Самозванец. Повести и рассказы

Тарас ВИТКОВСКИЙ　

САМОЗВАНЕЦ

Повести и рассказы

САМОЗВАНЕЦ

Городская площадь, наполненная народам. Посреди площади — дощатые театральные подмостки. Занавес опущен. Это потертый и пыльный занавес, некогда — малиновый. Ныне он жемчужно-сер.

На краю сцены сидит человек в трико. Ноги он свесил вниз и болтает ими перед носом у зрителей первого ряда. Зрители попали сюда случайно — они шли каждый по своим делам, но их затерло толпой и притиснуло к этому балаганчику, где стояли, как нарочно, свободные стулья.

Толпа постепенно перестает шуметь. Все выжидательно смотрят на человека в трико. Он замечает это и, приняв изящную позу, на всю площадь говорит.

Человек в трико. Уважаемая публика! Сейчас вашему вниманию будет представлена пьеса, старая, как мир! Это должно вас успокоить. Новые пьесы, как известно, дурны и безнравственны. Сейчас перед вами будут ломаться и страдать, плакать и смеяться, ненавидеть и любить очень хорошие, но никому не известные актеры. Оцените их старания по заслугам.

Молодой человек в костюме студента. А о чем эта пьеса?

Человек в трико. О любви, конечно же.

Человек в костюме пролетария. Просим, просим!

Человек в трико. Занавес!

Занавес поднимается.

Действие первое

Явление первое

Сцена представляет собой кухню обыкновенной московской хрущевки. У раковины стоит, согнувшись, молодой человек. Он моет посуду. И по тому, как тщательно он моет эту проклятую посуду, которая, наверное, никогда не кончится, становится понятно, что это не его посуда, не его кухня, не его хрущевка. И вообще он из другого города.

Он приехал в Москву учиться и даже, наверное, поступил. Но потом вылетел. И из общаги его, ясное дело, выперли. Полетал-полетал соколик по впискам, по флэтам вонючим, где грязные нарки и много рок-н-ролла, не американского — мажорного, а нашего, пахнущего носками. Полетал-полетал, да и прибился сюда — не домой же возвращаться?

Прибился он сюда и моет посуду. Понимает, что живет из милости, а за окном — метель-метелица. Холодно.

А здесь хорошо. Здесь уютно, если прибраться — даже чисто. Никто нс блюет в коридоре, не гремит с утра до вечера ужасная музыка, от которой хочется перерезать себе вены, сидя на толчке. Здесь бывают эльфы, они бестолковы, временами феноменально глупы, но декоративны и совершенно безобидны. Эльфы поют под гитару трогательные песенки, иногда по-эльфийски. Они выходят на лестничную площадку покурить, не снимая своих сказочных плащей и бисерных хайратничков.

Кроме эльфов тут бывают и два-три гения. Иногда они прибывают сюда все разом — что тогда начинается!.. Каких только умных и интересных вещей не услышишь, пока без конца пьется и пьется на кухне чай, а за окном метель-метелица, и холод, и чужие люди, которым нет до тебя дела. Жаль только, что гении и эльфы, при всей своей эфемерности, не бесплотны и оставляют за собой монбланы грязной посуды.

У этой квартиры есть хозяин — личность незаурядная. Но о нем после, после.

Уна сидит с ногами в огромном облезлом кресле и читает. Ей скучно. Иногда она так и говорит, ни к кому не обращаясь: «С-скуш-шно!» Уна — комендант. Домоуправитель. Ее надобно бояться и ублажать — иначе прощай уютная кухня, выметут тебя со скандалом в метель. Наш молодой человек не раз бывал свидетелем, как вломившегося среди ночи приблудного хипаря гнали взашей.

— Пипл! Пипл! Я же только что с трассы! — причитал хипарь, вцепившись иззябшими пальцами в дверной косяк. Но Уна уже успела сложить о нем мнение, и мнение это телепатически передалось Хозяину, и Хозяин, ковыряя у себя в плавках, резюмировал:

— Вон!

И обитатели Квартиры, особливо фавориты Уны, отдирали несчастного от косяка, выпроваживали его вниз, и метель подхватывала грязного, лохматого пришельца, затягивала его в свой водоворот, и он исчезал в нем навеки. Только сквозь завывания ветра доносилось угасающее: «Пипл!.. Пипл!..»

Впрочем, иногда пришелец нравился Уне, и его оставляли. Тогда он какое-то время (иногда — очень продолжительное) жил в Квартире. Если Уна решала использовать его в личных целях, то пришельца загоняли в ванну и долго там стирали — Уна славилась своей чистоплотностью.

Наш герой не был фаворитом Уны. Одичавший и больной, он, появившись в Квартире, очень трогательно улыбался виноватой собачьей улыбкой и восхищался книгами, стоявшими в шкафу. Оттаяв, молодой человек очень к месту процитировал Стругацких и Саймака, и все единодушно решили: он умен и очень мил. К тому же, истосковавшись по быту, незадачливый провинциал сходу взял на себя весь домашний труд — и стал удобен.

Вот он моет посуду. Под застиранной до прозрачности рубашкой шевелятся его лопатки. Прошел почти месяц со дня его появления, и собачья улыбка выцвела, уголки губ теперь вечно в противофазе: левый — вниз, правый — вверх.

Набор посуды на подобных кухнях самый разнообразный. От тончайшего подарочного фарфора до гнутых алюминиевых мисок, чуть липких, вечно пахнущих костром лесной стоянки. А вот чай пьют только из металлических кружек. Уна обмотала ручку своей кружки синей изолентой, чтобы не обжигаться. Другим проделать то же самое она не позволяет — ее кружка должна отличаться от остальных.

...Пока мы объясняли, что к чему, посуда из раковины перекочевала в сушилку. Раковина, ослепительно белая в тех местах, где сохранилась эмаль, давясь, всосала в себя остатки мыльной воды. Теперь можно налить себе чаю и вздохнуть с облегчением. Уже довольно поздно, и если черт не принесет никого, можно будет больше не мыть посуду сегодня.

В доме непривычно тихо, только гудит и щелкает в комнате модем, и Уна, отрываясь от книги, выпускает в пространство:

— Сс-куш-ш-но!..

Молодого человека мы будем в дальнейшем именовать Виталиком. Он — безработный. Он живет за счет близких знакомых женского пола. Он стесняется этого и втайне — гордится этим. Ему девятнадцать лет.

Там, внутри, для себя, он — чист и светел, как в детстве. А снаружи — безысходность и безвыходность.

— Я застрял здесь, объевшись лотоса, — говорит он себе. — Я уже ничего не добьюсь и никогда ничего не сделаю. В один прекрасный день меня вышибут отсюда, но будет поздно.

Действительно будет поздно. Нереальность этой кухни, этой метели и этой посуды, этого призрачного модема развратили его. Он живет в сказке и к реальной жизни утратил вкус и интерес.

Однако в сказке хорошо жить, когда ты один из главных героев. Злодей с лицом, шелушащимся от грима, или принц, весь в белом, на худой конец — принцесса. Но если ты персонаж проходной, необходимый, так сказать, для антуража, да еще имеешь несчастье осознавать это — тебе крышка.

Виталик все это, на беду, осознавал. Сходить с ума раньше времени ему не хотелось, и он вынужден был приспосабливаться. И преуспел. Еще до этой Квартиры. Тогда он жил в студии своих знакомых музыкантов, по сути дела — в подвале, где был свет, была горячая вода, радио, унитаз и автомобильный диван... Виталик по ночам лежал на этом диване, слушал по радио эротическое шоу Жени Шаден и читал Генри Миллера. С потолка текло, диван отвратительно вонял гнилым нутром, от «Тропика Рака» тошнило, от голоса Жени Шаден возникала эрекция. Хотелось жрать, а еще хотелось любви и было страшно — вчера ты студент, а сегодня — бомж, усталый, больной, и от житья в подвале одежда смердит и скоро оборвется, и патрульные будут сажать тебя в «обезьянник»...

Все эти мысли Виталика душили, а он даже плакать не мог. Сначала он твердил себе: не ной, не ной, ты прорвешься — и верил, что прорвется, верил, что не издохнет в этом подвале. Он верил, но страх не отступал, и мысли цеплялись друг за друга хвостами, как мартышки, тащили его к краю зловонной пропасти, и толкали, толкали...

И тогда Виталик научился не думать.

Он смотрел в потолок и не думал, даже не удивлялся тому, что у него это получается. И время текло.

А потом подступила пневмония. Виталик появлялся на Арбате, кашляя и шатаясь. Время от времени его подбирала какая-нибудь сердобольная «герлица» или «цыпочка» — девушка, рангом повыше «герлицы», опрятнее одетая и более изящная. И тогда Виталик стирал свое белье и мылся сам, остервенело — впрок. Наесться впрок у него нс выходило.

Потом он начал появляться на Эгладоре и уже оттуда попал на эту самую Квартиру, научившись еще одной полезной вещи.

— Существование надо наполнять хоть каким-нибудь смыслом, — решил Виталик.

И он стал любовником — простаком. Это значительно ниже принца, но уже повыше «кушать подано». И в этом амплуа Виталик существует с полной верой в предлагаемые обстоятельства.

Завязывая разом две или три интрижки, Виталик окружал себя крепостными стенами из переживаний и ощущений. Они были искренними, эти переживания, и создавали иллюзию подлинности. «Я жив! Я есть!» — говорил про себя Виталик, добившись новой победы.

Даже когда женщины вдруг сходили с ума и начинали преследовать его, назойливые до жестокости, Виталик не сожалел. Уже на Квартире, когда он обольщал очаровательную эльфийку из Питера, к нему вдруг пришло настоящее вдохновение. «А если меня на самом деле и нет — ничего страшного! Я так ловко вожу их за нос, что меня никогда не разоблачат. Эх!» — подумалось ему тогда. А эльфийка, поджимая пальцы ног, чтобы не было видно дырок на чулках, краснела от застенчивого удовольствия.

В зрительном зале — гул. Публика волнуется.

Человек в костюме пенсионера. Что это за представление? Где трюки, где гимнастки в тесных купальниках? Мне не интересен внутренний мир сопляка — покажите мне красивых женщин неглиже!

Человек в трико. Терпение, господа! Будут и неглиже, будут и совсем «ню», ей-богу!

Женщина в костюме учительницы. А мне нравится! Этакий Печорин нашего времени...

Человек в трико (очень громко). Явление второе!

Явление второе

Виталик допил чай и пошел курить. В самой Квартире это было строго запрещено, а курить ходили на лестницу. В этом было что-то даже изысканное, вроде порядков в аристократическом доме, где курят в специальных комнатах.

Виталик сел на подоконник, спиной к оконному стеклу. Прямо под окном висел фонарь, и снежинки вились вокруг него особенно сказочно. Но от их круговерти Виталика сегодня мутило, и он предпочел созерцать грязный кафельный пол. К тому же, очевидно, летом, когда подъездное окно было открыто, некто начертал латинскими буквами на стекле с внешней стороны слово «ONYX», что при закрытом окне читалось как «ХУИО». Виталик, будучи неврастеником, видел в этом смутный намек и всякий раз огорчался.

Итак, он сидел на подоконнике, курил и смотрел себе под ноги, изучая причудливые грязевые разводы и круглые следы от плевочков. Вдруг с улицы донесся женский смех, потом хлопнула внизу дверь на лютой пружине, раздались шаги и голоса.

«Вероятно, к нам», — подумал Виталик и забрался на подоконник с ногами, прикурив еще одну сигарету.

Действительно, гости направлялись к ним. Изрядно присыпанные метелью, они — их было трое — вынырнули из мрака неосвещенной нижней площадки. Молодая женщина в дубленочке нежно-сиреневого цвета, продолговатый субъект с лицом бледным и вялым и еще один, укутанный по самые глаза, прихлопнутый сверху барашковым картузом. Из тугой спирали колючего шарфа высовывался его мокрый розовый нос.

Женщина в дубленке, подойдя к Виталику, ткнула ему в шею узким пальцем, обтянутым кожей перчатки.

— Посмотрите, какое очаровательное животное! — провозгласила она.

Продолговатый, нежно глядя ей в затылок, растянул губы бескровные в чахлой улыбке.

— Ты чье, животное? — капризно вопросила женщина. Голос у нее был резкий и визгливый даже, но эта особенность как-то совершенно не портила всего облика, наоборот — это была игра, талантливая игра. И все прихотливое соблюденные штришки — надежная дороговизна одежды, интонации уличной торговки и болезненная изломанность жеста — все эти красочки в совокупности с лицом, миловидным, но дерзким, рождали некоторую прелесть. Глаза у нее были карие.

— Дома ли Хозяин? — поинтересовался продолговатый, вежливо и тускло.

— Его нет, он у Венского. Сегодня вряд ли вернется, — ответил Виталик. Узкий палец по-прежнему упирался ему в кадык. — Проходите, дома Уна. Выпейте чаю.

— Да оно разговаривает! — закричала женщина таю, что по подъезду прокатилось эхо. — Какое оригинальное животное!

— Не надо так, Настенька, — совершенно без интонаций произнес продолговатый и взял женщину за локоть.

Она расхохоталась.

— Я очень хочу писать, а эти двое уронили меня в сугроб нарочно. Я им обязательно отомщу! — сказала она, приблизив свое лицо к лицу Виталика.

Виталик хорошо разглядел прозрачные веснушки на ее носу и верхние передние зубы, покрытые почему-то зеленоватым налетом. От нее тянуло перегаром, слабеньким, правда.

Тем временем закутанный издал несколько кудахтающих звуков, обозначавших смех, и бочком протиснулся мимо. Затем он юркнул за дверь Квартиры.

— Ну вот, Настенька, теперь Середа займет сортир первым, — сказал продолговатый.

Настенька расширила глаза, как-то кругло распахнула рот и неожиданно басом заорала:

— Я так и знала, Рогожин! О, коварство!

С этим она влетела в Квартиру, как граната, произведя грохот и разрушения в прихожей. Какое-то время гостья, очевидно, барахталась в груде курток, пальто и тулупов, обрушившихся с вешалки. Потом донеслись проклятия и тяжкие глухие удары — человека по имени Середа выкуривали из сортира. Из незакрытой двери слышался также смех Уны.

Человек, названный Рогожиным, пожал молча плечами и тоже пошел в Квартиру. У порога он задержался, бросил на Виталика мутный взгляд и аккуратно прикрыл дверь за собой.

Виталик вздохнул.

— Чье же ты животное, мон шер ами? — спросил он себя.

Итак, ему предлагали игру. Интересную игру с гибкой системой ставок и расплывчатыми правилами — милый способ провести время.

— Тут важно понять, с кем ты имеешь дело, — пробормотал он.

И впрямь, это имело огромное значение. С эльфийкой нужно было быть нуменорцем, с путешественницей в астрал — драконом не ниже седьмого уровня. А барышни обыкновенные сюда не захаживали. Или не приживались. Они очень плохо сочетались с антуражем, образом жизни и мировоззрением среднего обитателя Квартиры.

Виталик потянул носом... Настенька не пользуется косметикой, парфюмерией, но одета «прилично». Волосы под капюшоном — чисты и хорошо расчесаны. Вроде бы длинные. Это особенно хорошо, так как Виталик устал от грязной хиповской пакли на голове и желтенькой короткой щетины «ежиком» а la «экстрим». Коротко стриженая женщина вообще омерзительна. За это утверждение нашего героя однажды чуть не убили.

— Ожидаешь пополнить свою коллекцию? — спросил «сосед». Он явился, как обычно, без спросу и лез не в свое дело, о чем Виталик ему и громко объявил. Но «сосед» не испарился, а, поддернув нечистые брючки на коленях, уселся на перила и принялся основательно ковырять ногтем в зубах.

Виталик называл этого субъекта «соседом», потому что тот обитал где-то по соседству с Виталиковым «я». Это был неопрятный средней руки зануда и пошляк, каковым, собственно, и надлежит быть бесу. То, что, с узкохристианской точки зрения, «сосед» является именно бесом, сомневаться не приходилось. Психиатрия имеет свой взгляд на подобные явления, но он еще более категоричен и потому Виталиком никогда не изучался.

Какое-то время «сосед» наблюдал за Виталиковыми раздумьями, а потом благодушно изрек:

— Ну что ты голову ломаешь? Право слово, даже стыдно на тебя смотреть. Не можешь определить такой заурядный случай?

— Ну, коли ты набиваешься мне в Лепореллы, так помоги, — отрезал Виталик. — Только без менторских поз и декламаций. Я и сам на них мастак.

— Как же-с, знаем. — «Сосед» захихикал. Виталик припомнил один эпизод, и ему стало стыдно. Очень стыдно.

Это было еще в «реальный» период его жизни, сравнительно недавно. Некая «герлица» с Арбата, пленившая Виталика необычайно синим взором, благосклонно принимала его ухаживания. Они сидели в классическом «пьяном» дворике и потягивали портвейн «Прометей», за дешево купленный в ларьке у Щукинского училища.

Окрыленный предощущением близкой победы, Виталик разоткровенничался. Голуби, гулявшие по крышке мусорного бака, в панике разбегались, похрюкивая на ходу. Одинокий алкаш, причащавшийся под синим грибком песочницы, поглядывал на Виталика с большим сомнением.

— Понимаешь, — говорил Виталик, — мы с тобой сейчас находимся в абсолютном дворе. Это такое странное, совершенно волшебное место — абсолютный двор. В любом городе мира можно найти такой двор, смотри — эту детскую горку я видел в Ташкенте, Киеве, Свердловске... И эту скамейку, и белье на проволоке между домами... Сначала я думал, что это дворы-близнецы. И в них живут такие же люди, а в окнах их квартир полощатся на сквозняке такие же занавески, как крылья ангелов. И синий-синий вечер, уютный и чуть тревожный, как этот странный запах, горько-сладкий, слышишь? Это жгут листья... А потом я понял, что это не близнецы. Это один и тот же двор. Он сразу везде. Абсолютный. И здесь случаются разные чудеса. Если ты мне не веришь, то мы можем подождать здесь вместе — и что-нибудь чудесное непременно произойдет...

Герлица слушала его, моргая, а потом ехидно произнесла:

— Послушай, ты — классный парень. И красивый. Я, в сущности, готова тебя любить. Я могу прямо здесь сделать тебе минет, если хочешь. Но у меня к тебе маленькая просьба...

— Какая? — насторожился Виталик.

— Не читай мне монологов, — сказала герлица и отпила из горла. — Понимаешь, ты так откровенно выпендриваешься, что даже неловко. Мне ведь давно не четырнадцать лет.

Она была права лишь в одном — ей было не четырнадцать, а шестнадцать. Но то, что она сказала, вышибло из-под Виталика щербатую хроменькую скамейку. Он молча отобрал у нее бутылку, шваркнул ее об урну, со всей силы пнул пустую сигаретную пачку и пошел прочь.

— Стой, псих! — кричала герлица, но Виталик не остановился — ему было больно.

Вог и теперь напоминание об этой боли привело его в чувство, но удовольствия, как вы понимаете, не доставило.

— Так что же ты хочешь сказать? Говори и убирайся! — сказал он грубо, потому что с бесами иначе нельзя, на шею сядут-с.

— Эта Настенька и спутники ее — это же «физтехи». Думай!

«Сосед» заложил грязные пальцы за щеки, скроил чудовищную рожу и скрылся.

Ну да, они — «физтехи». Следовательно, друзья Хозяина, он тоже «физтех».

«Физтех» — фабрика гениев. Московское учебное заведение, расположенное в г. Долгопрудном. Это забавно, как забавно и то, что в гости к податливым «кулечницам» — студенткам института культуры — нужно ездить в г. Химки. На пронзительной ночной электричке, где, хлопая дверями, бродят небритые призраки контролеров с пятнами зеленоватой плесени вместо нумерованных блях. Ну что ж, гений так гений. Значит, будем нарочито гуманитарны. «Физтешка» и гуманитарий — барышня и хулиган в сущности. Точнее, хулиганка и барышень. Красиво может получиться.