Помоги проекту - поделись книгой:
Каменной дорожке лет двести, не меньше. Она была в ужасном состоянии, но её отреставрировали. Иду, чеканя шаг, прислушиваюсь к эху шагов, что разлетается по пустом парку. Дверь передо мной предупредительно открывается. Ей тоже много лет, настоящий мореный дуб, который к счастью не разглядели под слоем ужасной краски, которой её покрыли в советах, и лишь поэтому не украли.
Сброшенное пальто не успело долететь до пола, было поймано и определено в положенное ему место. Время — скоро рассвет, холодный и дождливый, но все мои люди уже привыкли к тому, что я живу вне графика. Сначала в душ, к тому времени, как я спущусь уже будет накрыт ужин.
— Богдан Львович, девушка..
— Девушка? — переспросил я.
Я уже спускался к ужину. Несмотря на то, что кроме пары человек обслуги меня никто не видел, на мне рубашка и брюки, Ирма это в меня вдолбила. Она то не в детдоме росла, а в семейном поместье во Франции.
— Которую вы купили.
О да, я помнил о ней, хотя и старался гнать мысли прочь, переспросил, но прекрасно знал, что дом прячет её в своих недрах, и если прислушаться, возможно я даже услышу биение её сердца — коли у дома на то будет особая прихоть.
— Что с ней?
— Я определил её во флигель, в западном крыле…
— Отлично.
Я прошёл в кабинет охраны. Камерами оборудованы почти все комнаты, я щелкаю мышью и нахожу нужную, вывожу на экран изображение. Она сидит в кресле, моя спонтанная покупка. Ноги поджаты, голубое платье задралось, обнажая бедра. Спит. К груди что-то прижато, увеличиваю картинку — это футляр со скрипкой, легко узнаваемо мной, Ирма пыталась сделать из меня человека, и скрипка была одним из обязательных пунктов. Где она её взяла, с собой притащила? Занятно. Я хмыкаю — так все гораздо запутаннее, но интереснее.
Я рассматриваю её долгих несколько минут. В комнате сумрачно, и картинка нечёткая, несмотря на мощность видеокамеры, но даже это мне не мешает. Мне интересно в ней все. Тёмные пряди волос, чуть спутанные падают на лицо, закрывая, пряча его от меня. Держать скрипку ей наверняка неудобно, я вижу, как край футляра впивается в кожу, наверняка оставит розовую полосу, которая потом медленно исчезнет. Одна рука безвольно повисла. На ногах носки, отчего-то, полосатые, что никак не гармонирует с дорогим платьем, и от этого кажется особенно интересным. Позади кресла, окно, под ним искусно спрятаны радиаторы отопления, девушка явно их нашла, потому что к резным панелями прислонены старые кеды. На просушку, видимо. Во сне она кажется особенно трогательно и беззащитной. Я мог бы сказать, что она не нужна мне, эта девушка, скопище чужих, досадных проблем, но…я тут же нашёл бы миллион причин, по которым она была мне необходима.
— Что с ней делать? — спросил Сергей.
Я понимаю его озабоченность. В какой-то мере он моя правая рука, к выходкам хозяина давно привык, но сейчас он в замешательстве — девушек я не покупал не разу. Ни разу не приводил в свой дом случайных и посторонних людей. Это — святая святых.
— Ничего, — пожал плечами я. — Пока. Не трогайте её, а сбежать она отсюда все равно не сможет.
Ирма смеялась над моей озабоченностью безопасностью, сохранением личной жизни в тайне. У меня были женщины, я был щедр к ним, но за исключением одного случая, это всегда был лишь обмен молодого красивого тела на материальные выгоды. А тот случай… мне кажется, что Виктор о нем знал. Не мог знать, но тем не менее знал.
— Как она тебе? — спросил он в тот день.
В голосе равнодушие. Оно показное, я знаю Виктора, как пять своих пальцев, он совершенно не умеет блефовать, для меня он — раскрытая карта. И сейчас в его голове лихорадочно крутятся цифры, алчность сквозит во взгляде. Виктор поднялся до максимального уровня, выше ему не пробиться, он это понимает и бесится, поэтому пытает выжать из ситуации по максимуму. Из любой.
— Обычная, — спокойно ответил я.
Её и правда можно было назвать обычной. Тело скрывал мешковатый халат, видимо, подобие униформы, но я знал, что её фигура совершенна. Волосы связаны в тугой хвост, но когда мокнут — вьются. У неё должна быть родинка на правой лопатке, небольшая, идеально круглая, тёмная и от того заметная. У неё всегда мёрзнут ноги. Я знал об этой девушке столько, что мне самому становилось страшно.
— И только?
Я кивнул. Виктор начинал терять терпение, мне даже жаль его стало.
— Сколько она должна?
— Шестьдесят пять тысяч долларов, — торопливо ответил он. — Было больше, но у неё имелась недвижимость. Ты должен понимать, что за эту сумму я её не отдам, она мне за четыре месяца нервов выпила на долбаный миллион баксов. Но, мы же друзья… поэтому сто тысяч.
— Хорошо.
Виктор опешил, видимо сам не ожидал, что я так легко и быстро соглашусь. Сто тысяч долларов это меньшее, что я мог бы сейчас отдать за невозможную девушку со шваброй, и как потом оказалось — со скрипкой.
— И та шарашка, которую ты перекупил в прошлом месяце… — и словно начиная оправдываться: — Она тебе все равно не нужна, Богдан, а я хотел букмекерскую открыть.
— Нет, — спокойно ответил я. — Не наглей. Я дам тебе сто тысяч, либо бери их и отдавай девушку, либо я пойду, пусть дальше полы моет. Чистота залог здоровья, а у тебя нездоровый цвет лица.
Я встал, Сергей метнулся ко мне, его предупредительность порой раздражает. Успел сделать три шага, когда Виктор меня окликнул.
— Стой! Я согласен.
— И имей ввиду, — спокойно сказал я. — Знание каких либо фактов не даёт тебе власти надо мной. Иногда мне проще убить человека, чем торговаться с ним.
Виктор сглотнул, затем согласно кивнул. Я не работал над своим имиджем, я просто работал, слава сложилась сама. Ирма дала мне сытую жизнь, она дала мне покой и даже подобие семьи. Дала достаток. Но мне, вместе с молоком матери впитавшему идеи о величии этого было мало. Я вернулся в Россию в две тысячи четвёртом. Ирма отпустила, снабдила деньгами, и даже слезами орошать не стала. Она сильная женщина, которая могла победить все, но не сумела справиться с банальным одиночеством, и десять лет потратила на то, чтобы найти родных в России. Она никогда не показывала любви ко мне, но я, это все, что у неё было.
Теперь, спустя пятнадцать лет беспрерывной работы я имею право давить на таких беспринципных гадов, как Виктор. Хотя бы потому, что у меня хватает на это наглости. Не бояться никого это особый кайф. Так девушка оказалась у меня и ни одна тварь не догадалась, что я готов отдать за неё в десятки раз больше.
— Ест? — спросил я у Сергея.
Он наморщил лоб, вспоминая подробности.
— Завтрак трогать не стала, обед тоже. Потом, видимо оголодала, и принесенный ужин съела. Открывала окна, смотрела в парк, нашла камеру и заклеила глазок — про вторую пока не знает. Выглядывала в коридор, но выходить пока не решалась.
— Умная девочка, — удовлетворённо кивнул я. — И осторожная.
Три дня мне было не до неё. Она существовала где-то в самом уголке сознания, то и дело напоминая на себе, но я знал — спешить не куда. Спешить не стоит. Я погрузился с головой работу. А ночью третьего дня, вернувшись домой, снова пошёл в кабинет охраны, вывел на экран изображение с той самой, не обнаруженной ею камерой.
Она принимала душ. Вторая камера стояла как раз в ванной и была искусно замаскирована в лепнине конца девятнадцатого века. От платья она явно отказалась, на кожаном пуфике стопка вещей, сверху — белые трусики. Девушки не видно, матовое стекло душевой кабины её скрывает, я вижу лишь смутную тень и струи воды, стекающие по закрытой дверце. Я жду, порой ожидание это самая интересная часть. Наконец она выходит.
Все, как я считал. За грубой униформой скрывается прекрасное тело. Оно стройное, но женственное. Я закрываю глаза и представляю, как приятна её кожа на ощупь. Затем жду, когда она повернётся спиной. Камера явно запотела изображение рябит, а мне необходимо знать, именно сейчас.
Дом большой, но я добираюсь до западного флигеля за несколько минут. Пытаюсь открыть дверь в комнату с гостьей, ну, или пленницей. Дверь не запирается, в комнате нет мебели, которую она могла бы легко передвинуть, но ручка двери изнутри обмотана… лифчиком. Наверное вторым концом он крепится ещё к чему то. Дергаю, оттягиваю дверь максимально на себя, засовываю руку внутрь, так и есть, примотала к ночнику, они установлены по обе стороны от двери. Это бронза, с наскоку не сломаешь, рвать лифчик тоже то ещё удовольствие, я просто его отматываю и снимаю с ручки. Возможно в прошлой жизни он и был красив, но сейчас, поработав запором, просто повис на ночнике неопрятной кружевной тряпкой.
Дверь в ванну не запирается. Здесь очень тепло, пахнет шампунем, запах слишком сладкий, нужно будет сказать, чтобы принесли другой. Она стоит ко мне спиной, уже с майке и трусах. Чувствует мой взгляд, медленно оборачивается. А волосы у неё и правда вьются. В глазах страх. Я смотрю и пытаюсь понять, она и правда боится, или просто гениальная актриса?
— Майку сними, — сказал я. — Повернись спиной. Сейчас.
Она смотрит на меня целую минуту, а потом стягивает свою нелепую майку с Микки Маусом. Прижимает её к груди, и смотрит на меня почти с вызовом. Затем медленно поворачивается. Правая лопатка безупречно чиста — просто белая, немного матовая кожа. Никакой родинки нет, и это даже обескураживает меня сначала. Касаюсь кожи, девушка вздрагивает, а я поглаживаю — ищу маленький шрам от удаления родинки. Его нет, видимо поработали очень хорошо.
— Что вы ищете?
— Родинку. Не нашёл.
— А теперь что?
Снова повернулась, на меня смотрит. Боится, все равно боится, и по сути — правильно делает.
— Не знаю, — пожимаю плечами я. — Можешь спать лечь.
И ухожу оставив растерянную девушку прижимая к груди дурацкую майку с мультяшкой. А кожа у неё и правда очень нежная.
Глава 3. Лиза
В первую самую страшную ночь я спала сидя в кресле. Если точнее, я планировала не спать всю ночь и сидеть ожидания неприятностей, но уснула, сама не заметив как. Ночь прошла, неприятности так и не заявились, что конечно, радовало. На низком столике возле кресла стоял поднос с завтраком. То есть я спала так крепко, что пропустила вторжение гостей. Вдобавок спала я долго — спина болела, а завтрак успел остыть.
Кто-то явно ставил целью как следует меня накормить — тарелочек была куча. Приподнимаю крышки, которые словно из фильмов про аристократов. Омлет, остывший, но все равно похожий на произведение искусства, мне такой красивый в жизни не приготовить. Овсянка с россыпью свежих ягод черники и желтым подтеком растаявшего масла. Яичница, как я люблю — верхушка желтка не успела приготовиться до конца. Бекон, который наверняка будет похрустывать на зубах. Блинчики, тосты, круассаны, джем в паре крошечных банок, сливочное масло…
— Тебя явно купили, чтобы откормить и затем пустить на мясо, — задумчиво пробормотала я.
Есть хотелось ужасно, даже не есть — жрать. Но… есть я не стала. Накрыла все обратно, чтобы великолепие и обилие еды не смущало мой взгляд и принялась ждать, прислушиваясь к тоскливому урчанию желудка.
Ко мне никто не приходил, меня словно забыли. Я изучила комнату, нашла глазок камеры и заклеила её этикеткой, которую отковыряла от бутылочки с шампунем. Сама комната поражала своим размахом и монументальностью. Потолок высокий, на нем — витражи. И кажется, что это вовсе не новодел. Жаль, что когда меня тащили сюда ночью, я была так испугана, что даже не разглядела дом. На кровати спокойно уместился бы ещё пяток человек. Даже камин имелся, нерастопленный, но настоящий — я засунула внутрь голову и полюбовалась закопченным дымоходом.
Черкес явно жил со вкусом и размахом. Открыла окно, створки тяжёлые, деревянные, с металлическими коваными заклёпками. Вокруг дома сад, большой, без изысков, но чистый и ухоженный. Деревья почти голые, на траве, которая аккуратно подстрижена редкие пожухлые уже листья. Сам дом — огромный, судя по всему. Забор высокий и кирпичный едва виднеется вдали, а сверху, абсурдная, не вяжущаяся с покоем этого места колючая проволока. Не удивлюсь, если она под током.
На огромных часах, что висели на стене было тринадцать ноль пять, когда дверь бесшумно открылась. Я вскинулась, ожидая чего угодно, например десятка накачанных мужиков в татухах. Но вошла старуха. Казалось, ей лет сто, но поднос она несла уверенно, а на нем опять же куча посуды. Молча водрузила его на стол, а старый собралась уносит. Опять же — молча.
— Вы ничего мне не скажете? — обеспокоилась я.
Старуха посмотрела на меня, как на умалишенную, и схватилась за поднос, так и не сказав мне ни слова.
— Пожалуйста! — попросила я и улыбнулась этой гадкой женщине. — У вас же наверняка есть дочь, даже может внучка. Скажите, чего мне ждать?
Старуха подняла тяжёлый поднос без малейших усилий и пошла к дверям. Была бы она моложе, я бы бросила в неё одной из тарелок, прямо в затылок с туго стянутыми в пучок серыми волосами, так, чтобы суп, или что там, расплескался по её одежде. Но… она была старой.
— Нет у меня никого, — вдруг сказала старуха не оборачиваясь. — Даже кота нет. А ты не жди ничего хорошего, хорошего явно не будет.
Дверь открылась перед ней, значит старуха не одна была, закрылась и даже без зловещего скрежета ключа в замке. Не заперта, удивительно… Я даже не пыталась её открыть. Сейчас же выждала несколько минут, прокралась к дверям на цыпочках, открыла, едва не присвистнула. Коридор был… потрясающим воображение. В нем наверное машина бы проехала. Несколько двустворчатых дверей по обе стороны, затем тупик, в котором высокое стрельчатое окно. Потолок так высоко, что теряется во мраке, не удивлюсь, если там, среди его сводов есть гнездовья летучих мышей.
— Нет, я тут явно не на мясо, — шёпотом сказала я пугающему коридору. — Наверное, меня принесут в жертву. Когда там ближайшее полнолуние?
И правда задумалась, пытаясь вспомнить. И ничего не вспоминалось, я давно не выходила на улицу, а из окон публичного дома хотелось разве что выброситься, на звезды любоваться не тянуло. Телефона у меня не было — Стас его отобрал, а вернуть забыл или просто не захотел. Закончив любоваться коридором я пошла созерцать обед. Спаржа с креветками. Обмакнула палец в соус, облизнула — сливочный. Горячий суп в глиняном горшочке. Мудреный салат. Истекающие соком, паром, маслом, присыпанные свежей зеленью овощи. Кусок стейка из рыбы.
— Да они меня с ума решили свести! — воскликнула я.
Желудок жалобно заурчал, но есть я не стала. Старуха, вернувшись за подносом вечером скептически приподняла бровь и лаконично выразилась:
— Ну и дура.
Я решила — и правда дура. Тем более на ужин принесли стейк из говядины великолепной прожарки, я сломалась и съела его. Так и прошёл мой первый день, даже страх притупился. Но он вернулся вместе с темнотой. Оказалось, что величественный дом меня пугал не меньше, чем его хозяин. Выглянула в окно — светится только моё, то есть в крыле, где я нахожусь с вероятностью в девяносто процентов больше никого нет. Мне бы радоваться, но кажется — дом шепчет. Словно вот глаза закроешь, прислушаешься, дом поделится с тобой историями, которых у него за столетия накопилось много. Наверное — все страшные, я не хочу их слушать, но дом постанывает, скрипит, вздыхает протяжно. У меня — мороз по коже.
Сразу вспомнилось, какая страшная и странная эта старуха. Может сейчас она висит где-то, прицепившись к своду потолка ногами и спокойно спит, под писк летучих мышей? Черкесов наверняка спит в гробу. Я задумалась, нужен ли кол непременно осиновый, или просто ножка от стула не подойдёт… Я хотела обследовать свою тюрьму ночью, а теперь оказалось, что я просто боюсь выйти из комнаты. Я притащила свой единственный лифчик и обмотала им ручку и лампу с завитушками, что торчала из стены рядом с косяком. Стало спокойнее, но если только самую капельку.
Я пожалела, что бокал вина к ужину был только один. Обняла футляр со скрипкой и уселась в кресло. Я так и спала, отсюда видно дверь, если кто-то войдёт я сразу увижу, а скрипка просто меня успокаивает, пусть я и не могу на ней играть… В таком режиме в прожила несколько дней, апатичные дни, страх перед домом, вредная старуха, коридор, в стенах которого я тоже нашла глазки камер. А потом пришёл Черкесов.
— Что ты ищешь? — спросила я.
— Родинку. Не нашёл.
Мне кажется, что мой голос дрожит. Я стараюсь держаться спокойно, я усвоила много правил в моей прошлой тюрьме. Мужчины одинаковы. Они, как животные, чуют твой страх, упиваются им. Нужно держать страх в узде, но он слишком силен, мне кажется, что ужас сочится даже из пор моей кожи. В его прикосновении нет никакого сексуального подтекста, и это тоже пугает. Для чего мужчина может купить женщину? Самый вероятный ответ — для секса. А если… если не секс ему от меня нужен? Тогда что?
Он уходит, я слышу, как закрывается дверь и обессиленно сползаю на пол. Мне страшно. Я хочу домой, а потом вспоминаю вдруг, что дома у меня, и нет права уйти отсюда. И я вдруг понимаю, что Черкесов по сути не сказал мне ни одного плохого слова, а я боюсь его больше чем Стаса и Виктора вместе взятых. И то, что если я буду просто сидеть и ждать когда он вернётся, и будет касаться меня, парализуя от ужаса, я сойду с ума. Я выйду из своей клетки сегодня и обследую этот страшный огромный дом. Где-то в нем должна быть хоть одна лазейка, которая выведет меня на свободу.
Выходить на вылазку я решила во всеоружии — мало ли, вдруг повезёт убежать. Обыскала комнату. Таинственное голубое платье исчезло, а вместе с ним и мой пуховик. Кеды остались, так и стояли возле батареи. Ткань после просушки стала жёсткой, надевать больно, зато — тёплые. Пока. Рюкзак слишком громоздкий, да и нет в нем ничего ценного, только незамысловатая смены одежды. Пусть тут будет. А вот скрипку оставить не могу. Если получится убежать, то попаду на улицу в футболке, джинсах, кедах и со скрипкой за спиной.
Открыла дверь, она отворилась совершенно беззвучно. За ней никого нет, коридор пуст и темен. Дверей в нем мало, стоят на порядочном расстоянии друг от друга, все — заперты. Иду и буквально коленки трясутся от ужаса. В одну сторону коридора смутно светлеющее окно, в другую темнота, туда мне и нужно.
Из одного коридора я попала в другой, не менее огромный и тёмный. Шаги кажутся такими громкими… и кроме них ничего. Хоть бы привидение какое появилось. Хотя, нет — не нужно, ч пошутила. Затем я внезапно оказываюсь на открытом пространстве, так внезапно, что дух перехватывает и снова хочется назад, в тёмную безопасность коридора. Здесь немного светлее. По одну сторону идёт стена, на ней темнеют портреты, наверняка Черкесов просто приказал нарисовать себе именитых предков для антуража и респектабельности. Лиц в сумраке рассмотреть не могу. По другую сторону — ограждение, внизу за ним огромная комната высотой в два этажа. Детали интерьера рассмотреть не могу, единственное яркое пятно — дрова, чуть тлеющие в камине.
Успокаиваю себя — никого нет. И камин почти погас. Нужно просто спуститься и прости мимо. А дом… он явно пуст. Возможно даже, что я здесь одна, и от этой мысли жутко. Ладони потеют, тру их о джинсы и иду к лестнице, смутно видневшейся впереди. Пересекаю огромную комнату, никто меня не останавливает. А потом я просто заблудилась. Привели меня сюда явно через чёрный ход, но где он?
Я пошла на запах. Пахло розмарином. Аромат привёл меня к огромным — маленького здесь ничего не было, явно комплекс Наполеона, дверям, за которыми была кухня. Светятся огоньки индикаторы на приборах, их свет отражается от начищенных кастрюль. Дом старый, значит возле кухни должен быть отдельный выход. Окна у меня открыть не получается. Дверь находится неожиданно, когда я уже потеряла надежду. Она ведёт в очередной коридор, я щелкаю тумблером, включая свет. В коридоре несколько дверей. За одной — лестница в подвал. За другой кладовая. Открываю все по очереди, а затем вдыхаю терпкий холодный воздух, что бросает в меня ветер.
Улица. Всё было… так просто. Пересечь сад, а через забор я перелезу. И не такое проходила, справлюсь. Успокоить себя мне удалось, пусть я и просто себя обманывала. Вышла на улицу — холодно. Зато этот странный дом, полный запутанных коридоров остался позади. Оборачиваюсь — мрачная громадина. А несколько окон на втором этаже светятся, значит кто-то там все же есть… Делаю несколько торопливых шагов и теряюсь между стволами безликих деревьев.
— Всё было слишком просто, — вдруг понимаю я, и мой шёпот в этом уснувшем парке неуместен. — Слишком.
Снова оборачиваюсь. Раньше светилось три окна, сейчас — два. И кажется, что дом на меня смотрит. Мурашки по коже и хочется бежать прочь, а ещё сильнее — обратно. Потому что кажется вдруг, что все неправильно. Что там, внутри безопасно, а здесь нет. Мои желания настолько противоречивы, что я останавливаюсь, не зная, как поступить. И внезапно слышу шорох. Он разносится далеко по парку. Наверняка происхождение звука безобидно, палую листву подморозило, вот она и шуршит… под чьими-то шагами.
— Кто здесь? — спрашиваю я и кручу головой по сторонам, пытаясь уловить движение в темноте.
Тишина. Я срываюсь и бегу, даже не понимаю, куда, где этот чёртов забор вообще, кругом одни деревья и скользкая трава под ногами, и темнота. Теперь я явственно слышу шаги за спиной. И хриплое, тяжёлое дыхание, которое не может принадлежать человеку. Делаю рывок вперёд, вкладываю в него все отчаяние, кажется, ещё немного — взлечу. Но… неприспособленные для бега по размякшей траве подошвы кед просто разъезжаются в стороны, колени подгибаются и я больно падаю на спину, на свою скрипку, ремень со скрежетом рвется и я сползаю с футляра на холодную землю. Пытаюсь вдохнуть воздух, он холодный такой, а мои лёгкие будто спеклись, а потом на меня падает это…
Оно огромно. Сначала мне кажется, что оно огромно, оно, словно демон из самой преисподней. От страха перехватывает дыхание и я даже закричать не могу, хотя поверьте — мне этого хочется. Меня обдает тёплым дыханием и челюсти просто смыкаются на моем горле. Я чувствую их кожей, но животное не делает ничего, чтобы идти дальше. Оно лежит на мне, прижимая своим весом к земле, шумно дышит, его слюна стекает по моему горлу. Я боюсь шевелиться и понимаю — не стоит и пытаться. Я стараюсь даже не вдыхать глубоко, хотя вот это с такой тушей сверху совсем не сложно.
— Хороший мальчик, — слышу я. — Молодец.
Повернуть голову не могу, скашиваю взгляд. Глаза к темноте уже попривыкли, я различаю силуэт. Щёлкает зажигалка, доли мгновений вижу его лицо — оно спокойно.
— Ты конечно бегала по дому добрых полчаса, — это уже мне адресуется, — но все равно умница. Хватило ума не кричать, крикнула бы, он бы тебе горло разорвал… Вельзевул бразильский фила, один из лучших представителей породы. Одна беда, переболел в детстве пневмонией, и теперь лаять не может… бегает молча.
Сел рядом на корточки, выдохнул дым, потрепал пса по холке. А это действительно, пёс, чтобы мне не казалось.
— Скажите ему, — охрипшим голосом прошу я. — Чтобы он меня отпустил.
Пёс ворчит, ему не нравится, что я разговариваю, клыки чуть смыкаются. У меня в голове от страха звенит и мысли путаются.
— Ты явно ему понравилась, — продолжает Черкасов. — В прошлый раз такого же беглеца он загрыз насмерть. Но не бойся, при мне не тронет. Он гораздо умнее большинства людей.
Поделиться книгой: