- Меня тянет к вам... как ребенка к матери. Ого! На глазах совершался процесс становления личности, и происходило это весьма быстро. Эрг очеловечивался - и заимствовал у своего прототипа далеко не лучшие черты. Чем заметнее делалось сходство, тем глупее становилась ситуация. Я поймал себя на том, что почти рад встретить по-прежнему мертвенно-острый взгляд его глаз: теперь лишь это помогало сохранять чувство реальности происходящего; в противном случае пришлось бы воспринимать Эрга как человека.

Тут навалилась огромная усталость, и едва ли не равнодушно я задал последний вопрос - в сущности, наверное, главный:

- Вы говорили о жажде существовать, жить... Значит ли это, что ради ее удовлетворения - сохранения себя - вы способны на убийство?

- Убийство? - Эрг явно не понял вопроса, и я знал почему: человеку, с которого он был слеплен, даже мысленно не приходилось обращаться к этому понятию, как и всем нам. - Убийство... - повторил Эрг, судя по всему, напряженно стараясь отыскать нужное в не принадлежащей ему памяти. Нашел - и ужаснулся. Долго молчал. Ответил: - Да.

Я не успел проследить, как он исчез, словно растворившись в густом молоке неземной ночи, где все было чуждым и, верно, враждебным человеку. Возможно, я не успел оттого, что к тому времени мы подошли совсем близко к ракете, и мне почудилось движение по ее другую сторону. Вглядевшись, однако ничего не увидев, я опять повернулся к Эргу... Его не было. Впрочем, пришла усталая мысль, стоит ли удивляться по ничтожному поводу после всего остального?

Ракета напоминала многоглазого спящего зверя. Огибая хвостовые дюзы, я лицом к лицу столкнулся... ну да, с Эргом! И прочел в его глазах недоумение, и понял, что наверняка уставился на него как на привидение.

Стажер Космоуниверситета Бег Третий - славный юноша, дважды спасший мне жизнь и волею дурацкого сплетения обстоятельств сделавшийся моим соперником, а следовательно, врагом, - ответил взглядом, в котором не было и тени дружелюбия. Я наклонил голову, предлагая пройти первым, он поблагодарил так же сдержанно... Устроившись в своем кресле, я твердо решил тщательно все обдумать. И сразу заснул.

Вторично Эрг явился в самое не подходящее для визитов время - перед началом побоища, которое состоялось в свете иллюминаторов и в котором я посему не смог принять участия. Впоследствии выяснилось: для окружающих голограф Горт попросту "лишился сознания"; для меня это стало мгновенным перемещением в отдаленный район красной пустыни, откуда было невозможно ни видеть, ни слышать происходящее... И вновь была полная иллюзия физического контакта. Я воспринимал и осмысливал его речь, наблюдал выразительную мимику, сам говорил и жестикулировал, ощущал покорную податливость песка при каждом шаге... Доведись мне не пережить, а услышать о таком, я бы стад утверждать, что это был бред, галлюцинация.

Мы вновь ходили с Эргом локоть к локтю, по замкнутой кривой. Та же холодная луна стояла в небе; так же неподвижен был воздух. Тишина. И на этот раз, во всяком случае поначалу, никаких особых эмоций.

Он сказал:

- Я пришел, потому что понял некоторые вещи и должен поделиться с вами моим знанием. Эрги - это черные цветы, которые вы повстречали на поляне у колодца... Не знаю, откуда они взялись. Думаю, из дальнего космоса, так как, исходя из моих уже довольно обширных сведений об этой планете, нахожу их чужеродным явлением; слишком много различий в химическом составе... А вообще-то никакие они не "цветы". Они... это... - Он характерным движением с досадой крепко провел ладонью по лицу, по голове... Надо ли уточнять, для кого был характерен этот жест. - Безнадежно искать определение! Через ряд умозаключений я пришел к выводу: "черные цветы" - не что иное, как случайно занесенные в данный мир (или кем-то когда-то заброшенные?) семена жизни...

- Древняя гипотеза, бог весть когда возникшая теория! - перебил я, загораясь, так как данная версия зарождения Жизни во Вселенной давно привлекала меня; я видел в ней обоснование возможности, даже неизбежности существования внеземных цивилизаций. - Скептики не сумели опровергнуть ее за тысячелетия, хотя, поверьте, старались изо всех сил... Впрочем, извините.

- Не за что извинять, - странно улыбнулся Эрг. - Здесь вы с ним солидарны... - В его голосе родилось отчуждение. - Однако применительно к себе должен заметить - для меня это не гипотеза. Я, например, слишком хорошо знаю, что "цветы" питаются энергией солнц - или других звезд, это все равно, - ибо к утру слабею... Уверен также: если мы... если они попали сюда не случайно, то цель поставленного (кем бы то ни было) эксперимента поглядеть, к чему приведет возникновение на планете условий для эволюционного развития "цветов" или резкого качественного скачка...

- Вы все время говорите в третьем лице - "они", "цветы"... - После короткого колебания я прямо спросил: - Хотите сказать, что сам вы нечто совсем другое?

- Так вы еще не поняли?! - Готов поклясться, не только мимика - весь его облик выражал недоумение. - Странно, вы, - и до сих пор не поняли... Конечно же, конечно, я не то, чем был. Благодаря искусству Виктора Горта! - И, прежде чем я успел что-либо сказать, печально, с горечью добавил: - Больше мне ничего не известно... как и полагается семени, брошенному в благодатную почву.

Не было во мне изумления, и я не стал его изображать.

Да и какой Художник не лелеет в душе уверенность, что его искусство не только воссоздает - творит жизнь! По крайней мере, в процессе творчества без такой уверенности нельзя - в противном случае чем питаться вдохновению?.. Иное дело, что слишком редко подтверждается правомерность дерзкого упования. Иной опять-таки вопрос - подчас ошеломляющая неожиданность формы, в которую воплощается твой труд... Хотя какая на первый взгляд может быть "неожиданность" в обыкновенном голографическом снимке - ведь ты сам выбираешь мгновение, достойное быть запечатленным, а значит, стать явлением искусства... И тем не менее она всегда присутствует, радостная или обескураживающая, досадно-горькая или вознесшаяся на уровень открытия. Не раз случалось: я смотрел на завершенное дело рук своих - и не верилось, что оно мое. А в тех редких случаях, когда сделанное нравилось по-настоящему, я ловил себя на... зависти к автору снимка! Честное слово, ничуть не кокетничаю. Друг мой, Писатель, чье имя слишком известно, чтобы походя его упоминать, признавался: перечитывает написанное - и не в силах до конца поверить, что писал он, а не кто-то другой; и происходит это по следующей причине: не в состоянии вспомнить, как рождались слова, почему были выбраны именно те, а не другие, и вообще - с чего все началось, и когда четко, казалось бы, определенная заранее закономерность описываемых событий вдруг распалась, уступив место логике художественного мышления... Конечно, наши ремесла - внешне - не схожи. Но по существу они родные братья. Ну, как говорится, понимающий поймет. Я же позволю себе один еще вопрос. Может ли понять жаворонок, отчего он не в силах удержать в себе рвущийся на рассвете из горла гимн солнцу? Способна ли объяснить собака, что заставляет ее выть на луну?.. Не надо иронических улыбок, пусть не коробит вас кажущаяся несопоставимость приведенных примеров. Если иметь в виду природу явления, то, право же, она едина для всех случаев. Я спросил:

- Почему именно вы? В альбоме было много снимков...

Эрг улыбнулся с нескрываемым восхищением и стал похож на астролетчика Бега Третьего больше, чем когда бы то ни было.

- Я ведь должен вас ненавидеть... Но, во-первых, я прежде всего Эрг и уж потом... А во-вторых, сдается мне, тот человек... он тоже не в силах заставить себя относиться к вам так, как, по его же мнению, вы заслуживаете... Знаете, отчего? Вы действительно Художник, Виктор Горт! Сейчас, например, уверены, что я на все способен... Давеча видели: вот-вот на вас бросятся - и бог знает, чем кончится... Однако тогда вы думали лишь о том, какой замечательный снимок может получиться, и сейчас тоже меньше всего вас заботит опасность - реальная или мнимая, дело не в том, вы-то, простите, ни- че-го еще толком не поняли, а непонимание для вас страшнее самого страшного...

- Может быть, мы хоть на короткое время отвлечемся от столь увлекательного занятия - изысканий в области происхождения моих чувств и мыслей? - с досадой прервал я его разглагольствования.

Эрг вновь рассмеялся, затем смутился и в результате опять поразительно стал похож на оригинал - на сей раз я сознательно опускаю кавычки, уверенный, что вам уже все ясно.

- Ладно, - сказал он, - перейду к главному. Я не смог бы причинить вам вред, даже если б очень захотел этого. - Одобрительно кивнул в ответ на мой, по правде говоря, мальчишеский, как я теперь понимаю, небрежный жест, спокойно продолжил: - Согласен, это еще не главное. Важнее - почему не смог бы... Так вот, вам удалось поймать мгновение, единственно тогда достойное того, чтобы его остановили. Вы схватили, по собственному вашему выражению, сердцевину явления. Затвор камеры сработал в тот момент, когда для стажера Бега Третьего не существовало ничего, кроме стремления спасти человека даже ценою собственной жизни... Бывают мгновения, когда люди поистине прекрасны, - и Бег переживал как раз такое мгновение. Вот и вся разгадка: я не способен на Зло.

- Выходит, все та же старая истина нашла еще одно подтверждение? Итак, Искусство - лишь там, где торжествует Добро?

- Выходит, так.

- Но вы-то почему... каким образом пришли к этой формуле? Бег Третий славный паренек, только вряд ли его занимают подобные материи.

- Почему же? Заблуждение делить людей на действующих и думающих. - В его лице родилось некое лукавство. - Хотя, насколько я осведомлен, подлинного Бега в свое время нешуточно мучила эта, как ему казалось, дилемма. Он был убежден, что сила, способность к четкому стремительному действию несовместимы с эмоциональным, а тем более углубленно осмысливаемым восприятием действительности; проще говоря - или Сила, или Интеллигентность... Он перестал терзаться подобными сомнениями, видимо, достигнув зрелости. А вообще-то... - Тон Эрга стал, на мой взгляд, излишне торжественным. - Я пришел к заключению, что мечты человеческие не могут быть чересчур смелыми. Люди обычно сами преувеличивают трудности на пути осуществления своих желаний, и, думается мне, в этом заключена мудрость иммунитет от неоправданно дерзких помыслов и бессмысленных поступков... Но человек может все! - заключил он с неожиданно страстной тоской, откровенной мучительной завистью, и, не стыжусь признаться, свирепая сила объединившихся родственных сил меня испугала... Попытайтесь представить обыкновенный голографический портрет, который непостижимо превратился в натурального человека и теперь голосом далеко не миролюбивым учит вас уму-разуму, причем ему невдомек, что он декларирует прописные истины... Мысль о том, что в словах Эрга нет ничего нового, вернула мне душевное равновесие. Носком ботинка я весело рванул шкуру пустыни, охватившей нас бесконечно просторным и вместе с тем удушливо-тесным кольцом. Гнусные клочья этой сыпучей дряни бесшумно взвились, медленно опали...

- Послушайте... как вас там - "Эрг" или "черный цветок"? Хотя все равно! Куда и, главное, зачем исчезли... вы все?

Вопрос, к большому моему удовлетворению, прозвучал требовательно, властно. Однако в тоне ответа была просто терпеливая грусть: к чему, мол, спрашивать о само собой разумеющемся, заставлять тратить силы на объяснения, без которых вполне можно обойтись? Он сказал:

- "Цветы" не исчезли - затаились только, стали невидимыми для человека... Это совсем просто. Трудно, а может и неосуществимо, другое, единственно важное: научиться жить по-настоящему... Разве жизнь - торопливо и жадно впитывать в течение всего дня жгучую энергию ради того, чтобы существовать?! А потом целую ночь ощущать, как она из тебя уходит, и каждый раз бояться, что до утра не хватит, что погибнешь... И так изо дня в день, из года в год, из века в век... Ради чего?!

Неизменно неподвижные зрачки дрогнули. Я мог поклясться, что они дрогнули и в них вспыхнули золотистые искры! Все мои мудреные построения относительно того, что я называл "Эргом", допущения, недавно почти перешедшие в уверенность, внезапно рухнули. Теперь я мог поклясться еще в одном: передо мною никакой не Эрг (или как там его называть?), а просто самоуверенный и нахальный парень Бег, которого я явно недооценил, оказался способным на искуснейшую мистификацию! В порыве гнева я протянул руку - схватить его за сильное плечо, облитое серебряной тканью комбинезона, тряхнуть как следует, разоблачить и, если сумею, задать ему хорошенькую трепку, чтоб неповадно было впредь голову мне морочить. И я схватил, и пальцы мои ощутили неподатливую упругость сжавшихся мышц...

- Нет, - улыбнулся он той же усталой грустной улыбкой, - не то, что вам почудилось... Но и не сон, не наваждение... - Встряхнулся, напомнив красивую большую собаку, поднявшуюся на задние лапы; золотистые искры исчезли, зрачки обрели всегдашнюю колющую неподвижность. - Ах, Виктор Горт, Художник и смелый, умный человек... Вы не можете, не хотите смириться с действительностью, признать очевидное только потому, что ваше призвание одухотворять сущее. Но поймите: хотя здесь исключительный случай, в принципе все - то же. Я - Эрг, Эрг, понимаете?! "Черный цветок", которому посчастливилось стать безраздельным обладателем живой души, созданной вашим искусством... - На мгновение его лицо исказилось. - Или - Эрг, на которого обрушилось страдание обрести душу?.. Знали бы вы, что творилось на поляне, когда "цветы" учуяли альбом с голографиями! А еще больше, когда там появились вы с вашей вечно мятущейся, беспредельно ранимой, такой могучей и одновременно уязвимой душой Художника, замкнутой и обнаженной, вместившей боль и счастье мира людей... Мы потянулись к вам и созданным вами произведениям с одинаковой жадностью, ибо не уловили никакой разницы между тем и другим.

- Вы понимали свои побуждения?

- Нет... - Он ответил очень тихо и опять был Эрг - всего- навсего "черный цветок", обретший облик стажера Космоуниверситета Бега Третьего. - Я даже не знаю, не помню, как это произошло, и почему именно я... именно мне достался астролетчик Бег, и почему ей досталась...

Внезапно Эрг замолчал, а я не обратил внимания на эту внезапность, целиком занятый, как мне тогда казалось, главным, и потому спросил не о том, о чем следовало. До сих пор не могу себе этого простить. Не оттого, что мог что-либо изменить, - стыдно мотивов, которые мною руководили; они же были ущемленное тщеславие и разочарованность. Я спросил:

- Сколько же всего "цветов"... ожило?

- Разве я не сказал? Нас двое...

- Выходит, только две мои работы оказались достойны того, чтобы их выбрали... формой существования?

- Конечно, - удивленно сказал Эрг. После раздумья добавил: - Вы побудили меня к размышлению. В самом деле, почему именно нам досталось это право? Надо полагать, среди "черных цветов" нет от природы равенства... Что тут результат эволюции или производное заложенной в "семена жизни" программы? Не понимаю... Притаились, сделались невидимы все "цветы", и я не сомневался, что мы боремся за качественно высшую ступень существования с одинаковой энергией...

До меня наконец дошло: мы говорим сейчас о разных вещах. Кто же второй? Эрг, помнится, произнес слово "она"... Или "ей"?

Я ощутил страшную тяжесть в ногах, они увязали в песке, как мухи в клейкой бумаге... Следом пришло понимание: не в песке дело, он остался таким, каким был всегда, а тяжесть - от мысли, от уверенности, что я должен, обязан куда-то спешить, но не могу... Неведомо было, куда и зачем, но я твердо знал: не успею - потеряю право на самоуважение. Бежать к кораблю, к людям, которых судьба или случайность сделала моими друзьями! Скорей - и к черту Эрга, пусть катятся к дьяволу сокровенные тайны искусства, великие загадки жизни, сама сущность бытия! Человек рожден, чтобы до конца стремиться к познанию истины, однако жить он может только так, как велит совесть. Ей же истина не нужна - в особенности так называемая абсолютная. Совести требуется лишь душевная гармония, но путь к ней лежит через тысячу битв... Я рванулся, пытаясь сбросить наваждение.

- Все уже кончилось, - мягко сказал Эрг. - Да и не было ничего особенного... Я ухожу.

На меня тревожно-внимательно смотрел Петр Вельд. Когда я открыл глаза, он весело, чуть задыхаясь, быстро заговорил:

- Сваляли дурака! Пираньи, понимаете?! Обыкновенные пираньи, только сухопутные... Сено набросилось на козу, а я, старый болван, воображал...

- Вы бредите, Вельд. - Туман в голове еще не рассеялся. - С чего это вы так возбуждены? Он сказал уже спокойно:

- Что с вами стряслось?

...Настоящий кристалл - первый и последний, наговоренный мною. Сейчас, когда приведено в систему записанное Бегом Третьим, я отчетливо понимаю, что так лучше: в его записях больше непосредственности, а последняя бывает иной раз куда выразительнее рассказа, который ведет человек, склонный к холодному анализу, рассудительности, критическому осмыслению событий... Пусть поэтому Бег договорит сам. Но о побоище, имевшем место возле нашего кораблика, беспомощно лежавшего в песках планеты двух солнц, он настоятельно просил рассказать меня. Странная просьба, не правда ли? Ведь я единственный из всей компании не был очевидцем. Бег утверждал, что неверно думать, будто рассказ очевидца всегда наиболее достоверен. Когда человек переживает необычное, тем более страшное, он редко находит в себе силы оставаться объективным и, следовательно, лаконичным, невольно нагромождает одна на другую сотни деталей, представляющихся ему самыми важными. Вот эта сопряжена с чудовищной близостью к гибели его самого, та ярко живописует чудесное избавление... И так далее. Изложение получается больше похожим на сопровождаемое всхлипываниями повествование впечатлительного ребенка, чем на строгий сухой отчет, каковым полагается быть записи в корабельном журнале.

Все это мой подчеркнутый недоброжелатель - и дважды спаситель обстоятельно изложил мне в обоснование вынужденной просьбы, с привычным уже вежливым холодком присовокупив:

- К тому же вы Художник, Виктор Горт. У вас лучше получится. - И, не выдержав, отвел глаза. Тут же испытующе вновь на меня уставился. Мне стоило немалых усилий остаться невозмутимым. Дело в том, что мы оба понимали: совсем иные причины заставляют его уклониться от роли летописца в данном случае. Славный все-таки юноша. Он ошибся в оценке человека, так как хотел хорошо о нем думать, - и теперь стыдился этого! Но астролетчик Бег Третий не умел притворяться, и наградой за мою сдержанность стала непроизвольно осветившая его лицо улыбка - впервые с той минуты, как между нами встала Мтвариса, адресованная вашему покорному слуге.

...Первым из ракеты выскочил Тингли Челл. Тотчас последовал его полный отвращения и ярости крик. И ярость, отвращение были оправданны.

Лопоухие зеленоглазые кролики, бежавшие от громоздких существ, которые вызвали в нас такое омерзение своей жадной торопливостью, - эти загнанные зверюшки сгрудились в освещенном пространстве с видом несчастных безобидных тварей, обреченных на жесточайшее уничтожение. Они обратили круглые умоляющие глаза к иллюминаторам, будто видели в людях последнюю надежду на спасение... Кстати, позднее, когда я спокойно вспоминал происшедшее в ту ночь, возникло много вопросов, ранее в голову не приходивших. Главным для меня, пожалуй, было: неужели природа вложила в "пираний" столь изощренную хитрость и коварство, такую невероятную способность сориентироваться в неожиданно сложившихся обстоятельствах (мы были первыми людьми на этой планете) и в полной мере их использовать?.. Так я и не нашел ответа.

...Когда расстояние между "преследующими" и "преследуемыми" сократилось до полутора-двух десятков метров, "кролики" все разом обернулись к наступающим на них тварям. Те сначала замерли, потом опять двинулись вперед. Нам - всем, кроме Бега, - движения показались вкрадчиво-хищными; он же сравнил их с движениями собаки, которая покорно тащится на властный зов хозяина - зная, что ее ждет наказание, но не смея ослушаться. Да, мы, несомненно, встретились с разновидностью гипноза. Однако, повторяю, ни я, ни остальные не проникли в суть странного явления.

Тингли выбросила из корабля уверенность: сейчас коричневые звери бросятся на "кроликов", и станут давить их широкими мягкими лапами, и топтать, и мять, и брызнет гранатовый сок из пушистых маленьких тел, и померкнут доверчивые изумрудные глаза, и голубая шерстка утонет в рваных ранах каждая в половину нежного бока зверюшки... Здесь факты вынуждают меня оспорить утверждение Бега о якобы неминуемых в рассказе очевидца издержках. Челл, еще не остывший от схватки, в которой вел себя поистине храбро, сумел очень достоверно ее описать. Его повествование было лаконично, эмоционально, образно... Право же, не исключено, что из него мог получиться писатель.

Он закричал от гнева и изумления, убедившись внезапно, что все происходит противоположно тому, как мы ожидали. Это "кролики" нежданно кинулись на медлительных гигантов - словно крысы на выбросившихся на берег китов - и бешено заработали острыми зубами. Так натуральные кролики крошат морковь и капусту. А здесь было мясо, и в нем много алой горячей крови... Самое жуткое: впоследствии мы не обнаружили на костях, которые поспешили убрать подальше от глаз женщины, ни кусочка мяса, ни лоскутка кожи; хищники были так тошнотворно прожорливы и мерзко проворны, что самой малой малости не упустили, издыхая, жрать продолжали.

Практикант бил "пираний" туристическим топориком по головам, стараясь попасть между ушами - он быстро сообразил, что торчащая там острая шишка их ахиллесова пята. Отвратительные в жадной торопливости своей, твари падали, опрокидываясь навзничь, долго еще щелкали частыми зубами. Те, кого не настигла пока карающая десница мстителя, неутомимо рвали несчастных увальней, а они лишь негромко тяжело вздыхали - будто коров доят... Хватит об этих тварях. Они друг друга стоили.

Я люблю людей, но отнюдь не стремлюсь просвещать их на сей счет. (Несомненно, это глупое свойство характера во многом предопределило исход наших с Мтварисой отношений, однако не о том речь.) Вместе с тем я подлинно счастлив, когда вижу, что люди достойны любви.

Следом за Тингли снаружи очутилась тихая, робкая, кило беспомощная Кора Ирви. Она спешила заслонить собой Практиканта, на которого, по ее словам, "ринулись два ужасных чудовища, чтобы растерзать в клочья"... К счастью, Петр Вельд и Бег Третий успели раньше.

Изрядно поредевшие в результате неистового Челлова вмешательства ряды маленьких разбойников ретировались с поля битвы. Покинули его и оставшиеся в живых жертвы... Остается дорисовать картину.

Начисто обглоданные скелеты на красном - ненамного, пожалуй, краснее обычного - песке. Ставший привычным негромкий металлический хруст его под ногами, когда мы торопливо уничтожали следы резни Бесстрашный воин Тингли Челл, с гордостью, смягченной юмором, повествующий о перипетиях сражения, в то время как Кора перевязывает ему царапину на плече... И мечущийся в самой тяжкой из мужских скорбей - скорби непоправимо оскорбленной гордости, попранного самолюбия, безысходного стыда Сол Рустинг: парализованный первым ужасом, он так и не сумел заставить себя выйти из корабля.

Астропилот Бег Третий, у которого были твердые нравственные принципы, подошел к Тингли Челлу, протянул руку, четко произнес:

- Вы достойно вели себя. Я рад, что ошибся в вас. Сначала недоверчиво, затем с просветленным лицом Практикант ответил на рукопожатие. Кора Ирви едва не прослезилась от умиления. Совсем сник, стал похож на бесформенное пятно, удручающе жалкое на фоне Челлова возвышения, маленький чиновник Сол. Я, по правде говоря, несколько растерялся. А "космический мусорщик" поглядел- поглядел на трогательную мизансцену, неторопливо сказал:

- Не следовало, между прочим, вмешиваться в чужие дела... Планета неисследованная, мы в ее экологии, что называется, ни бум- бум, да и вообще Космический устав категорически предостерегает...

- Как бы чего не вышло?! - воскликнул уязвленный в самое сердце Тингли. Кора, конечно, вступилась:

- Ну зачем вы так, Петр Вельд! Посмотрите, какая ужасная рана...

- Я уже смотрел, дорогая Кора, - невозмутимо ответил тот. - Эти чертовы обрубки, что так хорошо горят, имеют весьма отдаленное сходство с настоящими кактусами, только колючки у них, пожалуй, одинаково длинные и острые...

- Все равно они могли его растерзать!

- Так или иначе - Тингли Челл не испугался опасности, - счел своим долгом вмешаться Бег; он хотел быть последовательным. - Никто заранее не знал меру риска.

- Не было никакого риска, - так же спокойно возразил Петр Вельд. - Я тебе уже говорил, что неоднократно и на разных мирах убеждался на собственном опыте: животное всегда старается сделать так, чтобы его путь не пересекся с путем человека, и нападает, только защищаясь, а защищается лишь в том случае, если не может убежать... Ну и еще спасая детеныша. Не думаю, чтобы все это могло нам польстить.

Я увидел лицо Тингли Челла и в который раз пожалел, что со мной нет моей камеры...

Кристалл шестой. УТОЛИТЬ ЖАЖДУ

Давным-давно (хотя Вельд, усмехнувшись, сказал, что восемь и даже десять лет назад - это не "давным-давно") я мучился, выбирая, кем стать - творцом или исполнителем... Надо заметить, что уйма воды утекла с тех времен, когда последнему понятию был присущ некий явно обидный оттенок. Я имею в виду недвусмысленный намек на само собой подразумевающуюся подчиненность Исполнителя Творцу: первый, мол, призван реализовать идею второго, и чем меньше он будет при этом думать, проявлять самостоятельности, тем лучше для дела. Чепуха, согласитесь, получалась! Выходило, к примеру, что если конструктор космокорабля - "творец", то астропилоту, который этот корабль поведет, остается лишь роль "исполнителя"... Но кем в таком случае может быть тот же конструктор в сопоставлении с ученым - специалистом в области межзвездных сообщений? А сам ученый, коль скоро все его теоретические построения держатся на незыблемых законах природы, - не является ли он исполнителем тоже идей, заложенных в мирозданья, или, как говорили древние, "божьей воли"?.. Словом, оба вида деятельности привлекали меня в равной мере, так как сущность была одна - Созидание, а разница, на мой взгляд, сводилась к степени преобладания теории над практикой или наоборот. Что именно я выбрал - известно. Однако была пора, когда чаша весов склонялась в пользу "творца", и, опережая будущее, я мечтал о великих изобретениях. Более других (а их, поверьте, было предостаточно) манила идея создать прибор "индикатор личных достоинств человека"... Каково, а? Подносишь этакий "дозиметр человечности" к любому - и сразу видно, с кем имеешь дело, чего стоит индивидуум... Скажу всю правду: начать я собирался с себя, потому что юность больше всего боится не опасности извне, не смерти (о ней она вообще не думает), а угрозы возможного несоответствия представлений о себе тому, чем ты можешь оказаться в действительности. Попросту говоря, нормальный молодой человек готов скорее умереть, чем опозориться - в самом широком понимании слова. Впрочем, теперь я думаю, что человек в любом возрасте должен сохранять верность этому кредо. Пусть вероятный слушатель этих кристаллов простит мне изложенные выше трюизмы. Дело в следующем. Дальнейший ход событий на планете двух солнц подтвердил, что люди останутся людьми, сколько бы тысячелетий ни вместилось в историю человечества. Они будут вечно стремиться к совершенству - и никогда его не достигать. И, как в незапамятные времена, в непредставимом грядущем Красота по-прежнему будет соседствовать с Уродством, Высокое с Низким, Великое с Жалким... Меняются в сторону повышения строгости оценок - критерии, но единообразия не будет никогда. И никогда никто не изобретет прибор, о котором я мечтал подростком. Одна жизнь определяет подлинную цену человеческой личности, выясняя, кто есть кто. Наверное, в первую очередь по этой причине автоматы никогда не смогут до конца заменить человека. Они будут в тысячи, миллионы раз быстрее считать, варьировать, мыслить, несравнимо эффективнее действовать. Но они всегда будут беспомощны там, где решение и, следовательно, исход дела предопределяются нравственным началом... А теперь я вернусь к нашему приключению. Финал его близок.

Мы шли долго, и вокруг была все та же ржавая пустыня. На горизонте бестолково толпились пологие холмы; мы достигли их, оставили за собой, и открылся новый горизонт, где тоже были холмы, и больше никаких следов "пираний" или коричневых увальней... "Мы" - Петр Вельд, Виктор Горт и я. Тингли остался в ракете. Во- первых, утром он казался совершенно разбитым после вчерашнего бурного вмешательства в "чужие дела", как выразился Вельд; кстати, полностью разделяя его позицию, согласующуюся с требованиями Космического устава, я оставался при своем мнении: как бы там ни было, Практикант показал себя смелым парнем. Из последнего вытекало "во-вторых" в случае чего он мог защитить Кору Ирви и несчастного слабака Рустинга. Мне было жаль этого великого мученика - по-своему именно великого, ибо я еще не встречал человека, столь порабощенного страхом. Кроме того, хотя он так и не посмел выйти из корабля, я почему-то не сомневался: ради Коры он способен на подвиг... Настало время - моя уверенность подтвердилась. И пусть то было трагическое подтверждение, я все же обрадовался ему.

Мы достигли места, где в первый раз наткнулись на "черные цветы", столь непостижимо затем исчезнувшие. Впрочем, голограф успел объяснить нам, что в действительности они не исчезали, просто сделались невидимы.

Теперь мы опять увидели их.

Они возникали словно бы из ничего. Вот один... второй... третий... "Цветы", казалось, смотрят на нас - молчаливо, жадно, с ожиданием. Они были такие же черные, с изумрудной сердцевиной, от которой шли радиальные агатовые лепестки - крылья чудовищной стрекозы или распластанные щупальца невиданной морской звезды.

Я недосчитался двух.

Мы спустились к воде, и вдруг я оказался далеко-далеко среди пустыни рядом с Мтварисой.

И вновь я не мог коснуться ее руки, и мы шли вместе, но в этот раз песок не скрипел под ногами - я хочу сказать, что песок не скрипел под моими ботинками, ведь она, как всегда, как прежде, полулетела, и на ней было то же белое, на мой взгляд, никчемное, глупое такое среди этой поганой ржавчины, легкое платье. Я спросил:

- Что, Мтвариса, так и должно быть?

- Наверное... А может, иначе я не умею. Тогда я еще спросил:

- Ты его любишь?

- Нет, - сказала она, - наверное, иначе я не могу. Это назойливое повторение одних и тех же слов было невыносимее заключенного в них смысла.

- Но почему? - почти злобно спросил я, - Если не любишь, то - зачем?! Он что - больше меня?

Мтвариса улыбнулась. В этой улыбке была жалкость. Я не оговорился жалкость, а не жалость. Ее глаза сделались такими... ну, такими, как бывали раньше, и она сказала (я знаю, она честно сказала):

- Я не знаю, что больше, что меньше... Понимаешь, я его просто люблю, да, конечно, я неправду только что сказала, а на самом деле - люблю. Честное слово, я в этом не виновата! Ну что мне делать? Он сложен, с ним трудно, порой плохо, я, конечно, никогда его не пойму - а женщина так не может, - и все-таки мне некуда деться... Прости, Бег. Я почему-то уверена: ты справишься с этим, и все будет хорошо. Ты - Бег Третий, а "три" счастливое число... Вам будет трудно здесь, но вы справитесь. Прощай, Бег!

Виктор Горт тронул меня за плечо, сочувственно тихо спросил:

- У вас... то же было?

Я оттолкнул его руку.

Потом началась буря, и "космический мусорщик" прокричал сквозь обрушившиеся на нас вой, визг, рев:

- Я же... говорил, что... это тихая, смирная, покладистая... планета!..

За трое суток мы не менее десятка раз предпринимали попытки отправиться в обратный путь, однако бешеный ветер, взявший в сообщники этот проклятый песок, загонял нас назад, в колодец, на дне которого лежал жалкий слой воды. Ураган оборвался внезапно - будто захлопнулась наконец гигантская дверь. Впервые за все время хлынул дождь, настоящий тропический ливень. С полным баком мы пошли к ракете, увязая в ненавистной дряни, которая была совершенно сухой: пустыня выпила дождь до капли.

Мы были готовы к самому худшему, но то, что нашли в лагере, оказалось еще хуже.

Запрокинув голову, бессильно лежала в кресле Кора Ирви: бесконечная усталость в прекрасном лице, серебряная прядь волос, отсутствующий взгляд и - самое страшное! - тихая, прощающая, мудрая улыбка. Рядом на полу сидел ощетинившийся и одновременно раздавленный Сол Рустинг; его лицо было разбито. А в дальнем углу - Тингли Челл, уставившийся, когда мы вошли, безумными глазами, вскочивший было навстречу и молча вновь опустившийся на свое место.

Я бил его не так, чтобы убить, однако было мгновение, когда руки сами схватили его за ноги, чтобы тело Практиканта описало дугу, чтобы эта многодумная голова ударилась о переборку - и хрустнул, лопаясь, череп, и брызнул мозг, который способен был смириться со случившимся... Думаю, Петр Вельд не сумел бы остановить меня. Но Ирви удалось чуть-чуть приподнять руку - и я замер, разжал пальцы, и Тингли мешком свалился, а затем выпрыгнул из кораблика, как тогда, отважно бросаясь наружу, торопясь совершить свой никчемный подвиг.

"Космический мусорщик" склонился над Корой, почтительно взял ее покорную руку, но коснулся губами седой пряди волос.

- Вам не следовало этого делать, Кора Ирви. Она прошептала с той же тихой улыбкой - словно прощения просила:

- Он так был похож...

Никому из нас, ходивших в этот последний поход за водой, не понадобилось объяснений, когда мы вернулись, - уходя, знали, что оставляем друзей в критическом положении, а вернуться смогли только на четвертые сутки... И Кора была без сил, Тингли Челл - бодр и свеж, Рустинг избит.

Она отдавала воду этому мерзавцу, и он ее пил, а когда Рустинг хотел помешать, разбил ему лицо.

Кора Ирви умерла под утро. Я убежден: она не от жажды умерла, не так уж непоправимо поздно мы принесли воду... Ей нечем стало жить.