Мне сделалось зло и весело. Я с удовольствием рванул носком ботинка ржавую сыпучую шкуру пустыни, охватившей нас бесконечно просторным, но удушливо тесным кольцом. Лeтучe-гнусной ржавчиной взвились вверх клочья этой шкуры, чтобы медленно и бесшумно вновь успокоиться на поверхности.

- Слушайте... Эрг! -сказал я требовательно.--Куда и почему исчезли черные цветы?

Он посмотрел мне в глаза терпеливо и с едва уловимой грустью. Такая грусть имеет своим происхождением не жалость-все равно о ком, о больном ребенке или о собственном недостижимом и давно желанном. Скорее досада и некоторая усталость были в этой грусти. Ну, словно человек хотел сказать: зачем спрашивать об известном и заставлять тратить силы на ответ, без которого можно обойтись? Но Эрг ответил:

- Мы... цветы не исчезали. Они затаились. Они были невидимы, ибо в них пробудилась жажда жизни... .Не той, какой они жили до сих пор. Разве это жизнь- в течение дня жадно впитывать в себя жгучую и неукротимую энергию двух бесконечно ярких солнц, чтобы потом равнодушно и обреченно отдавать их мертвенной холодности ночи?! И так-изо дня в день, из года в год, из века в век...

Неподвижные зрачки Эрга дрогнули. Я мог бы поклясться, что они дрогнули и в них вспыхнули золотые искорки! Я мог бы также поклясться, что передо мною сейчас никакой ни Эрг-или как там его следует называть на самом деле, что астролетчик Ронг морочит меня безгранично искусной мистификацией. И я протянул руку схватить его за плечо, облитое серебряной тканью комбинезона. И я схватил. Пальцы мои с острой явственностью ощутили неподатливую упругость сжавшихся мышц... И снова Эрг улыбнулся той самой грустной и усталой улыбкой.

- Сон,-коротко сказал он.-Или, если хотите, наваждение...

Он встряхнулся, как большая красивая серебряная собака, вставшая на зад-лие лапы. Исчезли золотистые искорки, и зрачки обрели прежнюю колющую неподвижность.

- Дин Горт, Художник и вместе с тем умный и смелый человек... Вы не можете смириться с действительностью, потому что ваше призвание одухотворять сущее. Здесь же-трудный случай. Вам необходимо понять: я-Эрг. Эрг, понимаете ли, вы?! Черный цветок, которому посчастливилось стать безраздельным обладателем живой души, созданной вашим искусством... Или-Эрг, на кого обрушилось великое страдание обрести эту душу?.. Да знаете ли вы, что творилось на нашей поляне, когда цветы учуяли альбом с голографиями? И когда среди цветов оказались вы-с вашей вечно мятущейся, беспредельно ранимой, такой замкнутой и обнаженной душой, душой Художника, вместившей в себя боль и счастье человеческого мира?! Мы потянулись к вам к человеку и созданным им произведениям, потому что не видели и не могли увидеть разницы между вами...

- Вы понимали свои побуждения?-спросил я.

- Нет,-отрешенно покачал головой Эрг (и это опять был только Эрг, черный цветок, обретший облик стажера Космоуниверситета Ронга Третьего).-Нет. Я даже не знаю, как все произошло. И почему именно я.. именно мне достался Ронг... И почему именно ей...

Внезапно он замолчал. Не будь я так поглощен главным, я бы о многом спросил его. Но во мне говорила гордость Художника, и эта гордость переходила в ущемленное тщеславие:

- Выходит, только две... всего две мои работы оказались достойны того, чтобы вы... чтобы черные цветы выбрали их как формулу существования?..

Эрг невозмутимо сказал:

- Конечно.

Ненадолго задумался, добавил:

- Вы заставили меня размышлять. Почему все-таки именно нам досталось это право?.. Видимо, среди цветов нет равенства... Что это: результат эволюции или производное заложенной в "семена жизни" программы?

Не понимаю... Ведь ясно: притаились, стали невидимы все цветы; в нас проснулась жажда жизни, и все боролись за жизнь с одинаковой энергией...

...Внезапно я ощутил огромную тяжесть в ногах. Они увязали в песке, как мухи в клейкой бумаге. Что-то тревожило меня. Куда-то мне необходимо было спешить, бежать. Я не знал, куда и зачем, но знал, что если не успею, то потеряю право жить дальше и смотреть людям в глаза, кто бы они ни были... Потом яростный крик бритвою полоснул по туго натянутому черному крепу чужой ночи.

Я вырвался из наваждения. Теперь-бежать к кораблю и черт с ним, с Эргом, пусть катятся к дьяволу все сокровенные таинства искусства, великие загадки жизни и сама сокровенная сущность бытия. Человек рожден, чтобы вечно стремиться к познанию истины. Но жить он может только так, как велит ему совесть. Совести же не нужна истина, в особенности так называемая абсолютная. Совести требуется только душевная гармония, а добиться ее-значит пройти через тысячу битв.

- Все уже кончилось,-мягко произнес Эрг.- Я ухожу.

...Я пришел в себя и встретил тревожно-внимательный взгляд Сона Вельда. На его жестокой щеке алел узкий зигзаг подсыхавшей крови.

- Сваляли дурака!-весело сказал он, слегка еще задыхаясь.-. Пираньи, понимаете? Оказывается, это обыкновенные проклятые пираньи! Только сухопутные... И как я, старый дурак, не сообразил?! Вы понимаете, Горт?! Сено набросилось на козу! А я-то думал...

Его узкие серые глаза были вдвое больше обычного. Руки суетливо скользили по спинке кресла.

- Вы бредите, Вельд.

Он замер на секунду или три и сказал обычным ровным голосом:

- Что это с вами стряслось? Или - лучше слушайте... Этот кристалл-первый и последний, наговоренный мною. Сейчас, когда можно привести в систему записанное Ронгом Третьим, я особенно отчетливо понимаю, что так-лучше. Пусть уж он сам договорит до конца. Только вот о побоище, состоявшемся возле нашего кораблика, беспомощно лежащего в песках планеты двух солнц, Ронг попросил рассказать все-таки меня.

- Вы ведь Художник, Дин Горт,-сказал он с уже привычным мне вежливым холодком в голосе.-У вас лучше получится.

Я не стал спорить. Принято считать, что рассказ очевидца - самый достоверный, образный и стройный. Насчет последнего я не согласен. Когда человек сам пережил нечто необычное, а может и страшное,-oн редко находит в себе силы оставаться объективным и, следовательно, лаконичным. Он невольно нагромождает одна на другую сотни деталей, которые видятся ему самыми важными. Вот эта сопряжена с чудовищной близостью его, рассказчика, к гибели, а та-необычайно ярко живописует о чудесном избавлении... Рассказ получается больше похожим на сопровождаемое всхлипываниями повествование обиженного ребенка, чем на сухой и строгий отчет из корабельного кристалложурнала.

Итак, первым выскочил из ракеты Тинглн Челл.

Почти сейчас же последовал его крик, полный отвращения и бешеной ярости. И ярость эта была вполне понятной.

Лопоухие зеленоглазые кролики, бежавшие от неуклюжих громоздких существ, -поразивших нас своей отталкивающей жадной торопливостью, сгрудились в освещенном круге с видом обреченных на полное и жесточайшее уничтожение безобидных тварей. Они обратили круглые застывшие глаза к иллюминаторам и словно ждали от людей помощи. Медлительными неуклюжими скачками неотвратимо приближались рослые животные, которых Ронг так образно сравнил со свиньями, торопящимися сожрать еще несуществующие помои Из пустых корыт.

Наконец расстояние между стаями сократилось до десятка метров - и тогда "кролики" вдруг разом обернулись к преследователям. В первое мгновенье те замерли. Потом начали медленно и так же неотступно продвигаться вперед. Это были уже не прыжки - мягкая вкрадчивая поступь. Так, нехотя и рабски покорно, приближается к хозяину собака, ждущая неотвратимого наказания.

Тингли Челла выбросила из кораблика уверенность, что сейчас коричневые звери бросятся на "кроликов" и будут топтать их, давить мягкими широкими лапами, и брызнет гранатовый сок из маленьких пушистых тел, и померкнут изумрудные доверчивые глаза, минуту назад с упованием глядевшие в освещенные иллюминаторы, и мягкая голубая шерсть утонет в рваных широких ранах, каждая из которых-в половину пушистого бока зверюшки.

Он закричал, когда "кролики" бросились на медлительных коричневых зверей, словно крысы на умирающего кита, и заработали мелкими острыми зубами. Так подлинные кролики крошат челюстями морковь и капусту. Но здесь было живое мясо. Его было очень много, и в нем оказалось очень много горячей алой крови.

Самое страшное было в том, что ни одного, самого крошечного, клочка мяса мы не нашли потом в ржавом песке красной пустыни. Не менее страшным оказалось другое: "кроликов" было, пожалуй, меньше, чем жертв. Просто они оказались так тошнотворно проворны и прожорливы, что у них ни одной крохи даром, как говорится, не пропало.

Теперь главное.

Тингли, как уже известно, выпрыгнул первым и сразу бросился в самую гущу. Борьбы, собственно, не было. "Кролики" рвали несчастных коричневых увальней в полном молчании, а те время от времени тяжело и негромко вздыхали-будто коров доят. Вот и все их сопротивление.

Тингли бил "кроликов" рукояткой ультразвукового пистолета по головам, между ушей; он быстро обнаружил, что торчащая там острая шишка "ахиллесова пята" хищников. От удара они падали навзничь, продолжая мелко и быстро щелкать частыми, как ресницы, зубами, но нападать больше не пытались, хотя, как видите, и не подыхали.

...Довольно об этих тварях-и о тех, кто пожирал, и о тех, кого пожирали. Право, они стоили друг друга. Теперь-о людях.

Я люблю людей, хотя стараюсь, чтобы они поменьще об этом знали. Может быть, последнее сыграло свою роль и во всей нашей короткой, прекрасной и печальной истории с Селью.

Хватит, впрочем, и об этом тоже.

Вслед за Тингли Челлом выпрыгнула из ракеты милая и беспомощная. Кора Ирви-как раз в то мгновение, когда две "пираньи" (Вельд их точно, как всегда, назвал) нацелились на практиканта. Она попыталась заслонить собою Тингли, но тут подоспели Ронг и "космический мусорщик"...

Ультразвуковой пистолет, невесть каким чудом оказавшийся в руках Челла, так ни разу и не выстрелил: практикант использовал его лишь в качестве короткой дубинки или кастета.

Вот, пожалуй, и все.

Остатки пираний бежали, а от коричневых увальней остались только дочиста обглоданные скелеты. И красный, немного краснее обычного, песок под ногами. И тот же металлический тихий хруст, когда мы ходили убирать скелеты "телят" и легкие, но даже в смерти своей злобные тушки "пираний" подальше от глаз Коры Ирви. И-мечущийся в самой тяжкой из скорбей - скорби неисправимо оскорбленного самолюбия и безысходного стыда - Рустинг, так и не сумевший, поcлe первого ужаса, выйти из ракеты. И - Тингли Челл, с гордостью, но не без юмора позволявший трепетно-сосредоточенной Коре Ирви перевязывать его ободранное зубами "пираньи" плечо. И Вельд, сказавший по обыкновению ясно, громко и нелицеприятно:

- Ты, оказывается, человек, Тингли...

А мгновенную мою "потерю сознания" он квалифицировал так же просто:

- Не печалься, Горт. Ты ведь-Художник,

Больше я Эрга не видел,

КРИСТАЛЛ ШЕСТОЙ. ХЛЕВ НАСУЩНЫЙ

Мы шли долго, и кругом была все та же ржавая пустыня. Где-то на горизонте толпились холмы. Мы перешли через них. А там, дальше, опять открылся горизонт, были тоже холмы, и больше не было следов ни коричневых увальней, ни "пираний".

Мы - это были Дин Горт, Сон Вельд и я. Мы вновь шли за водой. В ракете остались Кора Ирви, Тингли Челл,-поскольку его ободрали "пираньи",-и Рустинг, этот по-своему великий мученик, боявшийся всего на свете и в то же время готовый ради Коры Ирви на подвиг, - хотя он так и не успел тогда выскочить из корабля.

Мы шли. Сон Вельд сказал, как всегда спокойно и медленно, как всегда ровно:

- Кажется, я ошибся. Кажется, здесь все же бывают бури.

Мы пришли к поляне, где когда-то были черные цветы (они в самом деле там были, только, как мне сказал Дин Горт, теперь-невидимые).

Но я увидел их.

Один из них... а потом и второй, и третий... Они словно смотрели на нас и были все такие же черные с изумрудной сердцевиной в радиальных черных лепестках, и казалось, что эти зеленые глаза смотрят на нас - смотрят жадно, тихо и с ожиданием.

Я не досчитался двух "цветков".

Пришла Сель. И опять я не мог коснуться ее руки.

И опять мы шли. Только на этот раз песок не скрипел под ботинками. А она, как всегда, полулетела и было на ней то же глупое, на мой взгляд, белое платье, совсем никчемное здесь, среди этой поганой ржавчины.

Я спросил:

- Что, Сель, так и нужно?

Она сказала:

- Наверно... Просто я иначе не умеЮ.

Тогда я сказал еще:

- Ты его любишь?

Сель сказала:

- Нет... Просто иначе не могу.

- Но почему?-почти злобно спросил я.-Если не любишь, то-зачем? Он что-больше меня?

Сель улыбнулась, и в этой улыбке была жалкость.

И не оговорился: не жалoсть, а жалкость.

У Сели стали те же милые, смешные глаза, как тогда, когда мы с ней просто ходили, и она сказала (я знаю, что она очень честно сказала);

- Я не знаю, что больше, что меньше... Ты понимаешь, Ропг, я просто его люблю... И, честное слово, я в этом не виновата. Ты понимаешь, Ронг: ты и молод, ты и чист, и красив, и глуп-настолько, насколько это может мне нравиться... Но что мне делать? Он сложен и, наверно, я никогда его не пойму. Но мне некуда деться... Ты ведь Ронг Третий!.. А Третий-счастливое число... Видишь ли, Ропг, я почему-то уверена, что ты с этим справишься... Вам будет трудно здесь, но ты справишься! Прощай, Ронг!

Дин Горт тронул меня за плечо и спросил-тихо и, может быть, даже сочувственно:

- У вас... то же?

Потом началась буря.

Сон Вельд сказал:

- Вот видите, я же говорил, что это, кажется, тихая планета.

Мы спрятались на дне того колодца, откуда носили воду; Там было почти сухо. Мы сидели и молчали. Мы просидели так трое суток. Иногда Сон Вельд набирал в ладони воду.

Мы ее пили.

Потом буря прошла, а в колодце собралась вода.

Дин Горт рассмеялся:

- Теперь-пора домой.

Мы наполнили бак. Сначала поднялся Дин Горт. Он поочередно подал нам руку.

Мы шли, увязая в песке, и эта красная гадость опять противно, металлически скрипела у нас под ногами.

Мы пришли к кораблю.

Кора Ирви лежала, и трудно было понять, что больше в ней улыбается запекшиеся губы или седая прядь в черных волосах. Рустинг сидел в углу, ощетинившись, и у него было разбито лицо; А Тингли выпрыгнул нам навстречу и крикнул бодро и громко:

- Вы принесли воду?

По-моему, Сон Вельд поступил жестоко: он очень четко и точно ударил его кулаком по пояснице. Тингли опрокинулся навзничь, но вскочил быстро: Почему?!

Вельд не ответил. Он поднялся в корабль, подошел к Ирви и тихо поцеловал ее седую прядь:

- Не нужно было...

- Он был очень похож...

А потом вошел я. Я бил Тингли не так, чтобы его убить. И все-таки была секунда, когда мои руки схватили его за ноги, чтобы разбить эту проклятую многоопытную и многострадальную голову о нереСоржу ракеты. Тогда Кора Ирви смогла чуть-чуть припoднять руку, И я остановился.

Все было предельно ясно. Воды не оставалось, потому что какой-то из этих несчастных коричневых увальней в предсмертной судороге опрокинул наш последний бак.

Кора отдавала воду Тингли, и этот подлец пил ее.

А когда Рустинг попытался вмешаться-он же любил Ирви,-Тингли, этот здоровяк, прошедший огонь и воду, посмевший попытаться раскрыть мне душу и метавшийся в поисках своей "музы", - он все же пил эту воду. И чтобы пить ее, он разбил Рустинту лицо.

Кора умерла утром. Я думаю: не от жажды. Мы ведь отдали ей всю воду, которую принесли, и поили ее осторожно, как полагается в таких случаях. Я думаю, что ей просто нечем уже было жить.

Тингли сошел с ума. Но прежде, чем сойти с ума, он вдребезги разбил наш жалкий передатчик и-побежал... По правде говоря, мне хотелось стрелять ему вслед. Но Сон Вельд вырвал у меня пистолет и разрядил его в чужое небо-прямо в эти два проклятые солнца. Потом швырнул его наземь, как, должно быть, в далеком прошлом дуэлянты отшвыривали разряженные пистолеты.

А оказалось так, что этот последний разряд ультразвука рассказал о нас кораблю, который уже трое суток, каким-то чудом нащупав наш радио-буй, вращался вокруг ржавой чужой планеты.

Однако это было потом. А ночь нам выдалась тяжелая.