Помоги проекту - поделись книгой:
Когда я проснулся, в окно лился солнечный свет, чуть смягченный листвой деревьев. Дугласа не было. Я оделся и пошел его искать. Он обнаружился в саду: сидел за легким столом и сосредоточенно писал что-то на листах почтовой бумаги, то и дело макая перо в чернильницу. В углу рта, придавая ему самоуверенный донельзя вид, курилась сигара. Светло-русые волосы в утреннем свете казались золотистыми. Иногда он заглядывал в лежащие перед ним тетради, задумчиво пожевывал сигару и снова писал.
— Доброе утро, — сказал я по-русски.
Дуглас кивнул и повторил:
— Доборое уутро. — потом поднял на меня взгляд и спросил уже по-английски: — Я надеюсь, это было приветствие, а не ругательство?
Я перевел.
Дуглас снова кивнул.
— Немного погоди, а потом позавтракаем.
Я собрался было отойти, но нечаянно заметил обувку Дугласа. На нем были премиленькие, другого слова просто не подберу, мокасины, щедро украшенные бисером. Из синей замши. Мой мир никогда уже не станет прежним, как любит выражаться моя двоюродная сестренка даже по менее шокирующим поводам. Что-то я все-таки не знаю о мужской моде 19 века. И о мокасинах.
Дуглас будто лопатками почувствовал мое удивление, поднял голову, проследил мой взгляд и опасливо спрятал ноги под стул.
— Тебе придется убить меня, чтобы забрать мои любимые тапочки, — с улыбкой сказал он.
— Это у вас в Шотландии такое носят? — спросил я.
— Нет, — признал он с сожалением, — В Шотландии такое не носят. Да и к востоку от Миссисипи теперь такое вряд ли где найдешь, за что огромное спасибо президенту Джексону. — он откинулся спиной на спинку стула, вынул из кармана брюк бумажник и отсчитал мне пять долларов. — Аванс, — объяснил он. — Сходи после завтрака и купи себе хотя бы башмаки и шляпу.
— А ты точно шотландец? — спросил я, кладя деньги в свой карман. — А то говорят, что скупее шотландцев людей на свете нету.
— Наглая ложь, — заявил Дуглас. — Это сассенахи на нас наговаривают. А сами еще когда
— Что заныкали? — спросил я.
— Скунский камень, — объяснил Дуглас. — Я тебе когда-нибудь потом эту историю расскажу.
— Ага.
От Автора
Настоящие индейцы, в отличие от реконструкторов двадцать первого века, никогда не заморачивались тем, насколько аутентичны их прикиды. Если человеку нравится красная куртка, неужели он будет отказываться от нее только потому, что это одежда бледнолицых? И если в руки попал кусок крашеной замши, неужели нельзя употребить ее на мокасины только потому, что индиго не растет в Америке? А уж от прекрасного стеклянного европейского бисера индейцы не отказывались еще и в семнадцатом веке.
Индейцы заимствовали у европейцев все, что им нравилось. В начале девятнадцатого века у индейцев, живших к востоку от Миссисипи, были плантации, рабы, торговые предприятия, появились адвокаты, инженеры, офицеры…
И добрые дяденьки из Нью-Йорка, Бостона, Филадельфии, которые живого индейца никогда не видели, озаботились вдруг: а что это благородные дикари так усиленно приобщаются к цивилизации? Они же переймут пороки белых, сопьются и станут нищими! Ужос-ужос! Надо отселить их подальше, чтобы они не контактировали с западной культурой, надо сохранить их национальную идентичность… о, кажется, это уже лексика двадцать первого века, и Автор просит прощения. В общем, вы поняли? Исключительно для блага индейцев их надо отселить за Миссисипи.
И отселили.
Огромное спасибо президенту Эндрю Джексону.
Ну а то, что в Джорджии на землях чероки было найдено золото, а в других местах тоже нашлось что-нибудь полезное — это уже приятный бонус, вы же понимаете.
6
После завтрака, состоявшего из цикориевого кофе и яиц с беконом в хлебе, Дуглас продолжил работу над очерком, а я пошел в госпиталь к Джейку. После маленькой комнаты Дугласа госпитальная палата показалась просто огромной: вот вы представьте длинную широкую комнату, тридцать коек справа, тридцать коек слева, между ними широкий проход, в который, если надо, можно наставить еще кроватей. Вот в этом проходе и стояли еще вчера наши с Джейком койки, а сегодня часть кроватей уже разобрали. Кто-то умер, а легких выписали и отправляли пароходом на север.
— И Джейка? — спросил я.
— Джейк где-то тут бегает, — сказал знакомый солдат. — Одежду получает, то-сё.
Я вышел во двор оглядеться и почти сразу заметил Джейка, тот был занят делом: брил парня, правая рука которого висела на перевязи. Заметив меня, приятель кивнул и спросил:
— Не пробовал у Маклауда взять пару долларов в долг?
— Он дал аванс, — сообщил я.
— Отлично, — не отрываясь от своего дела, ответил Джейк. — Погоди немного, сейчас одно дело провернем.
На нем были новые штаны и ботинки — надо полагать, его тоже выписали и сегодня отошлют на пристань. Было очень жалко расставаться.
Джейк добрил солдата и кивнул мне на его место:
— Садись, приведу тебя в приличный вид. Или будешь усы и бороду отпускать?
— Не буду, — ответил я.
— А я, пожалуй, снова заведу усы, — сказал Джейк. — А то в Кахабе, когда была возможность, все под корешок сбривал, не хотелось вшей кормить, — он провел по короткому ершику на голове. — Как настоящий каторжник.
— Ничего, гуще будут, — сказал я.
Меня впервые брили опасной бритвой, и было странно чувствовать на лице бесцеремонные прикосновения пальцев и как-то не по себе становилось, когда лезвие оказывалось около глаз.
— Тебя сегодня отправляют? — спросил я, когда Джейк закончил бритье.
— Нет, — сказал он, складывая бритвенные принадлежности. — Буду пока при госпитале, а там посмотрим. Пошли. Я тут кое-какие полезные знакомства завел, — пояснил он через плечо.
«Полезное знакомство» дало мне померить ношенные сапоги, глазом не повело, выслушав просьбу о куске ткани на портянки, и только молвило укоризненно Джейку:
— Ты же говорил, он не немец.
— Он — не немец! — заверил Джейк. — Я квакер, стал бы я врать?
— Я не немец, — сказал я. — А что, немцы портянки носят?
—
— Ну почему, — возразил я. — Пиво у них неплохое.
— Как ты назвал: портианки?
— Ага. Это по-русски.
«Полезное знакомство» ушло на несколько минут и принесло мне кусок ветхой простыни.
— С тканями сейчас напряженка, — объяснило оно. — Война…
Все удовольствие обошлось мне в два бакса, причем, как объяснил Джейк, когда мы, отблагодарив «знакомство», пошли на улицу, это нам очень повезло, потому что война и с обувью в Мемфисе тоже напряженка. Со шляпами, как выяснилось через час, тоже, но шляпу мы таки мне купили, и даже не очень убогую.
А когда возвращались в госпиталь, Джейк вдруг углядел в толпе одного мужчину и прямо побелел. Не испугался, нет, но словно собственным глазам не поверил.
— Встретимся потом, — бросил он мне и поспешил за тем парнем.
Я остановился. Мужчину, на которого так среагировал Джейк, я почти не разглядел, увидел только, что это был офицер. Мешать Джейку не стоило, раз он помощи моей не просил, поэтому я свернул в пивную. Пить хотелось, и, наверное, у меня все-таки температура была, так что пивной градус практически не ощущался, пиво шло как подкрашенная водичка.
Признание Автора
По правилам, которые незнамо кто придумал, положено: если роман пишется от первого лица, и персонаж, от лица которого пишут, чего-то собственными глазами не наблюдал, то об этом и писать нельзя. Ну а вот в этом романе есть еще и вездесущий и всезнающий Автор. И этот Автор, даже если чего-то лично не наблюдал, все равно напишет, такая у него подлая натура и богатое воображение.
7
Итак, Штирлиц шел по коридору… Ой, нет! Шел Дуглас, и не по коридору, а по улице. К пристаням, куда причалил пришедший с верховьев реки пароход. На пароходе можно было разжиться свежими газетами, потому что телеграфную связь еще не восстановили, а новостей узнать хочется. Да и без газет — новости передают люди, которые прибывают на пароходах, встречают пароходы, что-то отправляют пароходами — то есть, пристань самое удобное место разузнать новости, даже если газет купить не удастся.
У него было много знакомых и среди северных офицеров, и среди почтенных местных жителей. Был бы он в самом деле всего лишь парень из Огайо — трудновато ему было бы завести знакомство. А так иной раз люди сами набивались, чтобы с ним задружиться. Шутка ли: правнук настоящего шотландского графа, внучатый племянник нынешнего графа. Американцы любят аристократов. Кое-кто почти всерьез сожалел, что дедушка Дугласа не устранил парочку старших братьев в лучших традициях шекспировского «Макбета». Дуглас считал ниже своего достоинства отвечать на такие намеки. Дедушка и без графского титула накуролесил дай боже, и Шотландия ему была явно тесна. А двоюродный дед — нынешний граф — славный старикан.
Вот поэтому Дуглас Маклауд шел по улице и поминутно с кем-то здоровался, а кое с кем еще и поговорить останавливался. Апрель 1865 года в США выдался богатым на происшествия, и, похоже, май получится тоже не скучным. Капитуляция генерала Ли все еще была темой для разговоров. Известие, что цену за голову Мосби подняли с двух до пяти тысяч долларов, тоже волновало умы. 21 апреля Мосби распустил свой отряд в Виргинии, но северянам не сдался, и, кажется, собирался продолжать борьбу. В таком случае он, пожалуй, направился бы дальше на юг. Однако ходили слухи, что Мосби собирается укрыться в западных территориях — и тогда ему, скорее всего, придется проезжать через Мемфис.
Недавний взрыв «Султаны» тоже будоражил умы. Подсчитывали собранных мертвецов, подсчитывали спасенных, получались цифры поистине невероятные. Как запихнули такое количество людей на один, пусть и большой, пароход? В городе уже работала комиссия, расследующая происшествие, опрашивала выживших пассажиров. С одним из таких пассажиров Дугласа познакомили вот сейчас на улице: офицер, разговаривал с капитаном «Султаны» незадолго до трагедии, выжил чудом: когда пароход стоял в Мемфисе, пошел прогуляться по городу, вернувшись, обнаружил свою койку в каюте занятой, выставить захватчика не смог, пришлось приискать другое место. Ночью на каюту упала труба, и там никто не выжил.
О капитане Мэйсоне у пассажира были самые лучшие впечатления: настоящий джентльмен, очень приятный собеседник и тому подобное.
— Я говорил с ним вечером, когда поднялся на борт «Султаны», — вспоминал офицер. — Он был обеспокоен количеством людей на борту, но сказал мне, что с машиной все в порядке, несмотря на ходившие по пароходу слухи. И все же, — драматично поведал офицер, — у капитана были дурные предчувствия. «Только чудом мне удастся довести «Султану» до Каира без происшествий», — сказал он мне. Но я подумал, это его разлив реки беспокоит.
Миссисипи в этом году разлилась очень широко, но Дуглас подумал, что слухи о машине ходили, вероятно, не просто так, и в таких обстоятельствах брать на борт столько пассажиров — это сродни настоящему убийству. Перегруженный пароход, да в паводок, когда течение как никогда сильное, при неполадках с котлами… Да, только чудом можно было довести пароход до Каира. Но чуда не случилось. И капитан Мэйсон при таком раскладе получался не настоящим джентльменом, а не очень умным хапугой.
Поэтому Дуглас держал на лице выражение вежливого интереса, чтобы не выдать своего отношения к Мэйсону и славящему его офицеру, и поглядывал за его плечо, чтобы увидать кого-нибудь знакомого и найти повод распрощаться без обид. Шумная улица — не лучшее место для интервью. Вот попозже вечером, под сигару и виски беседа пойдет оживленней и, возможно, из собеседника можно будет выдавить что-нибудь еще, кроме комплементов капитану Мэйсону.
В такую минуту ему и попалась на глаза компания офицеров, позирующая фотографу на фоне выгружаемых из фур грузов. Там была пара хороших знакомых, которые не отказывались поделиться информацией о действиях войск, и, кроме них, оказался человек, которого Дуглас вовсе не ожидал увидеть в синем мундире. Скорее, в сером. А еще лучше, с пеньковым галстуком.
— Вы очень интересно рассказываете, — улыбнулся он человеку, который все еще делился воспоминаниями о Мэйсоне. — Могу ли я встретиться с вами как-нибудь попозже? А то, так уж получилось, я вон там вижу одного человека, и если я сейчас с ним не поговорю, боюсь, мне его еще несколько лет не увидеть.
— О да, — сказал пассажир. — Война, люди на месте не сидят…
И они простились, договорившись встретиться завтра вечером.
А Дуглас без особой спешки подошел к группе офицеров, поздоровался и после секундной паузы спросил:
— Джозайя Грин, если не ошибаюсь?
Грин посмотрел на него внимательнее, но не узнал. Еще бы, трудно узнать человека, которого последний раз видел пятнадцатилетним юнцом. Особенно если учесть, что в то время Грина больше интересовали темнокожие юноши, а на подростков других рас он внимания не обращал.
— Простите, не припоминаю, — проговорил Грин, рассматривая Дугласа в упор.
— Не думал вас увидеть в этом мундире, — холодно сказал Дуглас. — Вы же до войны промышляли тем, что на Севере сманивали свободных негритянских мальчиков, а потом продавали их на Юг.
— Вы лжете!
— Маклауд, вы ошибаетесь! — воскликнул один из офицеров. — Майор Грин мне хорошо известен…
— Мне тоже, — оборвал его Дуглас. — И если я лгу, почему он хватается за револьвер?
Грин убрал руку с кобуры и выговорил, рассматривая Дугласа так, будто снимал мерку для гроба:
— А что я должен делать, когда слышу такие нелепые обвинения?
— Пристрелить меня как собаку? — спросил Дуглас, склонив голову к плечу.
— Господа! — попробовал встрять офицер.
— Да ты пули не стоишь! — прошипел Грин.
— С твоими доходами мог бы и не жадничать! — ухмыльнулся в ответ Дуглас. — Негритенок к негритенку — глядишь, целое состояние. Или пропил все?
Грин шумно втянул в себя воздух.
— Завтра на рассвете, — сказал он, стараясь говорить спокойно, — я буду гулять на кладбище Элмвуд… с саблей.
Поделиться книгой: