Помоги проекту - поделись книгой:
В ладонях зудит — они просят скрипку. О, я уже подобрала чудесную мелодию для этого заброшенного места. Я бы сыграла ему «Лебедь» Сен-Санса. Я буквально слышала, как плачет скрипка, встречался ли вам инструмент, который может плакать? Нет, только скрипка… Я бы оплакивала былое величие этого зала, судьбы, которые здесь решались, и любовь… Непременно — трагическую. Только в такой любви есть смысл, ибо ничего хорошего из неё не выйдет…
Я танцевала под мелодию, что звучала только во мне и для меня. Но… этот дом не желал принимать меня. Может, он хотел чтобы я сыграла ему по настоящему, ему мало было одних лишь моих фантазий. Половица паркета скрипнула и проломилась под моими ногами, я упала, ушибив колено. Перевернулась на спину, посмотрела в высокий потолок. На нем фрески, что уже облупились, рисунок угадать невозможно. Пахнет пылью и запустением. И да, я пленница дракона, но не принцесса, нет. И никто не спасёт меня из высокой башни. Тогда я заплакала, в первый раз, за последние месяцы, благо моих слез никто, кроме кота не видит.
Затем поднялась на четвереньках. Все так же кружатся в танце пылинки — они то слышат мою музыку. Кот сидит и смотрит на меня, терпеливо ожидая. Наверное, ему кажется, что я не дойду обратно. А я вижу дверь. Она открыта нараспашку, как и многие двери здесь. Там внутри темно. И я ползу туда, так и поднявшись с четверенек, пачкаясь в пыли. Кот предупредительно орёт, он зовёт меня назад. А меня туда, как магнитом…
Там очередная комната. Ступени идут наверх, там — сцена для оркестра. Мне туда не нужно… здесь страхом пахнет. На полу бурые, почти чёрные капли. Это может быть что угодно, может здесь потолок течёт… Я иду по ним. Вскоре вижу мазок на стене. А затем чёткий отпечаток — отпечаток руки. Прикладываю свою сверху — рука женская. Если приглядеться, я вижу даже разводы линий судьбы на ней. Мне кажется, судьбы была поганая. И ещё — не стоило ломиться в тайную комнату синей бороды, не стоило…
Мне кажется, нужно идти дальше. Что я там увижу? Бездыханное тело, что пролежало тут множество лет? Или вдруг, что страшнее всего, совсем не множество? Свежее, юное, женское тело… Я накрутила себя донельзя. В моей голове теперь Вивальди — его «Летняя гроза». Никогда не любила его, мне казалось, он таит в себе угрозу, как это место, как его хозяин, они друг другу под стать…
Кот снова кричит и возвращает меня в реальность. Бегу назад — страшно. Одно из окон разбито, видимо именно так кот пробирается в дом, я слышу в него шум двигателей. Выглядываю. Перед домом останавливается пять автомобилей. Услужливый мужчина открывает дверь, из машины выходит Черкес. Сразу же закуривает… Я смотрю внимательно, так, при ярком солнечном свете, да ещё и не боясь, я его ещё не разглядывала. Он красив, да. Только красота его мрачная. И он… снова меня чувствует, как в тот, самый первый день, когда нашёл меня взглядом среди десятом тёмных окон и казалось, заглянул в самую душу. Отбрасывает сигарету, и идёт в дом.
А я бегу. Мне кажется, он придёт, просто проверить. Мне нужно, важно вернуться, хотя-бы, чтобы не узнал и не наказал… Чтобы не помешал вновь сюда вернуться. Мне кажется, эта комната будет ждать меня, и в следующий раз я посвящу ей больше времени, а пока бегу через тёмный тоннель, спотыкаюсь, падаю, только бы успеть до своей комнаты первой…
У меня слишком долго не было толковой физической нагрузки и поэтому забег меня просто вымотал. Еле дышу, в боку колет, ещё и на ладони содрала кожу упав. Вся в пыли, проход казался чистым, но только лишь казался. Я ввалилась в кладовку, прикрыла тайную дверь, только не до конца, во-первых, я не знаю, как ее потом открыть, а во-вторых, чтобы ко мне смог вернуться кот. Снова упала — споткнулась об упаковку со средствами для уборки.
Мне казалось, что я слышу шаги Черкеса. Странно даже, но была уверена, что сегодня он непременно придёт, хотя до этого заглядывал ко мне лишь раз, посмотреть на родинку, которой нет. Он наверняка бы догадался. Хотя бы потому, что чистота в моей тюрьме идеальная, а мной словно дымоход чистили. Я начала раздеваться. Скинула свитер, даже футболка под ним в пыли. Торопливо расшнуровала кеды. В итоге не пыльные у меня лишь трусы, лифчика давно уже нет. На полу передо мной горка грязной одежды, а теперь я и правда шаги слышу в коридоре, это не плод моей больной фантазии.
Стопку вещей и кеды я запихнула под кровать. Только успела выпрямиться и дверь открылась. В моих мечтах я стояла ровно, с гордо выпрямленной спиной, а на деле сжалась, съежилась, грудь прикрыла руками. Черкес не один, с ним два человека охраны. Они отводят глаза, а Черкес смотрит прямо на меня. По его взгляду разобрать, что он думает, невозможно. Он же шагает ко мне.
— Руки убери, — попросил он.
Мне стыдно. Моя жизнь была разной, чаще всего — дрянной. Но… до последних месяцев мне удавалось щадить чувство собственного достоинства. А теперь… они не смотрят, говорю себе я. Охрана. Для них я только покупка, вещь, которая принадлежит хозяину. Они побоятся на меня посмотреть, я не им принадлежу. Зато Черкес — смотрит. И если я не сделаю, как он сказал, то его люди отбросят ложную скромность, и просто вынудят меня… я убираю руки.
Он смотрит. Внимательно смотрит. Так, словно во мне есть нечто отличное от других женщин. Нет, я знаю, что моё тело красиво, мне просто повезло. Но… оно обычное. А Черкес обходит меня вокруг, разве только языком не цокает. На мне трусики, обычные, в прошлом белые, но от постоянных стирок руками несколько растерявшие свою белизну. Я не хочу стыдиться их, не по своей вине я оказалась заперта здесь, но все равно стыжусь.
— Довольны? — мне хотелось, чтобы в моем голосе был вызов, но получилось не очень.
— Ты всегда ходишь обнажённой?
— А почему бы нет? Или я должна испытывать стыд перед вашими привидениями? Больше я никого не вижу.
Он словно раздумывает, забывает обо мне, о моей наготе. Я, пользуясь моментом снова закрываюсь руками. Глаза в пол, и не думать, главное не думать о своём унижении, о том, сколько их ещё впереди будет. А Черкес вдруг удивляет меня.
— Ты нужна мне, — вдруг заявил он. — Одевайся.
— У меня нет одежды. Вообще никакой.
Точнее есть, но в пыли и под кроватью. Черкес закатывает глаза, все трое выходят из комнаты. А через полчаса, за которые я успела вытряхнуть и очистить от пыли одежду мне принесли большой хрусткий пакет. В нем несколько комплектов нижнего белья — все дорогое, но предельно скромное, без изысков. Несколько смен одежды. Коробка с фирменными кроссовками. Свитер. А ещё лёгкая осенняя куртка. Мне дано устное распоряжение — одеться для выхода на улицу. Сейчас, быстро.
Я мельком вспомнила про то самое голубое платье… даже удивительно, что мне не принесли одежду той девушки, я уже уверена, что девушка была. Одеваюсь, охранник стоит за дверью и терпеливо ждёт, затем ведёт меня к выходу из моей тюрьмы.
На улице и правда солнечно. Морозно слегка. Я не знаю, куда меня ведут, но рада этой возможности хотя бы пройтись по улице, а ещё рада тому, что адского пса не видно. Машин несколько, Черкес наверняка в одной из них, но меня везут одну. Я кручу головой, чтобы осмотреться при свете дня, понять хотя бы, в какой части города мы находимся. Этот район не в центре, но недалеко от него. Я вспомнила, мы с Васильком здесь гуляли. Тут много, очень много старых домов. Часть из них давно снесли, а какие-то жемчужины спрятали за огромным забором, как и дом Черкеса.
Едем мы в сторону от города. Проскакиваем район с типовыми высотками, въезжаем в пригородные посёлки. Пересекли один из них, затем в лес. Мне бы стало страшно, но я сомневаюсь, что Черкес будет увозить меня в лес, чтобы убить. Он вполне мог сделать это и в городе, а затем скормить своему дому.
Наконец мы притормаживаем у ворот, они открываются, въезжаем внутрь. Дверь машины открывается, на меня обрушивается вал запахов. Пахнет сеном. Навозом. Лошадьми. Это конюшни. Участок просто огромный, наверное, здесь и ипподром есть. Я шагаю за тем, кто меня привёз, Черкеса, как всегда, не вижу. А мы входим в большое здание, идём тёмным коридором, затем попадаем в сами конюшни. В стойлах лошади. Они фыркают, когда мы проходим мимо, вытягивают головы — им интересно.
— Эта? — спрашивает высокий бородатый мужик. — Смешно.
Он один из группы ожидающих нас мужчин. Черкес тоже здесь, но на меня он даже не смотрит, заглядывает в стойло. Кстати, у всех стоял верхняя часть открыта, лошади могут вытаскивать голову, а тут окошко зарешечено.
— Пусть попробует, — пожимает плечами Черкес. — Застрелить коня мы всегда успеем.
Я поняла, что от меня требуется — похоже Черкес мне поверил. Шагаю к стойлу, в котором держат животное, прижимаюсь лицом к металлической сетке. Это конь, кобыла точно не может быть такой огромной и мощной. Он жмётся к задней стене своей маленькой тюрьмы, не делает попытки напасть, но я вижу, что стойло сильно пострадало от его бешенства. Деревянные детали погрызены, на стенах следы копыт, сама сетка на двери продавилась, видимо, пытался вырваться.
— Купили две недели назад, — объясняет мне мужик. — Не жрёт, падла. Одному из наших руку сломал, второму устроил мозготряс. Все только руками разводят, а мы за эту скотину столько денег выложили…
Я не знаю, чем я смогу помочь. Я люблю лошадей, но ни разу не видела по настоящему разъярённое животное. А бокс тем временем открывают, вталкивают меня внутрь и сразу же захлопывают за моей спиной. Мило, очень мило. Конь смотрит на меня, дышит шумно, вижу, как трепещут его ноздри, как напряжена каждая мышца его тела. Смешно, но он кажется похожим на Черкеса.
— Уйдите, — прошу я мужчин. — Он вас боится.
Они послушно делают несколько шагов назад. Черкес курит, я чувствую, что этому коню не нравится сигаретный дым. Мне хочется шагнуть к нему, провести ладонью по мощной шее. Он красив, этот конь. Он такой белый, что глазам больно. Даже заточение в этой клетке не смогло лишить его красоты. Но пока я стою на месте, мне не хочется ни сломанных рук, ни сотрясения мозга. Хватит того, что у меня жизнь сотряслась.
— Ты боишься, — я шепчу тихо, так, чтобы не услышали мужчины, только конь, которому адресованы мои слова. — Тебя продали и заперли в клетке… Удивительно, но я тебя понимаю. Я знаю, что это такое.
Решаюсь и делаю крошечный шажок к нему. А потом все же тяну руку и касаюсь шелковистой, даже на вид, шкуры.
Глава 7. Богдан
Все отступили на шаг назад. Я — шагнул вперёд. Мне было интересно, как она поступит, эта испуганная девочка. Коня было жалко, да, он был прекрасен, он стоил много денег, его планировали поставить на скачки. Но… неуправляем. Специалисты только руками разводили, а держать животное на транквилизаторах совсем не вариант. Кони становятся медлительными и тупыми, от них даже приплода здорового не получить. Одного такого коня я собственноручно пристрелил пару лет назад. И… сердце кровью обливалось. Лошадей всегда жальче, чем людей.
Но я уже давно понял, что жизнь и сантименты несовместимы, а сострадание часто не по карману даже мне. Поэтому будет нужно — пристрелю снова. И даже уверен, что будет, не сможет эта девушка помочь. Так, последний шанс для очистки совести, словно её вообще можно очистить. Он никого к себе не подпускал, этот конь, но я все же рискнул, приобретя его. Осталось надеяться, что рискнул не напрасно.
Она шептала ему. Я слышал шёпот, но не мог разобрать слов. А потом… шагнула и руку протянула, коснулась его шкуры. Когда привезли его, эта шкура лоснилась, а теперь — жалкое зрелище. Конь замер, девушка замерла. Я и не заметил, как затаил дыхание. Напрягся главный конюх. Он не знал… не знал, что жизнь девочки ничего не стоит. Она настолько же моя, как этот конь. Я могу убить их обоих.
Все случилось стремительно. Конь взвился на дыбы, просто взметнулся белоснежной молнией. Девушка упала на пол и свернулась клубком. Конь бросился к дверям и они сотряслись от удара. Всё смешалось, и люди, и кони… кто-то из моих вскрикнул, что вовсе никуда не годится — в любой ситуации требуется сохранять невозмутимость.
И я невозмутим, да. Стою и смотрю. В воздух поднялась пыль, животное мечется в своём вольере, я не могу разглядеть крошечную фигурку на полу. Закрываю глаза. Представляю, как копыто, подкованное металлом обрушается на её тело. Оно у неё такое красивое… такая нежная кожа. И остро чувствую, что если она умрет сейчас, это будет неправильно, да. Совершенно не к месту будет эта нелепая смерть.
Сергей достал пистолет, но я остановил его рукой. Мне показалось, что что-то изменилось. Конь словно устал. В детстве я удивлялся, как это могут лошади спать стоя? Разве они не устают? Вот этот устал. Он просто обрушился на пол, тяжёлой тушей. Дышит тяжело, и не понять даже, ранен или нет. Зато девушка жива. И вместо того, чтобы бежать она садится ближе к коню. Смахивает пену с морды, осторожно треплет его лбу, гладит шею. Конь словно успокаивается.
— Фантастика, — протянул конюх и выматерился.
Животное всхрипнуло и девушка посмотрела на нас укоризненно — следовало быть тише.
— Он устал, — сказала она негромко. — Просто устал и ему страшно. И он гордый, очень гордый…
Правильно Виктор сказал — сумасшедшая. Она просто легла рядом с конём и провалялась там битый час, я устал ждать, успел сходить в столовую и попить кофе, выкурить пять сигарет. Потом наконец она поднялась с пола, пошатываясь, постучала в дверь бокса, чтобы ей открыли.
— Воды принесите… сена, что вообще кони едят? Я постою рядом, пока он будет есть.
Конь шумно пил и косился глазом на зарешеченное окно косился, знает, что там мы. А мы ему не нравимся. Ничего, девушке, которая называет себя Лизой я тоже не нравлюсь, она же терпит… понимает, что выхода нет. Конь ел жадно, торопливо, точно боялся, что Лиза уйдёт, и доедать ему придётся без неё. А потом она открыла дверь, благо теперь её не запирали. Всё прыснули в разные стороны.
Девушка покрутила головой, пошла к воротам, через которое выпускали лошадей. Здесь небольшой пятак, на котором животным дают размяться, чтобы не застаивались, туда она и пошла. Конь — за ней. И мы тоже. Они сделали два круга, очень медленно. Девушка немного прихрамывает, видимо все же, ушиблась, конь осторожно — обнюхивает все, словно пёс. Прошлись и к нам вернулись.
— Это твой хозяин, — сказала она коню, указав на меня. — Он может не нравиться тебе… но изменить ты ничего не можешь.
И прошла снова в стойло, конь тоже, вернулся к своей кормушке, а девушка вышла на улицу и села на крыльцо. Я ждал, что она заплачет, но она не плакала. Смотрела куда-то в землю и ожесточённо терла испачканный рукав куртки.
— Ты ничего не хочешь сказать? — спросил я.
Стою на ступенях, возвышаюсь над ней, на душе как-то… непонятно.
— Нет, — пожала плечами она. — Куртку только жалко… испортилась.
Она поднялась и прихрамывая пошла к машине, к той самой, на которой её привезли. Села, закрыла дверь и принялась смиренно ждать, когда её увезут обратно. Непонятная девушка, порой кажется, что сломалась совсем, а потом как выкинет…
— Вы все ещё думаете, что…
Я оглянулся, Сергей стоял прямо за мной, видимо тоже с интересом рассматривал девушку. Он давно был со мной, Сергей, с самого начала… Он все знал.
— Не знаю, — честно ответил я. — Поехали домой.
Подъехали к дому, уже вечереет. Вельзевул, который вообще был псом, который живёт сам по себе, подбежал, жадно втягивая запахи — конюшни его завораживали, но брал я его туда редко, животные пугались. Лиза шла, пытаясь на него не смотреть, она смотрела на дом. Я старался дистанцироваться от неё, не приближаться к ней по крайней мере до тех пор, пока не пойму что она такое. А сейчас догнал в несколько молчаливых шагов просто чтобы поймать её взгляд. Поймал… она ждала встречи с домом, может боялась его, но он явно её заворожил. Интересно, ещё интереснее…
Я переоделся, сбросил одежду, которая впитала в себя запахи конюшни, принял душ. Я все ещё был бодр, но эта бодрость уже была напускной — уснуть мне не удавалось. Я засыпал перед самым рассветом на час, полтора, и сон этот был таким больным, словно мой организм сдаваясь просто терял сознание. Но того сна… его ещё хватало.
Я привык работать по ночам, ночь это самое прекрасное время суток. Днем я предпочитал отсиживаться в своём склепе, что доброты моему образу не придавало. За глаза меня называли упырем, я это знал, забавлялся. Вслух и в глаза не решился бы ни один из них. Я чувствовал их страсть, зависть, впитывал их, Ирма говорила, что однажды все эти эмоции меня отравят. А раньше, в самом начале «карьеры» приходилось черпать и боль, много чужой боли.
— Богдан Львович, — привстала со своего места секретарша.
Я кивнул и прошёл мимо. У меня не как у Виктора, грязь в офисе которого не смогла оттереть даже Елизавета пресвятая сумасшедшая. Я вылез на крови, по другому не получилось, мои деньги пахли грязью, потом, кровью, и чужой и моей. Но… мне хотелось красоты. Хотелось, чтобы было чисто. Поэтому мой офис это аккуратное трех этажное здание в самом центре города. Он стерильно чист и оформлен с безукоризненным вкусом, даже Ирма одобрила. И работает большая часть сотрудников днем, ночью мне нужны только самые приближенные люди.
— Что у нас там? — спросил я.
И даже не знаю, о чем спросил, зачем. В моей голове девушка. Нет, я вовсе не думаю о том, как и какими бы способами бы её трахнул. Для секса… есть любая. Даже моя секретарша, которая верх безукоризненных манер снимет юбку и запрыгнет на стол по первому зову. Потому что боится, потому что я слишком много ей плачу… А когда тебе платят столько денег, уже неважно, что муж дома, что дочка маленькая, фотография которой в рамочке на столе.
А эта Лиза… мне интересно, что она сейчас делает. Бродит по запертому крылу дома? Поднимается и опускается по единственной оставшейся в её распоряжении лестнице, проводит рукой по резному дереву перил? Лестница не уцелела, просто обрушилась и её восстанавливали. Интересно, она чувствует, что это подделка? Слушает ли она, что шепчет дом? Понимает?
Секретарша говорит. Голос её звучит монотонно, он отбивает факты таким сухим беспристрастным голосом, в одном темпе, что это усыпляет. Если бы так, я бы просто закрыл глаза и уснул, с радостью наплевав на все проблемы. Но уснуть не выйдет.
— Может, лекарство? — спохватывается Валерия, так зовут мою секретаршу.
Немногие знают о моих болях. О том, что когда они нарастают я перестаю спать. О том, что ненавижу осень ведь именно в это время года я чувствую себя стариком запертым в теле молодого сильного мужчины. У меня было сломано два ребра, рука, нога, сотрясение мозга, у меня обожжена значительная часть тела. Самое смешное — я прошёл огонь и воду за эти пятнадцать лет, что добивался власти и денег, а все эти травмы получил за одну ночь.
Переломы напоминают о себе мягко, едва слышно. Эта боль — игрушечная. Но голова… иногда мне хочется просто оторвать и выбросить её, право слово, без неё бы жилось гораздо проще. И я ненавижу лекарства. Тогда, когда всем казалось, что я умру, даже Ирма рыдала у моей постели, я первый и последний раз видел её в слезах, мой мозг был затуманен наркотиками. А я даже сказать не мог, чтобы меня перестали обкалывать лекарствами — просто не было на это сил. Решил, что если выживу, плевать, даже если ногу не спасут, никогда, никогда не позволю быть себе настолько беспомощный. Никаких лекарств, которые вместе с облегчением дарят отупение.
— Сам поеду, — решил я, Валерия вздрогнула, она никак не могла привыкнуть к тому, что даже на максимальном отвлечении и не слушая, я улавливал суть разговора. — Машину пусть готовят.
Дело — ерундовое. Перекупили предприятие, вбахали в него деньги. Поставили человека руководить, умного, толкового. Но иногда эти умные люди вдруг решали, что если я настолько богат, то просто не замечу, что немного денег у меня украдут. Да Господи, я настолько богат, что мне деньги уже девать некуда, но я никому никогда не позволю выставлять себя безвольным идиотом. Один раз позволил, достаточно….
— Хватит, — попросил меня Сергей часом позже. — Правда, хватит.
Человек лежал передо мной бесформенной кучей. На мгновение мне показалось, что он умер. Эта мысль не испугала, просто появилась и растворилась. Он был жив, даже в состоянии шевелиться — застонал и перевернулся на спину.
— Пожалуй, и правда, хватит, — согласился я.
Потянулся, хрустнув костями, вытер сбитые костяшки рук о пальто — на нем все равно брызги крови. Похлопал по карманам, но сигарет нет — Сергей торопливо подал мне пачку.
— С этим что?
— Пусть вывезут и скорую вызовут… зачем нам бессмысленная смерть? Ему ещё долг возвращать. Правда?
Мужчина кивнул и пополз, прочь, не в силах встать. А я затянулся и подумал о Лизе — чужая боль и кровь так и не смогли прогнать её из моей больной головы. Интересно, если разбежаться и долбануться головой о бетонную стену, поможет?
— Скоро рассвет.
И правда, рассвет скоро… Спал ли я прошлой ночью? Не помню. Автомобиль летит по тёмному ещё городу, а я… я думаю о девушке. Перестал гнать мысли прочь, закрыл глаза. Представил — вот её тонкая фигурка на грязном полу конюшни. Рядом лежит конь, его некогда мощная, а сейчас уже впалая грудь ходит ходуном, дыхание хриплое, на морде пена. А на его боку ладонь. Тонкие пальцы чуть дрожат, но руку она не убирает, то ли коня успокаивает, то ли сама пытается успокоиться…
— Один раз это закончилось хреново, — напомнил мне Сергей.
— Я убью её, — обещал я скорее себе, чем ему. — Сначала пойму, а потом… потом убью.
Дома я отклонился от привычного за много лет ритуала. Сначала я пошёл к ней. Сергей отпер передо мной дверь — коридор залит огнями. Видимо, дома она все таки боится, и это радует. Мне просто хочется, чтобы она боялась хоть чего-то. Дверь в комнату немного приоткрыта. Зачем?
Вхожу. Спит на кровати, уже прогресс. Привыкает. Правда в одеяло завернута так, что вот сразу и не поймёшь, где там голова, где ноги. Затем глаза привыкают к сумраку, вижу откинутую руку, ногти короткого подстрижены, на них и не следа лака. Вижу прядь тёмных волос. А потом… глаза. Открытые.
— Здравствуйте, — спокойно говорит она чуть хриплым со сна голосом. — Вам что-то нужно? Выдрессировать тигра? Кастрировать вашу собаку? Отловить единорога в лунную ночь? Если так то извините, нынче не полнолуние…
— Нет.
Она садится в постели, одеяло сползает с плеча. И да, спит она одетой, и я даже чувствую лёгкое разочарование, хотя уже видел её обнажённой, хотя сказал сам себе — никакого секса с ней.
— Вам нужна моя помощь, — шепчет она, и шёпот её завораживает. — Боль вернулась? Вы не можете уснуть? Вас нужно убаюкать? Вы только скажите, господин…
И знаете… такой соблазн, просто свернуть я клубком в её постели, пусть положит холодную ладонь на лоб, пусть… убаюкает. Я буквально чувствую это её прикосновение к своей коже. Но нет… больше я не позволю ей быть такой сильной.
— Почему ты не играешь на своей скрипке? — спрашиваю я, игнорируя её предложение и вопросы.
— А почему от вас пахнет кровью?
Нелепый ночной разговор, в котором не получено ответа ни на один вопрос. Я могу заставить её, могу ударить, но… мне не хочется сломать её раньше времени, до того, как разгадаю все её загадки. А потом случается маленькое происшествие, которое махом сбивает с девушки спесь и напускную храбрость. Одеяло шевелится, наружу показывается длинная лапа, чёрный кот с удовольствием потягивается и зевает, показав на мгновение розовую пасть.
Поделиться книгой: