Лепестки дрожали истерической дрожью. Совсем нечем стало дышать. Однако никакого запаха я не различал-только сделавшийся уже привычным запах нагретого песка сухо щекотал ноздри. "Ромашки" не издавали ровно никакого аромата. Это я понял со всей определенностью, прежде чем окончательно налившиеcя кровью солнца сорвались с белого неба и вонзились мне в зрачки... Все-таки, теряя сознание, я успел извернуться и упасть ничком в сторону, противоположную черным цветам, едва не ударившись лицом в легкие ботинки Горта.

Наверно, мы с годографом очнулись одновременно. Его тонкое осунувшееся лицо было мокрым, я почувствовал, как быстро испаряется влага с моего лица, кожу стягивало. Песок вокруг был сухим, он впитывал воду, как губка.

Над нами растерянно стоял Тингли. Пошатываясь, я поднялся нa ноги, взял у него бидон. Вода плескалась на самом дне.

Нещадно дышало зноем небо. Мы постояли-всего в нескольких метрах от изумрудно-черной полянки, как трое моряков, вырвавшихся из водоворота и еще не верящих в спасение.

Цветы продолжали волноваться.

Горт неуверенно сказал

- А камера... альбом?..-и махнул рукой.

Мы нашли в себе мужество вернуться к колодцу.

На дне собрался тонкий слой воды. Она отсвечивала ржавчиной, однако была холодной и чистой. Нам удалось, спустившись поочередно вниз, втянуть в себя по несколько глотков. Нечего было и думать о том, чтобы восполнить вылитое Тингли из бидона, когда он приводил нас в сознание.

Следов не прибавилось.

Обратный путь мы проделали торопливо и молчa.

Только Тингли с вызовом спросил меня:

- Надеюсь, вы не думаете, что я спешил помочь вам. ПОТОМУ что боялся остаться один?

Ну и вывернутые же у этого парня мозги!

В нашем лагере парили мир и благодать. Кора Ирви наматывала на клубок капроновые нитки, добытые, очевидно, из распотрошенного амортизационного кресла-есть там такое устройство. Сол Рустинг держал их на растопыренных пальцах, навытяжку сидя перед Корой на обрубке "кактуса" (из них получились отличные СТУЛЬЯ, как в стилизованных южных ресторанчиках). Идиллическая картина! Нетрудно было догaдaться, для кого Кора Ирви собирается вязать.

Вельд вышел из ракеты спокойный, будто мы вернулись с прогулки. Но вдруг крепко пожал мне руку, чего не делал раньше,-и, досадуя на себя, без надобности откашлялся.

Вместе с добытой набралось около двадцати литров воды - ничтожно мало на шесть человек.

Позаботившись о том, чтобы Ирви и Рустинг остались в неведении, я подробно рассказал Вельду обо всем.

- Ну что же,-невозмутимо проговорил он.-Мы ведь на планете-икс... Завтра пойдем посмотрим вместе.

Пока мы ходили на разведку, "космический мусорщик" не терял времени даром. Он переоборудовал экран внешнего обзора в великолепный инфракрасный сторож. Прибор поднимал страшный шум, стоило в радиусе километра с лишним от ракеты появиться любому телу, температура которого хоть немного отличалась от температуры внешней среды.

Под надежной охраной этого сторожа мы не без удобств расположились в тени н.авеса. изготовленного тем же Вельдом из кусков внутренней обшивки ракеты.

Должно быть, я уснул и проснулся от того, что, задыхаясь, пытался убежать от аспидных чудовищных лепестков, вытягивавшихся вслед за мною гигантскими плоскими щупальцами.

Стряхнув сонную одурь, а заодно колючие песчинки, забравшиеся в волосы, я увидел перед собой Тингли. Он сидел на "кактусовом" обрубке и -смотрел на меня с выражением тоскливого ожидания.

- Тоже посетил кошмар?-участливо спросил практикант. Я кивнул.-Послушайте, Ронг, можно мне с вами поговорить?-он зло усмехнулся:-Вы ведь такой правильный, не испорченный и к тому же битком набиты познаниями вселенского масштаба...

- Слушайте... Я Bac, кажется, не звал... И вообще, какого черта вы ко мне привязались?

Он не обиделся, только грустно покачал головой.

- Видите, Ронг, как странно устроено человеческое сознание... Вернее, как мы ограниченны в способах выражения эмоций и консервативны. Давным-давно люди не верят ни в бога, ни в черта, но наша почтенная матрона Кора Ирви болтает о "чем-то", существующем "там, наверху", и вы, воплощение рационализма и трезвости, желая высказать свою нелюбовь ко мне, примитивно цепляетесь за архаическое выражение типа "какого черта"... Не печально ли это?

- Кора Ирви больна,-резко сказал я.-К тому же она относится к вам (какого черта мне с ним церемониться!)... значительно лучше, чем вы заслуживаете.

- Знаю. Я и о болезни Рустинга знаю - подслушал, когда вы говорили Вельду, нашему всезнающему, беспредельно принципиальному, образцовому предводителю...

- Откуда в вас столько злости?-искренне удивился я.

- А вот откуда. Почему вы знаете, что я не болен, как эти двое несчастненьких? Почему вы-все вы, такие правильные, такие порядочные граждане нашего распрекрасного Общества Гармонии, - по существу, слепы и примитивны в оценке людей и явлений?!

- Тингли, - терпеливо сказал я. - Если у вас истерика, то, может, надо принять успокоительное? Только, ради бога, поймите правильно: я ведь все-таки почти пилот и имею некоторые права Руководителя.

- Вы когда-нибудь задумывались, Poн, что такое практикант Общества? Нет, я не спрашиваю, знaeтe ли вы права, обязанности и прочее, составляющее сущность этой общественной категории. Речь о другом: представляете ли вы, каково ощущать себя в названной роли-причем не месяц и не два, а в течение лет?

- Насколько мне известно,-осторожно сказал я, - категория практиканта Общества присваивается далеко не каждому.

- Разумеется! Чтобы стать практикантом, нужно кое-что иметь за душой-как говорится, подавать Надежды. Ведь вы это имели в виду? Но знаете ли вы, что значит быть "подающим надежды - Год, два и три, и четыре-"подающим надежды"?! Это неплохо в девять лет, когда ты поешь сольную партию в хоре мальчиков и возможная перспектива потерять голос в перeломном возрасте представляет для тебя чисто теоретический интерес... Мы безмерно гордимся тем, что достигли уровня жизни, при котором можем без малейшего ущерба для Общества позволить себе роскошь содержать десятки и сотни подобных мне практика;! тов. Вот, мол: перед вами открыты все пути, вы освобождены от докучливой необходимости в поте лица своего добывать хлеб насущный, вам не страшны козни конкурентов, ибо последних просто не существует... Так ищите, дерзайте, пробуйте себя на любом поприще, не бойтесь неудач, потому что никто и ничто не мешает вам бросить начатое и взяться за новое! Пишите книги, и если они окажутся бездарными, то спокойно отправляйте их в аппараты по переработке макулатуры в Вещи, Полезные Обществу. Сочиняйте музыку, ничего не говорящую ни уму, ни сердцу, - ее легко стереть с кристаллов звукозаписи, чтобы потом использовать их с толком. Изображайте себе на здоровье трагические метания Гамлета или мудрую, циничную и честную опустошенность героев Бернарда Шоу-только не сетуйте на несправедливость, если вашей единственной аудиторией будет зеркало или два-три многотерпеливых друга... И не тревожьтесь ровно ни о чем! Общество берет вас на бессрочное содержание. Оно любезно соглашается кормить и одевать вас, представлять вам неограниченное количество холста и красок, перевозить в любые районы обжитого и еще не исследованного Пространства-словом, Общество предоставляет "подающим надежды" полный простор для самовыражения. Оно не только не мешает, напротив - всемерно поощрит ваши бестолковые поиски и терпеливо ждет, когда вы найдете, наконец, точку приложения сил... или убедитесь в своей полнейшей несостоятельности!

Тингли Челл, широкоплечий здоровяк с хорошо развитой мускулатурой, с первых минут знакомства вызывавший во мне неприязнь своей бесцеремонной развязностью и шумной непосредственностью самодовольного двадцатипятилетнего крепыша, смотрел сейчас невидящими глазами куда-то в пространство, и его неизменно румяное лицо было искажено гримасой застарелой душевной боли.

- А не разумнее ли было устроено общество наших предков?-тихо спросил он.-Может, ставя человека в.условия, когда полнота его дарования или заурядности проявлялась в органической связи с тяжелым, но естественным процессом борьбы за существование, ожесточенного соперничества с конкурентами, - может, тогда Общество поступало честнее и... гуманнее?

Получив категорию практиканта, я был счастлив: ведь действительно не каждому дано. А сейчас... честное слово... я бы предпочел быть хорошо знающим свое место - каким бы оно, черт возьми, ни было! аккуратно пригнанным скромным винтиком в сложном, как говорят поэты и философы, механизме Общества. Пусть это будет любая профессия-ну хоть того же рабочего службы космической санитарии. Уверенности вот чего м,не не хватает. Я не говорю сейчас о том блаженном состоянии душевного покоя, которое доступно счастливцам, не обременяющим себя ненужными мыслями о жизни, о ее смысле (вернее, полнейшей бессмысленности), о множестве других-темных, сложных, мучительных - вещей. Это уже от природы, с этим человек рождается, чтобы нести свой крест до конца...

Нет, я хочу немногого, и главное в этом немногом-все те же уверенность в себе. Противно повторять прописные истины, но так уж устроен человек, что ему .жизненно необходимо хоть что-то уметь делать в совершенстве-будь то пилотирование звездолетов, искусство врачевания или просто навыки землекопа... хотя эта профессия давно отмерла за ненадобностью... Ах, Ронг, очень тяжело и унизительно быть дилетантом. А ведь когда общество было вынуждено поощрять и культивировать специализацию, люди мечтали о нынепщих временах как о фантастическом, высшем благе. В свободе от необходимости с предельным рационализмом использовать производительные силы - в том числе человека-они видели благодатную почву для массового выращивания так называемых гармонически развитых личностей. В их представлении это выглядело довольно просто: тот же землекоп забывает на досуге о лопате и берется за виолончель, а профессор изящной словесности жонглирует двухпудовыми гирями...

Как видите, все оказалось сложнее. Практически приведенная выше схема осуществлена. А вот счастья... счастья по-прежнему нет. Э, что там говорить! Вот вы, астролетчик Ронг Третий, воплощение древней человеческой мечты о гармоническом совершенстве личности, вы, например, счастливы?

Что я мог ему сказать? Было мне жаль этого запутавшегося человека, тошно отчего-то и смутно на душе. И уж вовсе не хотелось продолжать с ним разговор, хотя, при всей болезненкости жизнеощущения, был он, по-моему, во многом прав. Поэтому я задал Тингли Челлу совершенно конкретный вопрос:

- Для чего вы мне все это сказали?

- Дело в том, что когда мы трое попали утром в переделку, я действительно испугался: вдруг вы оба погибнете...

У меня отлегло от сердца.

- Вот видите! Значит, незачем жаловаться на судьбу. Главное в вас-настоящее.

Он страдальчески посмотрел мне в глаза:

- Нет. Я боялся другого - что останусь один и тоже могу погибнуть.

Перед сном я рассказал Сону Вельду о разговоре с практикантом. Это не было нескромностью: Руководитель должен знать о людях, за которых он отвечает, все.

- Все это очень старо, - такой вывод сделал "космический мусорщик". Тысячи лет назад неудачники тоже обвиняли в собственной несостоятельности не себя, а общество.

- Ну, а последнее?-вступился я за Челла.-Его последнее признание, Вельд? Ведь чтобы решиться на такое, нужно мужество!

- Не торопись, сынок. Если человек расписался в своей подлости, это еще не значит, что он стал другим... Пойдем в ракету.

Шла третья ночь со времени нашей посадки на планету двух солнд.

На следующее утро Сон Вельд сходил с Дином Гортом к колодцу. Они отсутствовали около трех часов и принесли полный бидон воды. Вместе с водой они принесли потрясающее известие: черные цветы с поляны исчезли. Исчез и альбом с голографическими снимками.

А ночью ко мне пришла Сель.

Что-то заставило подняться и подойти к иллюминатору, и я увидел в черном круге, вырезанном из ночного неба, ее овальное лицо, и оно было матово-белым, призрачным, потому что спутник планеты уже взошел.

На губах Сели застыла та же незавершенная улыбка, которой она улыбалась на снимке Горта. Сель знакомо-решительно и вместе ласково-тряхнула головой и тонкой рукой поманила меня, показывая куда-то через плечо, тоже щемяще знакомое: худенькое, чуть приподнятое... Я не удивился, потому что меня сразу охватили нетерпение и боязнь не успеть. Я быстро махнул ей, как прежде, когда выглядывал в окно нa ее зов, поспешно оделся и осторожно, чтобы не разбудить спящих, выбрался из ракеты в прохладную неподвижную ночь. Сель уже ждала у входа, я протянул к ней руки, но она мягко отстранилась и пошла в сторону от кораблика, ставшего нам домом, и я покорно пошел вслед.

Мы ходили долго, пока ночь не начала умирать, и говорили, говорили... Несколько раз я пытался коснуться руки или плеча Сели, однако она по-прежнему ускользала. Когда небо на горизонте утратило уверенную тяжелую густоту красок, мы опять были у ракеты, и молча попрощались, и я знал, что Сель еще придет, и во мне звенело чувство благодарной радости.

У входа в ракету я лицом к лицу встретился с Дином Гортом. Он отшатнулся, будто увидел привидение. Сразу овладел собой, наклонил голову, предлагая войти первым. Я кивнул в ответ, бесшумно нашел свое кресло и сейчас же крепко заснул.

КРИСТАЛЛ ЧЕТВЕРТЬИ. КОЕ-ЧТО О СТРАХЕ

Я нарушил Инструкцию и не жалел об этом. Нарушил тем, что ни словом не обмолвился Вельду о ночном приключении. Просто не мог этого сделать. Казалось, превратив свой сон в событие, подлежащее регистрации в корабельном журнале, я совершу предательство по отношению к Сели и к тому Ронгу Третьему, которым я привык себя ощущать. В том, что это был именно Сель, я не сомневался. А ведь сновидения принадлежат человеку безраздельно - коль скоро они уже посетили его. Другой вопрос, что наши сны зависят от предшествовавшей действительности, хотя и это до сих пор не до конца выяснено.

И все-таки я нарушил Инструкцию, ибо она достаточно ясно говорила: в условиях неизученной планеты психические явления представляют не меньшую важность, чем факторы объективного, внешнего характера такие, как дождь или ветер, или скачок радиации.

В тот вечер все мы долго не могли заснуть, и причиной тому было исчезновение черных цветов и альбома Дина Горта. Тингли Челл имел неосторожность с дурацким глубокомыслием изречь в присутствии Ирви и Рустинга;

- Таинственное происшествие! По-моему, наша малая планегка начинает показывать коготки...

Как и следовало ожидать, Рустинг сразу побледнел, а женщина с молчаливой покорностью уставилась на Тингли, видимо ожидая от него каких-то откровений. Пришлось мне перебить не в меру словоохотливого практиканта и самому рассказать этим двоим обо всем. Само собой: я постарался изложить факты с предельной сдержанностью, так, чтобы от них и не пахло мистикой или чем-нибудь подобным.

- А вообще,-сказал я в заключение,-наши друзья явно заблудились и не нашли той полянки.

Вельд утвердительно хмыкнул. Горт серьезно кивнул. На секунду наши глаза встретились. Меня удивило, что голограф поспешно спрятал взгляд-при его-то манере настойчиво и бесцеремонно пялиться на собеседника.

-Попытка скрасить последствия Челловой неосторожности, разумеется, ни к чему не привела.

- Я уверена,-голос Ирви был неестественно ровьым,-что это-предостережение... Да, предостережение... оттуда. Там, наверно, не прощают, если человек... хоть ненадолго забывает о своем горе... Если он ищет хоть капельку счастья в новой привязанности. Там не признают любви, потому что...

Она кивала в такт своим словам усталой красивой головой и, когда замолчала, продолжала кивать, а ее изящная худая рука сжимала, комкала вязанье, и всем было ясно, к кому относится эта тоска, эта беспредельная потребность в привязанности. Всем и нахмурившемуся Челлу тоже.

- Полно,-коснулся Вельд ее вздрагивающей руки.-Вы просто устали, Кора... Все не так, как кажется...

"Космический мусорщик" говорил ласково, рассудительно и очень трезво. Кора сказала:

- Спасибо, Сои Вельд. За то, что вы очень, хотите меня утешить. Но не надо. Не надо стараться. Ведь вы не можете, потому что... не понимаете. Спасибо вам.

И тут прорвало Рустинга. Он начал бессвязно, путаясь в словах, волнуясь и сначала безмерно стесняясь. Однако уже тогда в речи маленького служащего звучала убежденность, все более переходящая в одержимость. Очень скоро остальным сделалocь ясно, что это одержимость маньяка. Однако я запомнил почти каж дое его слово. Наверно, даже человек, обычно мыслящий до тошноты заурядно, поднимается порою до высот истинного красноречия - и случается это тогда, когда он, забыв обо всем, пытается выразить святая-святых своего жизнеощущения.

- "Спасибо, Вельд"! - неожиданно передразнил Рустинг.-Ну, конечно, спасибо! Вы, Кора Ирви, не могли ответить иначе... на всю эту галиматью. Да, дa, галиматью! Разве он способен понять живую душу?! Может быть, вам надо завидовать, железный человек: ведь вы, наверно, никогда и ни в чем не сомневаетесь. Но я не хочу завидовать. Только ограниченность не знает сомнений.-Природная деликатность взяла на минуту верх-служащий спохватился:-Не обижайтесь на меня. Только... вы так невозмутимы - с самого начала нашего дикого, похожего на кошмарный сон путешествия! Вас ничто не удивляет, ничто не в силах ужаснуть!.. Вероятно, это и называется мужеством. Должно быть, это и есть бесстрашие. А задумывались ли вы над тем, что такое настоящий страх?..

Голос Рустинга сорвался. Он, как слепой, пошарил рукой по столу, нащупал стакан с водой, принесенной несколько часов назад оттуда, где был одинокий колодец, а еще накануне-непонятно куда исчезнувшие диковинные черные цветы, залпом выпил-и мысли его ненадолго приняли новое направление:

- Вы думаете, я боюсь, того дн,я, когда мы останемся без воды и все кончится? Не отрицаю-боюсь. Но всего несколько дней назад мне и в голову бы не пришло думать о такой опасности. Тем не менее я боялся! (Странно-он произнес это почти с гордостью). Я ведь боюсь... Ох, как я давно боюсь!

Рустинг замолчал снова, невидящим взглядом скользя по нашим лицам. Он гневно барабанил пальцами по пластику стола, и это выглядело очень жалко.

Кора Ирви, добрая душа, должно быть и впрямь созданная природой с единственной целью щедро дарить окружающих бескорыстной материнской любовью, наклонилась к Рустингу, погладила его бьющуюся на столе руку, с бесконечным участием спросила:

- В чем дело, Сол? Я не совсем понимаю... Расскажите нам-и, увидите, вам сразу станет легче.

Посмотрели бы вы, с какой пылкой нежностью уставился на нее Рустинг! Тингли подавил смешок, но, честное слово, ничего смешного тут не было.

- В самом деле,-сказал Горт.-Объясните-ка нам причины вашей... э-э... безнадежности в отношении к бытию. Вашего, так сказать, гипер-пессимизма.

В голосе. Художника была неподдельная заинтересованность, этакое холодное, я бы даже сказал-жестокое, любопытство. Рустинг мгновенно отрезвел oт его тона. Привычно запинаясь, неловко повел головой, словно ему мешал воротник:

- Мое... моя безнадежность? Но... стоит ли?

-Да, Сол, да,-по-прежнему участливо ободрила его Ирви и в этой участливости явственно прозвучало все то же "...и вам станет легче",

Рустинг весь засветился:

- Если настаиваете вы...

Удивительно, с какой стремительностью эволюционировали наши взаимоотношения. Наверно, подумал я, так всегда бывает в подобных ситуациях. Только почему? Не проявление ли это подсознательного желания успеть, пока действительность не отняла возможности вообще как-либо относиться друг к другу?

- ...Если вы настаиваете,-повторил Рустинг.- Что ж, когда конец близок-принято исповедываться.

Сон Вельд, который до сих пор не вмешивался в происходящее, сделал гневное движение--и промолчал.

- Всю свою жизнь я был чиновником,-задумчиво начал Рустинг.-И всю жизнь-на ОДнoМ и том же месте... Учреждение, где я служу вот уже тридцать четвертый год, называется Департаментом регистрации изменений в составе Общества. Тот, кто интересовался историей, без труда проведет аналогию с так называемым: ЗАГСом-и не ошибется. Наши предки были, на мой взгляд, наделены довольно мрачным чувством юмора: в ЗАГСе один и тот же человек одним и тем же пером и в одной и той же книге регистрировал радость и горе, смерть и рождение, свадьбу и то, что называлось в прошлом "развод". Что ж, прошли века - и все, по существу, осталось без изменений. Я говорю: "по существу", потому что преобразования коснулись только мелочей. Не стало разводов, ибо люди отказались от формальности-регистрации браков, а поступили они так в силу изменений социального, нравственного и иного характера. Ну, смерть и рождение не счесть уже как давно записываются не пером, а при помощи хитроумных автоматических фиксаторов. Нет, наконец, очередей, которые возникали в древних ЗАГСах,-но той прозаической причине, что эти учреждения не работали по воскресеньям и понедельникам, а также потому, что возросший уровень общественного сознания позволил нам перейти на заочное оформление событий, именуемых изменениями в составе Общества. До чего все стало просто: у вас родился сын-вы по видеофоиу извещаете об этом какого-нибудь Сола Рустинга, и он, полностью вам доверяя, изображает радостную улыбку -и потом соответствующим образом регистрирует это великое событие. У вас скончался близкий-и совершается та же процедура, только вместо улыбки Рустинг живописует глубочайшую скорбь... До чего все просто!-с яростью повторил маленький человек, и у меня мелькнула вполне резонная мысль, что в департаменте регистрации не мешало бы заменить чиновника. Если человек охладевает к своей работе, ему следует подыскать другую,-таков один из мудрых законов Общества. Тингли смотрел на Рустинга без обычной насмешливости. А тот продолжал - и боль, тоска, безнадежность были в его словах и лице, и надо всем -я отчетливо видел это-доминировала огромная серая усталость.

- У наших предков, - сказал я, - было довольно мрачное чувство юмора. Как видите, оно передалось нам: мы ведь тоже заносим в единую прихо дно-расходную книгу и смерть, и рождение. Значит, по существу ничего не изменилось. И никогда не изменится! Да, мы достигли долголетия в таких масштабах, какие и не снились древним. Мы почти абсолютно исключили несчастные случаи и одолели подавляющее большинство болезней... Но мы не властны над смертью как неизбежным логическим концом жизни в любом ее проявлении. Знаете ли вы, сколько смертей зарегистрировал я за три десятка лет?! За редчайшим исключением среди них не было преждевременных-тем страшнее, потому что это лишь подчеркивает безнадежность нашего положения. Вот вам и ответ. Дин Горт, на вопрос, откуда берется мой "гипeрпессимизм",-устало наморщил лобик Сол Рустинг. - Если же впереди все равно Конец, то к чему все? К чему?-повторил он, по очереди вглядываясь в нас.

- Но ведь все это... Простите мою дерзость,-подчеркнуто вежливо возразил я. - Все это... как бы сказать...

- Жевано-пережевано, не так ли?-задиристо отозвался Рустинг. - Ну и что же, молодой человек? Разве оттого, что вы тысячу раз скажете "холодно", вам станет теплее? Стираются слова-смысл остается. И я вас спрашиваю: к чему постоянно обманывать себя вымышленной грандиозностью задач, которые мы перед собой сточим, и тщетной суетностью надежд, что после нас останется что-нибудь важное и ценное.

- ...Даже от того, что мы делаем для других из любви к ним?-негромко спросила Ирви. - Бедный Рустннг, как вам трудно жить!

В любви нет возраста, в ней есть только опыт или его отсутствие. А Рустинг был, несомненно, очень неопытным влюбленным и потому совершенно не умел скрывать своих чувств. Судя по тому, что уже ни для кого не составляло секрета, ему оставалось только сдаться.

Но он не сдался. Позже я понял почему. Когда человек отстаивает то, на чем держится все его мироздание, его не собьешь. Может, он и рад бы немножко потесниться на своих позициях, но просто не может: чем тогда жить?

- Поймите, милая Кора,-упрямо сказал человечек.-Все мы обманываем себя. Возможно, я понимаю это лучше других только в силу своей профессии, скромно добавил он.--Знаете, в старину бытовало понятие "надбавка за вредность". Может, у меня просто профессиональное заболевание?

- Вы сами сказали!-торжествующе воскликнул я. Рустинг моментально парировал:

- Говоря о "профессиональном заболевании", я имел в виду обостренное чувство реальности во взгляде на вещи. Для вас смерть-понятие абстрактное. Для Мeня-десятки, сотни, тысячи имен, -и за ними люди, которые жили и которых больше нет. Понимаете? Просто нет!.. Право, я иногда завидую древним: они верили в потустороннюю жизнь.

Удивительная все-таки вещь любовь. Выпалив свою последнюю чеканную фразу, Рустииг покосился на Кору Ирви.