе была медный грош.
3
Герда выдержала бичевание — вопила, стонала и плакала, но хотя бы не умерла и не сошла с ума, — и отсидела двадцать дней в карцере «на воде и хлебе», причем и того и другого выдавали ровно столько, чтобы узник не умер с голода. Потом она вернулась в свою келью и продолжила учебу. Впрочем, старичок Наставник с ней заниматься перестал, поскольку она была уже никому не интересна, и на нее махнули рукой. Однако, как говорят простые люди, не было бы счастья, да несчастье помогло. Всеобщее равнодушие распространялось и на злого гения Герды. Эуген перестал ее донимать, он вообще не обращал теперь на нее никакого внимания.
Так закончился год, и двадцать седьмого декабря всех послушников перевели за стену. Из послушников они превратились в учеников и имели теперь гораздо больше прав. Их поселили в жилом корпусе, где у каждого была своя просторная комната с хорошей печкой, большой кроватью и нормальной мебелью. На этаже, где жили вместе и ученики, и адепты, вместо холодного сортира и жалкой умывальни, Герда обнаружила настоящую мыльню, в которой никогда не переводилась горячая вода, и опрятные кабинки в уборной, позволявшие сохранять приватность. Теплое одеяло, лампа и шандал на три свечи, хорошо обставленные учебные классы и комнаты отдыха, и трапезная, в которой на завтрак, обед и ужин ученики и адепты получали настоящую еду: белый хлеб, рисовую кашу, мясную похлебку, настоящие чай и кофе, пироги и жаркое, сахар и мед, и даже вино.
Однако кое-что настораживало. Здесь не было четкого разделения на женскую и мужскую половину, и, хотя во всех коридорах этого большого здания круглосуточно дежурили профосы, надежда на то, что они вмешаются, если что-то пойдет не так, выглядела не особенно впечатляющей. Двери комнат закрывались изнутри на задвижку, но, как минимум, половина бывших послушников уже неплохо владели своим даром, а значит, могли открыть практически любую дверь. Умели они так же ставить барьер тишины. Так что, кричи — не кричи, а в случае чего, никто тебя не услышит. Да, и вообще, создавалось впечатление, что учителя и наставники на многое здесь смотрели сквозь пальцы. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы заметить, что среди адептов, которые начинали третий год обучения, уже существует четкая иерархия. Те, кто обладает более сильным даром, властвуют, остальные — подчиняются. И на самом дне этой пищевой цепочки находятся те, кто так и не смог разбудить свой дар. Глядя на то, как ведут себя «сильные мира сего» со слабыми, Герда не могла не задаться вопросом, что теперь случится с ней?
Ее плохие предчувствия подтвердились практически сразу. На третий день пребывания в статусе ученика, она повстречала в коридоре первого этажа двух адептов.
— Смотри-ка, — указал на нее худощавый брюнет, — свежее мясо!
— Уверен? — нахмурился блондин, поворачиваясь к приятелю и совершенно игнорируя тот факт, что Герда, о которой они говорят, тоже здесь.
— Можешь не беспокоиться Жак! Ты же знаешь, лучше меня определять дар не умеет никто! Она пустая!
— О! — сказал на это блондин, снова поворачиваясь к Герде. — Тебя, девочка, как зовут?
Пройти мимо них Герда не могла. Убежать, по-видимому, тоже не получится. Она беспомощно оглянулась, надеясь увидеть в коридоре кого-нибудь из учителей или наставников, но коридор, как на зло, был пуст.
«Нарочно они что ли так делают?» — подумала она в раздражении.
— Маргерит, — сказала Герда вслух. — Меня зовут Маргерит.
— У тебя есть покровитель или ты общая? — спросил брюнет.
— В каком смысле общая? — растерялась Герда.
— Ну ты спишь со всеми, кто захочет, или у тебя есть защитник? — разъяснил блондин.
— У нее нет покровителя, — решил брюнет после некоторой паузы, потребовавшейся ему, чтобы оценить реакцию Герды.
— И она еще не врубилась, как здесь все устроено, — завершил общую мысль блондин.
— А как здесь все устроено? — спросила Герда.
— Не изображай из себя дурочку, Маргерит, — предложил брюнет. — Ты уже все поняла. Так устроен мир, слабый всегда в проигрыше. Но тебе повезло, ты встретила нас.
Разумеется, Герда уже поняла, о чем идет речь, и это только подтверждало ее худшие подозрения о том, что случайно или нет, но на втором и третьем курсах Коллегиума царит тупой культ силы, не облагороженный ни законом, ни традициями, ни заведенным порядком.
Поделиться книгой: