Наступит день

— Мясник Али! Чего стоишь? Уж не хочешь ли ты моей смерти? Бери топор! Руби!

Али молча растолкал крестьян, поднял топор и одним ударом отсек ногу Гасанали у самого колена.

— Скорее приложите жженые тряпки! Перевяжите! — бросил он, ни к кому не обращаясь, и, неловко смахнув кулаком слезу, зашагал не оглядываясь.

На душе Фридуна стало еще тяжелее.

С какими надеждами ехал Фридун в деревню!.. Ему казалось, что здесь он добудет себе средства к существованию на зиму. Помогая дяде Мусе, он думал обеспечить себя куском хлеба, получить возможность учиться в университете.

Все эти мечты разлетелись как дым. Однако не это омрачало его. Теперь его терзала мысль о тяжелой жизни крестьянина. В крайнем случае он заработает деньги обучением купеческих сынков в Тегеране. Но что будут делать крестьяне? Он думал о таких, как дядя Муса, как искалеченный Гасанали. Какие огромные надежды возлагали эти нищие люди на урожай нынешнего года! И что их ожидает теперь?!

Когда приказчик Мамед сообщил крестьянам о новых условиях помещика, на лицах тружеников мгновенно появилось отчаяние. С той минуты и возник во всей неотвратимости страшный вопрос: "Как быть?"

Порой Фридуну казалось, что он начинает подходить близко к мутному источнику, который отравляет большую многоводную реку народной жизни, что он нащупывает корень нужды и лишений, голода и бедствий, которые губят страну. Это были царившие в деревне власть помещика над землей, голод, нищета, темнота закабаленного народа.

Охваченный этими гнетущими мыслями, Фридун медленно шел из деревни к гумну.

У свалки, куда крестьяне выбрасывают золу из очагов и всякий мусор, он увидел босых, полуголых ребят, которые, как куры, копошились в золе.

Фридун подошел поближе. Однако при виде двух голых мальчуганов с обложенными гноем и съеденными трахомой веками невольно отвернулся. Но тут же он почувствовал какую-то неловкость за свой поступок: почему он отворачивается от этой уродливой, отвратительной картины? Разве этим он спасет себя от существующих бедствий? Разве страшная болезнь не разъедает глаз многих тысяч детей и взрослых повсюду: и в городах и в селах? Может ли мужественный человек закрывать глаза на несчастье тысяч людей, которых трахома лишила зрения? И Фридун скова с вниманием врача посмотрел на детей. Ему пришла в голову мысль о сходстве этой проклятой болезни, калечащей людей, обрекающей их на слепоту, с общественным строем, социальными отношениями в деревне.

"Нет, свалка должна быть уничтожена!" — подумал Фридун.

Он пересек русло высохшей речушки и еще издали увидел у гумна сборище людей. Там же, сверкая лаком на солнце, стоял автомобиль.

Рядом со стогом смастерили из старых паласов нечто вроде шалаша; в его тени стояла покрытая ковриком скамья. На ней сидели четыре человека, по внешнему виду из знатных господ. Возле них стояли в ожидании приказаний старший сельский жандарм Али и приказчик Мамед, в стороне еще два жандарма.

В некотором отдалении от шалаша толпились крестьяне.

Заметив Фридуна, Муса протолкался к нему и шепнул на ухо:

— Сам барин приехал… Господин Хикмат Исфагани!

— А зачем он здесь? Чего бросил Тегеран и пожаловал сюда?

— Не знаю, говорят, с гостями на летнюю дачу прибыл. Выехал на прогулку, а тут неподалеку приказчик встретил его и притащил сюда.

— А тот, что рядом, — американец, — шепнул кто-то. — Говорят, он не бывал в Азербайджане, и вот господин привез его показать нашу страну и погулять в горах.

— Так оно и есть! — поддакнул еще один. — И приятно и полезно…

Фридун продвинулся поближе к господам. Он с любопытством разглядывал заплывшего жиром, тучного Хикмата Исфагани. Помещик, очевидно, чувствовал ненависть, таившуюся в молчаливой толпе, и старался запугать ее своим грозным видом: брови его были насуплены.

"Боится крестьян!" — мелькнуло в голове Фридуна.

Наконец Хикмат Исфагани прервал тяжелое молчание. Он говорил не спеша и явно вызывающе. Говорил он по-персидски, раздельно выговаривая каждое слово, как бы объявляя непреложный закон.

Крестьяне молчаливо переглядывались, вслушиваясь в чужую речь.

— Что изволил сказать господин? — раздался чей-то недоуменный вопрос. Объясни нам.

Приказчик нагнулся к уху Хикмата Исфагани и что-то зашептал.

Помещик поморщился и кивнул головой. Приказчик повернулся к толпе.

— Господин изволит говорить, что во имя совести и справедливости урожай должен быть поделен по их приказанию. Иначе никак невозможно. Одна пятая вам, а четыре пятых господину, ибо у господина расходов много. Налог государству надо платить, чиновникам надо давать, слуг надо содержать. Все они есть хотят. Поэтому урожай надо поделить на пять частей.

По рядам крестьян прокатился гул недовольства, с разных сторон донеслись голоса:

— А как же прежнее соглашение?

— А нашим детям землю жрать, что ли?

— Умрем, но свое возьмем! Две части из пяти!

Толпа зашевелилась. Расстояние между ней и господами стало уменьшаться. Видя раздражение, охватившее Хикмата Исфагани, жандармы стали оттеснять крестьян, подталкивая их прикладами.

— Спокойнее! — громко крикнул приказчик. — Ну и бараны!

— Ты бы лучше помолчал! — крикнул кто-то из толпы.

Как ни старался Мамед, поднимаясь на цыпочки, отыскать в толпе того, кто произнес эти слова, обнаружить смельчака ему не удалось.

Вдруг в толпе раздался крик:

— Пропустите, люди! Дайте дорогу!..

В этом голосе слышались волнение, гнев, жалоба.

Крестьяне невольно посторонились, пропуская того, кто требовал себе дорогу. И вдруг Фридун увидел дерзко ставшего перед помещиком дядю Мусу. Справа от него жались друг к другу трое его ребят, слева шестеро детей Гасанали.

— Господин, — проговорил он громко и поклонился Хикмату Исфагани до земли. — За тебя я отца отдам! Посмотри на этих детишек и пожалей нас. Вот, видишь, шеи, как стебель, а животы раздулись, что твой бурдюк. А отчего? От голода, от грязной воды! Во что они одеты, слава аллаху, сам изволишь видеть, — голыши! Пожалей нас!..

Мамед снова наклонился к уху Хикмата Исфагани, который, выслушав своего приказчика, крикнул:

— Тебе не стыдно, старик? Три года ты не платишь мне за воду, и я молчу. Так отвечаешь ты на добро?

— Господин, — взмолился Муса, — я жизнь за тебя отдам! Каждый год плачу, но никак не выплачу. Я плачу, а долг растет…

Помещик окинул его презрительным взглядом.

— Еще имеешь или это все? — спросил он, не скрывая своего отвращения, и кивнул на детей.

Муса не понял вопроса.

— Я не понял, что изволишь спрашивать?

— Господин спрашивает, — вмешался в разговор приказчик, — еще имеешь детей или это все?

— Кроме этих троих, есть еще дочка, — не понимая издевки, ответил Муса. — Девушка уже взрослая. Постеснялся привести сюда.

Губы Хикмата Исфагани скривились в презрительной усмешке:

— Мало, очень мало!.. Наглец. Досыта хлеба не имеет, а плодит, как щенят, без счета!..

Муса не смутился и ответил, не меняя положения:

— Аллах дал! Аллах дал!.. Кто дает детей, тот и кормит их. Если ты будешь милостив, как-нибудь проживем.

— А эти шестеро чьи?

— Господин, это все равно что сироты. Всего два дня назад их отца вот на этом самом месте ужалила змея, пришлось отрубить ногу; теперь лежит дома, что куль муки. Не работник он больше. Не отнимай же у них кусок хлеба, окажи такую милость!..

— Не надоедай, как нищий у мечети! Отойди прочь!..

— Побойся аллаха, господин! Не лишай бедняков хлеба… побойся бога!

Мамед наклонился и что-то шепнул хозяину на ухо. Хикмат Исфагани поднялся.

— Послушай, старик, — сказал он грозно, наступая на Мусу, — а ты веришь в аллаха?

Муса отпрянул в ужасе и замахал руками.

— Не греши, господин, — забормотал он. — Не греши! Язык отсохнет!

— Нет, не веришь, я говорю! Если бы ты верил в аллаха, не воровал бы пшеницу!

Муса с недоумением повернулся к толпе.

— Изволь, отца за тебя отдам, — проговорил Муса, — проверь!.. Как ночью отметили, так кучка и стоит на гумне.

Все направились к гумну Мусы. Впереди шел приказчик, за ним Хикмат Исфагани и его трое гостей.

Муса бежал к гумну впереди всех, позабыв о детях, которых он бросил там, где они стояли.

— Тетя Сария! — крикнул кто-то. — Возьми младшую, как бы не задавили.

— Что мне делать, милые? — пожаловалась Сария. — Уж лучше бы их бог прибрал и избавил нас от них!

В это мгновение Алмас крикнула еще громче и жалостнее. Сария подняла ее на руки и пошла догонять толпу.

Дойдя до гумна, все остановились пораженные: отмеченная кучка пшеницы была рассыпана.

Хикмат Исфагани схватил Мусу за шиворот и толкнул к кучке.

— Ну, что это? — зарычал он. — Я спрашиваю: что это?

Муса, как безумный, посмотрел на пшеницу, потом перевел взгляд на приказчика и старшего жандарма.

— Люди, не верьте! — завопил он вдруг. — Все это нарочно подстроено, чтобы отнять у нас все зерно! Не верьте!

Хикмат Исфагани побагровел от гнева.

— Значит, ты не трогал метки, так?

— Нет, аллах свидетель, не трогал!

— Ладно, проверим. Ты будешь присягать на коране.

Толпа загудела и пришла в движение.

Хикмат Исфагани повернулся к сопровождавшему его долговязому, худому господину.

— Господин Софи Иранперест! — сказал он. — Пройди вперед… Объясни им, как наказывает аллах тех, кто присягает ложно…

Софи Иранперест вышел вперед и поднял над головой книжку в кожаном переплете.

— Люди, вот коран! — начал он. — Вот воля аллаха и завет пророка Мухаммеда! Всякий, кто солжет на нем, подвергнется божьему гневу и на месте же превращается в камень, как случилось это вчера в Серабе, в селении Дуззан с Мешади-Гусейном, да накажет его святой Мешхед! Когда он прикоснулся к корану, рука его пониже локтя превратилась в дерево. Вот каков гнев аллаха! Теперь пусть выйдет вперед тот, кто считает себя смелым!

Сказав это, Софи Иранперест хотел отойти в сторону, но Хикмат Исфагани остановил его.

— Поди отмерь семь шагов, пусть придет и присягнет, — сказал он. — Я ничего не имею против: пусть только поклянется на коране, и я все ему прощу. Если он даже унес сто халваров. Пусть кушает на здоровье!

Люди посторонились. Софи Иранперест отсчитал семь шагов и, сделав небольшую кучу из песка, остановился возле нее с поднятой книжкой.

Присутствующие с напряженным вниманием следили за Мусой. Глаза Фридуна также были прикованы к старику. Лицо Мусы выражало тяжелую внутреннюю борьбу.

— Ну, начинай! — сказал Хикмат Исфагани. — Поклянись, и покончим с этим делом.

Муса сделал три шага, но потом круто повернулся и упал к ногам Хикмата Исфагани.

— Пожалей меня, господин! — стал он молить жалостливо. — Возьми все! Мне ничего не надо!

Хикмат Исфагани оттолкнул его ногой.

— Не-ет! Оставлять таких лгунов без наказания, значит, грешить против аллаха! — проговорил он и повернулся к старшему жандарму. — Связать этого вора и всыпать ему двести ударов!..

Фридун смотрел на дядю и ничего не понимал. Он не допускал мысли, чтобы Муса мог тронуть метку. Тем труднее было объяснить его поведение теперь.

Жандармы принесли толстую веревку, раздели Мусу и крепко привязали к стволу чинары.

Хикмат Исфагани любезно обратился к приехавшему из города иностранцу:

— Вы бы отошли, мистер Гарольд, это зрелище вам может быть неприятно… Но это мусульмане. Если их не бить, они восстанут против самого аллаха!

Мистер Гарольд холодно улыбнулся.

— Нет, нет! — произнес он с любопытством человека, наблюдающего интересное цирковое представление. — Это весьма интересно! И потом без этого трудно сохранить порядок в стране. Насилие и справедливость — близнецы, мистер Исфагани! Делайте свое дело!