Добрый медбрат

Вывод: Чарли не опасен; жалобы на него были несправедливыми; жертвой здесь являлся сам Чарли.

Разумеется, из Хантердона ему так и не ответили. Все это стоило ему шести недель безработицы и 170 часов оплаченного отпуска, но инцидент научил его кое-чему важному: никогда ничего не записывай.

15

После увольнения из Хантердона в октябре 1996 года Чарли просто проехал дальше по дороге, чтобы подать резюме в мемориальную больницу Морристауна. Отдел кадров в Морристауне подробно изучил профессиональную биографию Каллена с помощью специальной службы{63}, но, несмотря на несколько противоречий в указанных им датах, его все равно наняли. В конце концов, никто точно не помнит, когда он начинал и заканчивал работать в том или ином месте, даже состоявшийся и уважаемый медбрат с девятью годами опыта работы в Хантердоне, Уоррене и «Святом Варнаве»{64}. Морристауну нужны были сотрудники, чтобы заполнить расписание. В случае Чарли это были семьдесят пять часов в неделю плюс любые смены, которые он мог взять, по новой ставке 23,27 доллара США в час, с семи вечера до семи утра в отделении кардиологии. Однако Чарли все еще был нестабилен и показать себя с лучшей стороны в Морристауне не смог.

Утренняя смена находила пациентов Чарли в луже собственной крови, двадцать пять тряпок в раковине и мусор на столе. Все это описывали в отчетах об инцидентах{65}, которые Чарли находил любопытным чтивом: он был удивлен тем, насколько дотошными были медработники, которые так точно считали количество тряпок. Один из пациентов сказал супервайзеру Чарли, что «собирался звонить в полицию», но в полицию так никто и не позвонил, а Чарли отделался лекцией. За ним наблюдали. Он это знал, потому что такое с ним уже бывало. Морристаун что-то заподозрил. Там обратили внимание на повторяющиеся инциденты, особенно с лекарствами, которые он давал пациентам. Он казался невнимательным, когда давал пациентам неправильную дозу дипривана{66} или гепарина. Чарли проработал в Морристауне меньше года, после чего больница уволила его, но не за убийства пациентов{67} – которых, по его собственному убеждению, было немного: одно или два, – а за «плохое исполнение обязанностей» и то, что они назвали «технические проблемы в работе медработника». Руководство беспокоилось за пациентов и репутацию. Такое большое количество инцидентов невозможно было игнорировать{68}. Жаловались даже пациенты.

Последней каплей стал случай с пациентом-мужчиной – Чарли не запомнил его имя. У него была запланирована операция на предстоящее утро, для которой ему выписали обычную дозу гепарина. Как его медбрат, Чарли должен был дать ему эту дозу гепарина; он этого не сделал, и пациент умер. Естественно, врач был в ярости, и Чарли наслушался про себя того, что ему не понравилось. Тогда врачу и впоследствии всем остальным он сказал, что это был несчастный случай. Отговорка это была никудышная, но, по его мнению, он не предпринимал активных попыток убить этого мужчину. Скорее пытался этого не сделать.

Между ошибкой Чарли и смертью пациента никто так и не провел связи, во всяком случае открыто. Административный директор Лиза Гэннон назвала его действия «непростительными»{69}. Ее опасения подтвердил заведующий сердечно-сосудистым отделением доктор Джон Банас. Гэннон написала, что он «сомневался в компетентности Чарльза и его умении осуществлять безопасный уход за пациентами». Ему поручили безвредную бумажную работу на остаток смены, а затем отправили домой на неделю. Чарли чувствовал себя обиженным, но в прямой конфликт не вступил, по крайней мере в тот момент. Он поехал домой, лег на диван и стал ждать звонка. Наконец телефон зазвонил: это был секретарь административного директора, который звонил, чтобы назначить встречу. Чарли не хотел приходить. Он ответил секретарю: «Если они хотят меня уволить, могут просто позвонить» – и повесил трубку. Спустя час Гэннон ему перезвонила. Однако Чарли, не поднимая трубки, думал: «Теперь они мне звонят?» Он оставил звонок без ответа. Гэннон продолжала звонить и оставлять сообщения на автоответчике. «Чарльз, – говорила она, – ты должен прийти. Нам нужно с тобой поговорить». «Ага, – думал Чарли, – теперь им что-то от меня нужно». Это было 13 августа. Он был зол и не настроен возвращаться в больницу. После нескольких сообщений Гэннон послала Каллену резкое письмо с печатью, в котором требовала его вернуть свой пропуск и другие вещи, принадлежащие больнице, так как «его увольнение вступало в силу сегодня». Это было 14 августа. Спустя несколько дней Чарли все-таки пришел, чуть раньше своей обычной субботней смены, и увидел, что его имя вычеркнуто из расписания.

Без работы в больнице у него не осталось способов выместить свой стресс. Вместо этого он поехал в магазин, купил колы, чипсов и толстую пачку бумаги для детских тетрадей. Он сел за кухонный стол и написал длинное письмо директору Морристауна, Кэйтли К. Чамер. Он потребовал, чтобы его дело пересмотрели. Так было лучше, но этого ему не хватило, поэтому он стал писать еще, на этот раз на печатной машинке, вспомнив, что из-за неразборчивого почерка его впервые уволили. Печатал он тоже не слишком хорошо, поэтому исправлял напечатанное шариковой ручкой.

Ответ от директора и больничной комиссии пришел спустя неделю; и директор, и комиссия пришли к выводу, что Чарли был уволен совершенно справедливо. Чарли написал им еще раз, требуя независимой экспертизы. Бумажная работа растянулась на месяц со всеми утвержденными письмами и факсами. Процесс был слишком долгим, чтобы принести Чарли какое-либо удовлетворение, поэтому он инсценировал очередную попытку суицида. Он позвонил в «911» и сказал, что принял горсть таблеток. Он понимал, что скорая должна отвезти его в ближайшую больницу – в Уоррен, – где его хотя бы знают.

Обычно суицид приносил ему своеобразное очищение: он был криком о помощи, которым всегда можно воспользоваться. Врачи скорой беспокоились о нем, когда всем остальным было плевать. Сотрудники реанимации всегда относились к нему серьезно. Казалось, что фонарик освещает не только его зрачки, но и душу. Манжета тонометра брала его за руку, словно друг. Фиксирование признаков жизнедеятельности милосердно напоминало ему о том, что он существует. Чарли сказал парамедикам, что он квалифицированный медработник, как всегда и делал, в подтверждение называя вещи вокруг себя на профессиональном жаргоне (пижамы, коды, стимпанк), чтобы все поняли, что он знает кухню изнутри. Путь до больницы был для него особенным моментом. Однако по прибытии все бывало по-разному. Чарли Каллена привезли в отделение реанимации как известного в стенах Уоррена любителя закатывать глаза, бывшего сотрудника, превратившегося в ненормального суицидального преследователя. Слышали? Чарли вернулся. Его привезли в маленькую палату, закрыв шторку лишь наполовину, чтобы можно было за ним наблюдать. Чарли знал, как они перешептываются на сестринском посту, сплетничают, разглядывая это недоразумение, сошедшее с нормального человеческого пути. Он почти мог их понять. Однако Чарли всегда был настроен добиваться своих целей. Он хотел вернуться в «Грейстоун». Там было так хорошо. Отправить его туда могли только из больницы. В прошлый раз Уоррен так и поступил, когда Чарли появился в их отделении скорой помощи, – почему бы им не послать его туда еще раз? Однако врач-реаниматолог сначала запросил анализ крови. Что он хотел там увидеть, Чарли не был уверен – возможно, он подозревал, что Чарли на самом деле не пытался покончить с собой, а просто хотел обхитрить систему. Доктор проверит кровь Чарли на предмет содержания лекарств и выпишет рекомендации по лечению, основанные на анализе. Он может не отправить его в «Грейстоун».

Чарли отказался от анализа. Он максимально доступно объяснил это всем, кто входил в пространство за шторкой.

Он так много сдал крови, десятки и сотни раз, больше двенадцати галлонов, по его собственным подсчетам. Однако здесь не он сдавал кровь, а у него ее брали. Приняв решение, Чарли от него не отступал. Никаких переговоров быть не могло. Врачи и сестры пытались до него достучаться, но он прогонял их и уже собрался уходить, а когда его попытались остановить, отбивался, пока кто-то не вызвал охрану. Чарли мог только представить, что о нем сейчас говорят – Нам пришлось даже вызвать охрану! – но своего он добился.

А «Грейстоун» в октябре становилась еще более серой, будто обветшалое здание высасывало эту серость из облаков. Чарли прибыл в этот особняк на холме, словно из фильмов про привидения, накануне Хеллоуина. У него впереди были месяцы. Знакомая подъездная аллея – асфальтный шов, проходящий между голыми тополями. Из окна палаты Чарли наблюдал, как вдалеке снег ложится на поля, смотрел на струйки дыма, исходящие из невидимых очагов. Мир вокруг затаил дыхание. Здесь не существовало ничего кроме времени, которого хватало для адаптации к новым лекарствам и для того, чтобы привыкнуть к сеансам терапии; хватало его и для того, чтобы пациент мог очистить свой разум и почувствовать обновление. Однако Чарли не интересовала смена образа мысли, и, когда его отпустили 11 декабря, он сразу же отправился в отделение полиции, чтобы предъявить обвинения врачу отделения реанимации больницы Уоррена, который пытался украсть его кровь. Чарли стоял рядом с пребывающим в замешательстве дежурным сержантом, чтобы удостовериться, что он все записал, а затем сел в машину, чтобы забрать почту, которую для него удерживали. Большую ее часть составляли счета за алименты и письма от юристов мемориальной больницы Морристауна.

После нескольких месяцев подготовки пересмотр его дела был отменен, так как он не заплатил свою часть судебных издержек{70}. В январе 1998 года Чарли им ответил: он находился в психиатрическом учреждении и не имел с собой справочника сотрудника, поэтому в задержке его винить нельзя. Он всего лишь был жертвой. В марте он снова им написал, угрожая засудить мемориальную больницу Морристауна, если они не одобрят продление процесса{71}. Они отправили Чарли еще одну копию справочника сотрудника, на этот раз заказным письмом, а также одобрили продление. Чарли им так и не ответил. Проблема Морристауна, которая казалась ему столь важной до этого, будто совсем перестала для него существовать. Он уже нашел новый выход для своей фрустрации.

Согласно иску Пепе впервые об инциденте ее спросил супервайзер спустя несколько дней после смерти мистера Хенри.

16

Граница штата Пенсильвания для большинства людей – просто линия на карте, но для медбрата вроде Чарли представляет огромную значимость. В Пенсильвании требуется иная лицензия для медсестер и медбратьев – обычное заявление. Для Чарли это было как начать с чистого листа.

Его заявление в Центр по уходу и реабилитации «Либерти» в Аллентауне, штат Пенсильвания, рассматривалось через агентство по подбору персонала под названием «Хелс форс»{72}, и потому в нем требовалось указать рекомендации. Мемориальная больница Морристауна, из которой Каллена уволили за некомпетентность, жалобы пациентов и фатальные медицинские ошибки, просто подтвердила, что он являлся сотрудником этого учреждения. Рекомендации от лица Хантердона давала Мэрджори Уилан, которая угрожала уволить Каллена за многочисленные инциденты, связанные с лекарствами и уходом за пациентами. В отдел кадров «Либерти» пришла форма, в которой было указано, что Чарльз Каллен является «великолепным медбратом и прекрасно заботится о пациентах», а также, что Уилан может рекомендовать Чарльза Каллена в качестве сотрудника. Никто в администрации «Либерти» не задумался о том, почему медбрат с десятилетним стажем вдруг опускается на ступень ниже и идет работать в маленькое учреждение, где платят на 5 долларов в час меньше. Центру нужны были люди, а Чарли нужны были деньги.

После нескольких месяцев без работы, долг Чарли составлял 66 888 долларов. Процент на его кредитной карте рос пропорционально долгу, росла также и сумма, которую он задолжал в качестве алиментов. Если бы Чарли не заплатил, он мог бы показаться плохим отцом, что для него было неприемлемо. Могло бы показаться, что он обижает детей. Его неспособность заплатить по счетам дала бы Эдриэнн повод настроить детей против отца, представить его как плохого человека – Шоне было уже девять, достаточно, чтобы самой понять что к чему. И это навредило бы ему еще больше. Каждый вечер он загружал вещи в старенький «эскорт» и приезжал со своим грузом проблем на ночную смену в «Либерти».

Фрэнсис Хенри{73} был пожилым постояльцем, которому требовался дополнительный уход в связи с переломом позвоночника. Врачи стабилизировали его шею с помощью гало-аппарата – жутко выглядящего устройства, закрепленного на плечах и имеющего металлическое кольцо, которое подсоединяется напрямую к черепу. Медбрат Каллен был убежден, что мистера Хенри нужно положить в больницу, а не оставлять в доме престарелых.

Диагноз этот Чарли поставил самостоятельно. Здесь ему не помешала бы никакая комиссия, никакие отказы. Он просто наполнил шприц инсулином и ввел его прямиком в капельницу мистера Хенри{74}. Доза была огромной. Во время ночной смены Чарли 6 мая 1998 года мистер Хенри быстро оказался в состоянии диабетического шока. Результаты были невообразимо страшными; Чарли Каллен довел пожилого мужчину со сломанной шеей до ужасных припадков. В ту ночь Фрэнсис Хенри в конце концов оказался в коме{75}, и утром «диагноз» Чарли подтвердился: Хенри действительно нужно было положить в больницу. На следующий день мистер Хенри вернулся в дом престарелых и вскоре умер. Спустя три дня, 13 мая, Чарльз Каллен подал заявление о банкротстве.

Смерть мистера Хенри была совсем не тихой, а потому подозрений было не избежать; Чарли понимал, что в этот раз он сам нарвался на неприятности. Руководство «Либерти» инициировало внутреннее расследование, которое обнаружило огромное количество инсулина в крови мистера Хенри. Нигде в карте пациента инсулин не был указан – мистеру Хенри его не выписывали. В карте не было никаких упоминаний о том, что кто-либо из сотрудников давал ему этот препарат. Маловероятным казалось и то, что обездвиженный пожилой пациент мог самостоятельно вызвать у себя передозировку, а потому подозрение пало на сотрудников ночной смены, когда предположительно инцидент и случился. На Чарльза Каллена уже было написано несколько жалоб за недолгий период его работы в «Либерти»; он уже был готов к очередному увольнению. Вместо этого «Либерти» уволил старшую сестру по имени Кимберли Пепе. Ее адвокат мгновенно подал иск на «Либерти» за несправедливое увольнение, в котором выдвигал предположение, что Чарльз Каллен – более правдоподобный кандидат на роль ответственного в этом инциденте и что руководство «Либерти» само имело подобные подозрения{76}.

Согласно иску Пепе ее впервые спросил об инциденте супервайзер спустя несколько дней после смерти мистера Хенри. «В тот момент они не подозревали меня, – утверждает Пепе в своем иске, – подозревали они моего коллегу Чарльза Каллена». «Либерти» продолжал выражать категорическое несогласие с обвинениями Пепе{77} и отрицать, что подозревали Чарльза Каллена{78}. Позднее центр решил договориться вне зала суда.

Сложно сказать, почему под удар попала именно Пепе; возможно, это была просто ошибка. Однако кто-то отравил мистера Хенри, и этот человек либо продолжал работать в «Либерти», либо перешел в другую больницу. Тем не менее никакого уголовного расследования так и не состоялось. «Либерти» и его материнская компания «Мэйнор Кэйр» утверждали, что не знали о том, что это уголовное дело{79}. Пепе и ее адвокат просили больше пятидесяти тысяч долларов в качестве оплаты ущерба, но точная сумма, которую Пепе получила, не была раскрыта, так же как и их договор о неразглашении.

Знали в «Либерти» что-то или нет, но из отделения интенсивной терапии Каллена перевели. Назначенный на работу в психиатрическом крыле, Чарли быстро обнаружил, что некоторые пациенты очень неприятные. Первого октября Каллена видели входящим в палату пожилой женщины со шприцами и делающим ей инъекцию препаратов, которые ей не назначали{80}. Началась потасовка, в результате которой пациентка сломала руку. В конце концов, спустя пять месяцев после смерти мистера Хенри, его убийца был уволен за неисполнение протокола выдачи лекарственных препаратов{81}. Чарли отдыхал на диване всего две недели, прежде чем агентство{82} нашло ему новую работу в качестве медбрата. Дополнительные часы всегда легко было найти в праздники.

Неделя перед Рождеством и Новым годом была тяжелым временем для Чарли, но он был счастлив снова надеть форму. Дорога до новой работы – больницы города Истон, штат Пенсильвания – была всего на пару миль длиннее, чем до «Либерти». Он был счастлив работать в любые смены, которые ему готовы предоставить, хватаясь за часы в любом отделении, в котором требовалась помощь. По большей части это значило ночную работу в знакомых условиях отделения интенсивной терапии, где смерть в ночную смену не бывала неожиданной.

Поначалу Кристина Тот практически не замечала странной мужчину со шприцем{83}; она не была даже уверена в том, что это медбрат; она обратила внимание лишь на то, что это был мужчина в униформе, еще один незнакомец, на котором лежала ответственность за жизнь ее отца. Инсульты у Оттомара Шрамма начали случаться год назад, каждый раз поражая еще одну небольшую часть его тела. Несмотря на то что теперь он был не в состоянии надеть носки или подняться по лестнице, он все еще был ее папой, даже находясь без сознания в окружении трубок и проводов. Кристина успокаивала себя тем, что Оттомар был человеком практичным, имел сбережения и волю к жизни, а также понимал, что его ждет; он не был удивлен тому, что прозаичные тяготы пожилой жизни настигли его так же, как год назад настигли его друзей. Теперь он был в руках профессионалов в Истоне.

Кристина помнила, как мужчина сказал, что ему нужно увезти ее отца из комнаты для «анализов». Шприц, сказал он, на тот случай, если его сердце остановится. Кристина знала, что у ее отца нет проблем с сердцем, но она не была специалистом в этой области. Она согласилась.

В следующий раз Кристина увидела своего отца на следующее утро, 29 декабря 1998 года, в часы приема. Выглядел он бледно и нездорово, намного хуже, чем когда его привезли в Истон{84}. Врачи утверждали, что состояние мистера Шрамма ухудшилось не из-за инсульта. Его пульс колебался, а давление падало. Судя по всему, мистеру Шрамму становилось хуже и хуже, и Кристина начала мысленно готовиться к неизбежной смерти отца. Тот факт, что на следующее утро состояние ее отца стало стабильным, показалось ей каким-то медицинским чудом. Ей даже сказали, что он идет на поправку. С каждым днем он был все более оживленным. Ее приход каждый раз был чем-то радостным. Жена и дочь Отто приходили практически каждый день с печеньем и горячим термосом, и он всегда был счастлив их видеть, и еще счастливее становился, когда Кристина целовала его в макушку, перед тем как уйти на работу. Она разрешила себе начать надеяться на лучшее. Казалось, что худшее позади.

На третий день Кристина Тот получила странный звонок от постоянного терапевта ее отца, доктора Роберта Сильбермана. Сильберман сказал Кристине, что кто-то из сотрудников больницы – он не знал, кто и зачем, – самовольно заказал несколько анализов крови для ее отца, результаты которых оказались столь же загадочны. В крови Оттомара Шрамма содержался дигоксин, препарат, который ему никто не выписывал. Сильберман сказал, что уровень дигоксина был «выше некуда». Доктор Сильберман не мог объяснить ничего из описанного, но пообещал позвонить, когда будут готовы результаты новых анализов. В 1:25 ночи доктор перезвонил ей, он был шокирован. Новые анализы подтвердили предыдущие. А отец Кристины Тот умер.

«Пожалуйста, прислушайтесь к тому, что я вам скажу, – говорил Сильберман. – Когда вы приедете в больницу, они спросят, желаете ли вы провести вскрытие. На вашем месте я бы согласился». Кристина ничего не понимала. Из-за дигоксина, сказал Сильберман. Он боялся говорить что-то еще.

Семья Кристины приехала в палату ее отца в Истоне на следующее утро и обнаружила ее пустой за исключением Чарльза Каллена, который все еще работал в свою ночную смену. Кристина почувствовала, что медбрат как будто бы ждал ее. Он провел семью Кристины по коридору в другую палату. Тело Отто Шрамма лежало там, вымытое, причесанное и все еще присоединенное к машинам. Его мертвый вид шокировал Кристину. «Я дам вам немного времени», – сказал Чарли. Эта фраза почему-то напрягла Кристину – будто время наедине с отцом было личным подарком от этого медбрата, – но она прогнала эти мысли. Спустя несколько минут Каллен вернулся. Он хотел знать, планирует ли семья требовать вскрытие.

Кристина вспомнила то, что сказал ее доктор Сильберман. «Полагаю, что да, – ответила она. – Мы думаем об этом».

Каллену будто не понравился ее ответ. «Зачем вам вскрытие?» – спросил он. Он напомнил ей, что в завещании мистера Шрамма был указан отказ от различных мер, таких как система поддержания жизнеобеспечения. Вскрытие – еще более спорная вещь, чем поддержание жизнеобеспечения. Разве не противоречит это тому, чего хотел бы ее отец?

Кристина не стала ничего отвечать. Она просто попросила Каллена удалиться из палаты.

Спустя несколько минут зашла другая сестра, на этот раз женщина. Она тоже спросила Кристину о том, собираются ли они требовать вскрытие.

Кристина ничего не понимала. Ее обрабатывают всей командой или медработники не общаются между собой? Разве она только что не сказала медбрату, который ухаживал за ее отцом, все, что необходимо? «Мы пока не знаем», – сказала Кристина. Сестра кивнула и вышла из палаты, а Кристина вернулась к семье.

Спустя еще несколько минут пришла третья сестра и снова задала тот же вопрос. На этот раз Кристине это надоело. «Да, мы требуем вскрытия! – сказала она. – Разумеется, требуем: кто-то из ваших сотрудников дал моему отцу большую дозу лекарства и…»

«На вашем месте я бы больше ничего не говорила», – сказала сестра{85}.

17

Смерть Оттомара Шрамма стала предметом внутреннего расследования, а когда в его крови обнаружили потенциально смертельную дозу дигоксина, который ему не выписывали, вскрытие передали окружному судмедэксперту{86}. В конце концов следствие пришло к выводу, что смерть была несчастным случаем, однако Чарли этого так и не узнал и никакого влияния этот факт на него не оказал. Он все равно не собирался оставаться в Истоне надолго. Ему не подходило это место. К тому времени, как в марте 1999 года к нему стали появляться вопросы, Чарли уже был полноценным сотрудником отделения ожогов в больнице Лихай-Вэлли.

В ожоговом отделении Лихая пациентов все еще чистили на металлических койках и использовали костюмы высокого давления, но криков в них было гораздо меньше по сравнению с тем временем, когда Чарли начинал свою карьеру. Об этом позаботились новые препараты с приставкой «бензо», они помогали легче воспринимать стресс и боль. Морфий – традиционный препарат – казался более примитивным по сравнению с новым классом болеутоляющих, особенно с оксиконтином, который поступил на фармацевтический рынок всего за три года до этого{87}. Теперь существовали препараты, способные блокировать боль даже у самых юных пациентов.

Вместе с новыми препаратами пришла и новая система их отслеживания и распространения – компьютеризованные хранилища под названием «Пиксис медстейшенс», разработанные компанией «Кардин хелс» из Огайо. Машина «Пиксис» представляла собой огромную металлическую кассу с препаратами, компьютерным экраном и клавиатурой сверху. Не все медработники были в восторге от такого компьютеризованного аспекта своей работы, но Чарли это нравилось. Он всегда умел обращаться с техникой и оценил систему отслеживания выдачи препаратов медбрату так же, как это делает банкомат, выдавая наличные, – систему, которая связывает каждую выдачу с учетной записью конкретного пациента, но запись-то создает медработник. «Пиксис» упростила отчетность и позволила аптекам определять, где именно препарата осталось мало, чтобы можно было пополнить запасы. Система была полезная, но далеко не идеальная. В конце концов, это был еще один инструмент для очень тонкой работы, которым пользовались люди, имеющие собственные недостатки.

Чарли считал себя опытным специалистом по ожогам, особенно после того, сколько он проработал в ожоговом центре больницы святого Варнавы. Однако в Лихай-Вэлли он снова ощутил себя как на флоте – новичком. Чарли не нравилось, как там относятся к нему и к пациентам. Местный профессионализм казался Чарли бессердечным и равнодушным{88}. Он считал медперсонал Лихай-Вэлли жестоким и холодным. Коллеги, в свою очередь, считали его чокнутым. И потому во время долгих ночных смен той зимой Чарли почувствовал желание сделать то, что делал уже столько раз. Он не помнил, были ли пациенты, которым он причинял вред, жертвами автокатастрофы, пожара, не помнил, сколько их было{89} за эти шестнадцать месяцев ночных смен. Большинство умерло в течение его смены – их сердца останавливались прямо на глазах этих «холодных» медработников. Это было чем-то, что он мог сделать, – актом личной воли в деспотичной рабочей атмосфере.

В отделении ожогов большинство молодых мужчин были либо пьяными жертвами ожога от костра, либо жертвами автокатастрофы. Пациент Мэттью Мэттерн был из последних. Он застрял в горящей груде металла и был доставлен в Лихай с ожогами семидесяти процентов тела. Даже самым стойким сестрам было тяжело на него смотреть. Присутствие в крыле такого молодого пациента в критическом состояние вызвало волну новых эмоций и непривычную эмоциональную реакцию шокированных молодых посетителей. Пожилые медработники думали о своих детях и внуках, молодые – о своих друзьях, любовниках и даже себе самих. И хотя никто не говорил об этом вслух, по крайней мере не при Чарли, но многие уже произвели подсчеты у себя в уме. По «правилу девяти» двадцатидвухлетний Мэттерн был на девяноста два процента обречен. Шанс того, что он выживет, оставался, но смерть была более правдоподобным вариантом.

Мэттерн был тем, что медработники называли «медленным кодом» – синий код в медленном варианте. Чарли наблюдал за процессом и понимал, что, даже если Мэттерн выживет и трансплантаты приживутся, он навсегда останется больным, инвалидом, покрытым шрамами и заключенным в костюм высокого давления.

В это время хирурги отрезáли ему одну часть тела за другой. Буквально кромсали его, думали сестры. Мэттерн обгорел почти до костей и потерял конечности{90}. В конце концов хирурги ампутировали все, что могли. Многие медработники молились о том, чтобы поскорее случилось неизбежное.

Чарли снова почувствовал бессилие. Оно же посещало его, когда он имел дело с пожилыми медсестрами; в доме, где он рос, его заставляли чувствовать бессилие жестокие мужчины, бродившие по коридорам, пока его брат продавал им марихуану, парни его сестер, которые продолжали жить в их комнатах, даже когда сами сестры сбегали из дома; а затем, когда сам Чарли уже сбежал из дома, он чувствовал это бессилие на подлодке, когда опытные моряки заставляли его нести вахту, хотя на борту уже были другие новички и приходила их очередь. Он был тихим ребенком, замкнутым и одиноким, неспособным расшифровать социальную динамику армейской культуры. Он не выносил издевок, и вскоре ситуация ухудшалась. Другие моряки замечали, что он злился, опускал глаза и бормотал что-то невнятное, а потом бросал взгляд, словно собирался убить их во сне. Они называли его «долбаным психом», «голубым сумасшедшим отбросом». Он был Чарли-кверху-брюхом, бледным как смерть, за исключением тех случаев, когда его били кончиком полотенца и он становился красным и слетал с катушек. Даже его уши краснели. Даже другие новички над ним издевались. Тур за туром над Чарли-кверху-брюхом всегда можно было посмеяться. Но Чарли ушел из армии. Теперь он был главным. 31 августа 1999 года Чарли ввел в капельницу Мэттерна большую дозу дигоксина. Еще до рассвета сердце Мэттерна остановилось, а некоторые сестры благодарили Бога за то, что тот вмешался. Чарли спокойно пошел на парковку.

Подобные импульсивные выплески стресса руководили большинством его поступков годом ранее. Его вмешательства в жизнь пациентов были компульсией, которая к самим пациентам имело мало отношения; чаще всего он даже не замечал самих людей, только то, чем все заканчивалось. Каждый приступ контроля сопровождался последующим периодом облегчения и комфорта. Этого хватило на лето, осень и зиму, хватило, чтобы перенести вечно тяжелый период праздников. В конце концов этот период закончился, и Чарли обнаружил себя холодным дождливым утром на пути в новый миллениум и супермаркет на заправке.

Хибати[3] стояли прямо у входа, рядом с жидкостью для мытья стекол и кулерами. Он купил дешевую и ненадежную, представляющую собой алюминиевую жаровню с грилем, которая, однако, по размерам помещалась в его ванну. Чарли плеснул в хибати жидкости для розжига и бросил спичку на мокрые угли. Немного поглядел на пляшущие и дергающиеся языки пламени, затем вспомнил про свой пустой стакан, вышел на кухню, налил себе еще и вернулся в ванную.

Несколько минут спустя на Шэфер-авеню подъехала патрульная машина. Офицер Дадди поговорил с хозяйкой, Кэрен Зиемба, которая позвонила в «911». Она сказала Дадди про запах и про то, что несколько раз видела, как ее странного жильца увозят на скорой. Дадди спустился по лестнице ко входу в квартиру Чарли. Штормовая дверь была закрыта, а в промежуток между дверями подоткнуты свернутые полотенца. Дадди громко постучал, заявив о себе как о сотруднике полиции. Вскоре замок щелкнул и дверь открылась. Чарли невинно выглянул из-за нее.

«Сэр, – сказал Дадди, – у вас какие-то проблемы с керосиновым обогревателем?»{91}

«Э, нет», – ответил Чарли. Однако, когда дверь открылась, запах стал совершенно невыносимым.

«Я бы хотел проверить это сам, если вы не против».

«Э, да все в порядке», – сказал Чарли, не двигаясь с места.

«Лучше пропустите меня, – сказал Дадди. – Пожарные все равно уже в пути».

Чарли вздохнул и открыл дверь. Дадди вошел. Запах топлива стал еще сильнее: что-то внутри горело. Полотенцами и изоляционным материалом были закрыты вытяжки и вентиляционные отверстия. Пожарная сигнализация лежала на столе, из нее были вынуты батарейки. Дадди снова посмотрел на Чарли. Чарли смотрел в пол. Дадди прошел мимо него в ванную, на запах керосина. Маленькая хибати стояла в ванне и горела. Чарли объяснил, что поставил ее туда, потому что боялся пожара – в конце концов, он медбрат в отделении ожогов. Он видел, что бывает после пожара. Однако Дадди вызвал скорую. Чарли вздохнул и пошел искать свои ботинки.

Когда приехала скорая, Чарли спросил врачей, могут ли они отвезти его не в больницу Уоррена. Он не хотел показаться фриком{92}.

18

Апрель 2000 года

Чарли все яснее осознавал, что его время в Лихай-Вэлли подходит к концу. Старшие сотрудники отделения ожогов перестали скрывать свое презрение к медбрату Каллену{93}. Чарли попытался перевестись, но кардиологическому отделению тоже не нужны были проблемы. Чарли проработал в Лихае еще три месяца, заглушая боль убийством пациентов{94} и потихоньку отменяя смены в поисках работы неподалеку.

К счастью, за последние десять лет население Лихай-Вэлли увеличилось больше чем на десять процентов. Больницы вырастали в окрестностях как грибы. Пятно от кофе на автомобильной карте Чарли покрывало минимум шесть потенциальных работодателей в получасе езды от квартиры, и в каждой больнице сотрудников было меньше, чем смен. Чарли воспользовался текстовым редактором и разослал улучшенную версию своего резюме. У него за плечами было тринадцать лет стажа в шести разных больницах, и – несмотря на то что он увольнялся после обвинений в некомпетентности и подозрений в еще более страшных грехах – он мог рассчитывать, что все они подтвердят даты его трудоустройства{95}. У него была действующая медицинская лицензия штата Пенсильвания, а также рекомендации, в которых его все еще описывали как «прекрасного командного игрока» со «спокойным и добрым» нравом, как сотрудника, «всегда готового взять» дополнительные смены. Навык коммуникабельности? «Хороший». Качество работы? «Превосходное». Одной из первых больниц, получивших резюме Чарльза Каллена, была больница святого Луки в Фаунтин-Хилл, располагавшаяся чуть дальше Лихая.

Больница год за годом разрасталась, сохраняя основные отделения и открывая новые источники дохода, такие как операции по снижению веса и лечение расстройств сна{96}. Они готовы были обучать новых сотрудников, но опытные медработники были для них настоящей находкой; когда Чарли подписал договор, ему заплатили премию в 5000 долларов{97}.

Для Чарли это была престижная работа. Больница святого Луки была названа в числе лучших медицинских учреждений страны журналом U. S. News & World Report, а состоящее из девяти палат отделение коронарной терапии было его главной жемчужиной{98}. Он должен был стать лучшим работником лучшего крыла. Каллен сразу погрузился в работу с головой, обустраивая свое рабочее место, словно птица гнездо по весне. «Первое впечатление – это очень важно», – говорил он своим коллегам.

Не все заметили это сразу{99}. Люди умирают, в больнице такое бывает, особенно в отделении коронарной терапии. Иногда случается сразу несколько смертей, но ничего нового в этом нет. Опытные медработники почувствовали дуновение холодного ночного ветра, уносящего их пациентов. Некоторым казалось, что остановки сердца теперь стали рутиной. И хорошо они не заканчивались.

Некоторым медработникам нравилась динамика спасения жизней, срочность ситуации, адреналин, нравилось врываться в палату в то же время, когда жизнь пациента стремится его покинуть. Некоторые даже становились от этого зависимыми. Чарли Каллен не казался коллегам таким, но при остановках сердца он почему-то часто оказывался в палате первым. Они не могли не заметить его привычку запрыгивать на койку, седлать пациента и стучать по его груди. Никто не сомневался в его энтузиазме. Однако подход Чарли казался им слишком драматичным и в то же время равнодушным.

Да, новичок казался странным, но разве можно критиковать медбрата за то, что он слишком сильно переживает за пациентов? И Чарли уж точно нельзя было обвинить в невнимательности; если только в чрезмерной внимательности к незначительным деталям, как, например, стулья на сестринском посту. Каждую ночь он относил несколько этих стульев в одну из свободных палат. И каждый вечер его супервайзер Эллен Амедео просила его вернуть их на место{100}. Он вздыхал, закатывал глаза и шел по коридору туда, где их спрятал, а на следующее утро делал это снова. Он будто специально испытывал их терпение. Пропажу стульев замечали лишь тогда, когда на пост заступала новая смена, а Чарли к этому времени уже уходил. Сестрам приходилось искать пропавшие стулья повсюду, чтобы принести их обратно на пост. Этот ритуал казался сотрудникам больницы смехотворным.

В этом трудно было разглядеть какой-то смысл. Чарли словно играл с коллегами в игру.

19

Февраль 2001 года

Прошло уже тринадцать лет с тех пор, как Чарльз Каллен был бывшим моряком в колледже, где учились одни девушки, и мир с тех пор изменился. Теперь во флоте служили и женщины, а среди медработников стало много мужчин. Чарли не нравилась эта динамика. Он находил медбратьев грубыми, равнодушными и холодными. Чарли редко разговаривал с ними и потому уделял вдвое больше внимания молодым сотрудницам «Святого Луки». В частности, ему очень нравилась Джули{101}. Чарли начал оставлять ей небольшие подарки «от тайного поклонника» на сестринском посту. Поначалу это было мило, но, когда подарки стали появляться каждый день, вся история с «тайным поклонником» начала казаться жутковатой. Так что Чарли в конце концов подписал открытку: «Для Джули, от твоего поклонника Брайана Флинна». Сотрудники больницы на это купились. Кто, черт возьми, этот Брайан Флинн?{102} Это было главной темой разговоров между медработниками. Чарли стал анонимным центром внимания. Подслушивая сплетни, он исполнялся гордости. Наконец, когда он уже не мог себя сдерживать, он признался, что это был он. Однако это откровение вызвало не такую реакцию, на которую Чарли рассчитывал. Мужчины смеялись над ним, а женщины стали побаиваться. Чарли почувствовал себя отвергнутым и униженным. В анонимном статусе он чувствовал себя лучше. В этом была своеобразная власть. Можно отрицать все что угодно, можно исчезнуть, если захотеть. Анонимность – это неразгаданная тайна, обладающая почти божественной властью.

На большинстве смен Чарли ставили вместе с тремя другими мужчинами: Джо, Брэдом и еще одним, чье имя Чарли не запомнил. Ему не нравились их методы: к примеру, они предпочитали надевать на пациентов памперсы, а не отводить в туалет. Это казалось Чарли непрофессиональным. По возможности он предпочитал не работать с мужчинами. Однако в ту ночь из больницы позвонили ему домой. Там ожидали нового пациента, переведенного из другого учреждения, и коллегам требовалась помощь Чарли. Так что он надел свою форму и отправился в дорогу. К тому времени как он приехал, новый пациент уже лежал в палате, а коллеги-мужчины жаловались.

Пациентом была очень больная пожилая женщина, переведенная из другого учреждения. Она приехала на скорой. Таких пациентов медработники называли «безнадежным случаем». Было очевидно, что она умрет. Ее сердце уже дважды останавливалось по пути в больницу. Это был лишь вопрос времени. Чарли знал, что в таких «безнадежных случаях» использовалась определенная тактика. Избавление от смертельно больных пациентов было одним из способов для больницы или дома престарелых удерживать рейтинг смертности на низком уровне, способом попасть в список топ-100 больниц от журнала U. S. News & World Report{103}; работники отделения коронарной терапии этим гордились. А «безнадежные пациенты» портили картину.

Потом он вспоминал, как медбратья смеялись над этой пожилой женщиной, словно веселились на вечеринке. Он вспоминал, как ее лечащий врач приезжал в больницу, чтобы попытаться обосновать для семьи необходимость ее перевода в «Святого Луку» и перевозки на скорой ценой остановки сердца. Он пытался объяснить, что именно для нее могут сделать здесь, чего не могли сделать в предыдущей больнице. По мнению Чарли, для нее не могли сделать ничего. Такие беседы называли «кодовым разговором». Чарли уже видел подобные ситуации и хорошо понимал, что к чему. Семьи не хотели посмотреть правде в глаза. Но они должны были это сделать.

В то же время парни начали играть в футбол свертком бинтов{104}. Он понимал необходимость висельного юмора – в отделении без этого никуда. Невозможно плакать над каждым умершим. Но играть в футбол – это уже перебор. Точно так же, как нельзя играть с нитроглицерином, который хранился в отделении в качестве сердечного лекарства, а не затем, чтобы эти идиоты могли придуриваться и разбивать его об стену парковки, чтобы посмотреть, взорвется ли он.

Чарли видел два потенциальных выхода для этого пациента. В ту ночь он выбрал самый очевидный для него путь и ввел дигоксин прямо в узел дополнительной сумки капельницы этой пожилой женщины. Этот узел – еще один способ ввести лекарство в капельницу; медработники постоянно используют его, вводя туда стерильный физиологический раствор, «промывая капельницу», как они говорят. Его действия казались полностью легитимными и не вызывали подозрений. Если бы кто-то зашел и увидел его, Чарли сказал бы, что делает именно это. Дигоксин прозрачный, как и соляной раствор. Однако никто не вошел. Палаты – личное пространство. Индивидуальный уход за пациентом – одно из важнейших достоинств отделения, входящего в топ-100.

Сделав свое дело, Чарли положил пузырек и использованную иглу в коробку с острыми предметами и ушел на сестринский пост. Пытаясь казаться нормальным. Размышляя. Занимая себя делами. Снова таская стулья. Пока наконец не случилась остановка сердца – и он поспешил туда, капитан, как всегда первый, кто отважно бросался спасать жизнь пациента.

После того как женщина умерла, ее семья пришла с ней попрощаться, и Чарли все еще слышал, как парни играют в футбол бинтами. Но его работа было окончена. Это был его единственный пациент. Он мог уходить. Чарли отправился домой, где его ждал новый проект – игрушечная лошадка, которую он вырезáл для беременной медсестры по имени Джейн. Над ней парни из отделения тоже издевались, как казалось Чарли. Но он бы так никогда не поступил и хотел, чтобы она об этом знала. Может быть, он даже подарит ей эту лошадку анонимно.

20

Весной работники «Святого Луки» заметили, что у них стали пропадать препараты{105}. Разумеется, не все, но почему-то один, которого было много и который редко использовался: пронестил. Каждый день его запасы восстанавливали, и каждый вечер он пропадал. Шесть месяцев эта загадка всем не давала покоя. Медработники шутили, что кто-то использует его в качестве удобрения{106}. Никто не понимал, что происходит, но выяснять тоже никто не спешил.

Для Чарли это было разочарованием, потому что он таким образом давал сигнал. Месяцами он просто выбрасывал этот препарат, каждый день, когда выходил на работу. Он решил, что ему не нравится «Святой Лука». Чарли всегда полагал, что это католическое заведение. На самом деле это не так – у больницы святого Луки не было никакой религиозной принадлежности, но Чарли думал, что есть. Она носила имя святого из его детства, как объясняла ему одна из монахинь. Чарли считал, что персонал «Святого Луки» должен вести себя по-христиански. Это все еще было заведение мирового уровня, хорошее место для того, чтобы проходить в нем лечение, но Чарли не нравилось отношение сотрудников. Он продолжал уносить стулья, а они продолжали их приносить. Или лосьон – тут он тоже чрезмерно его использовал, а его супервайзеры продолжали промывать ему мозги на этот счет. Таким образом он им пакостил. Он шел в палату пациента, использовал лосьон, замечал бутылку талька на подоконнике и выбрасывал ее тоже. Они отчитывали его за лосьон, поэтому он объявил войну их порошку. Иногда он понимал абсурдность происходящего. Он видел себя бывшим католиком в католической больнице{107}. Он вернулся к религии ради брака и детей, но затем потерял сначала брак, а потом и детей. И куда это привело его, ирландского католического еврея? В «Святом Луке» – больнице, названной в честь первого христианского врача, покровителя докторов и хирургов, бакалавров и мясников, а также художников и скульпторов. Выбрасывать препараты, которые стоили больнице денег – по его подсчетам сотни, даже, может быть, тысячи долларов, – это было в его власти. Это был его способ отправить сообщение, зашифрованное таким замысловатым образом. Какая-то часть Чарли думала: они узнают, они догадаются, они обязаны догадаться. Это был своего рода тест, акт веры. Однако его другую часть они не увидят. Но неожиданно для него они ее увидели.

Тельма Мойер, дневная сестра, заметила, что пропажи пронестила происходят «неравномерно»{108}. В апреле 2002 года Мойер сказала об этом своему супервайзеру Эллен Амедео и больничному фармацевту Тому Нугену. Нуген проверил записи, но не смог объяснить пропажи. Амедео приняла это к сведению, но никаких действий не стала предпринимать.

Первого июня 2002 года была суббота, день, который для Чарли мог пройти как удачно, так и не очень, в зависимости от его настроения и решения органов опеки. В хорошие выходные дети приезжали к нему и были рады видеть. Он был счастлив возиться в маленьком садике на заднем дворе и выбирать цветы для волос своей дочери или проводить целый день за поеданием половины меню Dairy Queen, заказывая все, что просили дети. Но это был не такой уик-энд. Днем влажность была высокой и прогноз обещал дождь. Чарли весь день ждал дождя, но тот так и не начинался. Стандартная ситуация. Они обещают дождь, а дождь, конечно же, не идет. Они не обещают осадков, а потом всю неделю льет как из ведра. Он собрался на работу, не зная, брать ему с собой дождевой плащ или нет.

Дорога до «Святого Луки» представляла собой прямой маршрут на запад, иногда по шоссе 22, иногда нет. К 18:15 он уже парковался, к 18:20 зашел в отделение. Ночная смена начиналась с семи часов, но он любил приезжать пораньше. Он снял пальто и переобулся в мужской раздевалке. Никого, кроме него, в это время там не было – еще одна причина приезжать пораньше: можно мочиться и не беспокоиться о том, что кто-то услышит или посмотрит на твои интимные части тела, никаких мужских разговоров, никаких издевательств. За дверью в отделении кипела жизнь, все еще шли часы посещения, было много народу, а сестринский пост пустовал.

Чарли занялся обычным делом – перетаскиванием стульев, но при этом внимательно следил за мониторами. Каждый монитор относился к определенному человеку, его номеру палаты, его кровати, его жизни. Чарли следил. Однако он не был уверен насчет того, что будет делать сегодня. Затем он собрал препараты, которые привезли из аптеки для ночной смены, отнес их в хранилище, вбил свой код и закрыл за собой дверь. Он остался один. Замкнутые пространства успокаивали его: подвалы, бойлерные, ванные комнаты. Резкая темнота, нарушаемая маленькими искрами. Чарли включил свет и приступил к делу, лишь в этот момент решив, что выберет обходной путь.

Обходной путь был невероятно тонким. Никто не задаст вопросов. Все остальные медработники видят, что Чарли занимается делом, раскладывает лекарства в хранилище. Позже они увидят, что он будет помогать готовить капельницы для других медработников. А затем они снова увидят, как он занимается полезным делом, пытаясь спасти пациента. Они никогда не увидят связь между этими тремя вещами. У них нет никакой причины это сделать. Ему не обязательно прятаться, необязательно надевать перчатки. Он просто достал шприц на десять миллилитров, вынул его из упаковки, похожей на упаковку конфет, снял колпачок с пустой иглы, раз-два, ввел и убрал. А затем поменял сумки для внутривенного вливания точно так же: раз-два – и готово. Он выбросил пустой пузырек и использованный шприц в контейнер для острых предметов, а затем аккуратно положил полученный коктейль из антибиотиков на поддон с именем пациента. Он уже готов был выключить свет, когда обнаружил пронестил на верхней полке. Препарат снова был там, полный комплект. Прямо как стулья.

Чарли не мог в это поверить. Они давят на него, а он отвечает. Словно он кричит, надрывая глотку, и никто его не слышит. Но он продолжит кричать. Не в буквальном смысле, конечно. Кричать он бы не стал. Но они его услышат. Он выключил свет и поспешил обратно по коридору. Когда в семь часов утра следующая смена заступила на пост, то обнаружила, что из хранилища пропали препараты на несколько сотен долларов, а до утра дожили не все пациенты{109}.

21

Июнь 2002 года

Утром дождь все-таки пошел. Он шел, когда на пост заступила новая смена, и продолжался весь день, а в это время тридцатиоднолетняя медсестра отделения коронарной терапии Ким Вулф зашла в хранилище, чтобы взять свою капельницу{110}. Она использовала иглу и бросила ее в коробку для острых предметов, как и всегда. Обычно игла звенит на дне коробки. В этот раз она не зазвенела. Использованная игла даже не поместилась в мусор.

У медсестер обычно нет особых причин открывать контейнеры для острых предметов и рыться в опасном мусоре. С тех пор как эпидемия СПИДа повысила риски заражения гепатитом, манипуляции с выброшенными иглами целиком перешли в ведение служб экологической безопасности – мусорщиков в специальной одежде, которые собирали шприцы и другие медицинские отходы{111} и отвозили их в специальную часть Нью-Джерси для того, чтобы сжечь. Однако Ким стало любопытно. Она подняла крышку и заглянула внутрь. Вместо использованных острых предметов она увидела белые картонные коробки.

Вулф вышла из хранилища и пошла на сестринский пост к Джерри Кимблу и Кэнди Волмарк. Джерри был местным ветераном, проработавшим в отделении шестнадцать лет. Он спустился в хранилище, полагая, что молодая медсестра запаниковала при виде мыши, но там правда что-то было не так. Джерри сделал соответствующий звонок.

Контейнер для острых предметов похож на почтовый ящик; ключ был только у службы экологической безопасности. Они открыли его, и Джерри опрокинул содержимое на поднос. Вместе с Кэнди они принесли эту кучу в пустую палату с определенной целью. Они тщательно разделили препараты и иглы, разложили их на столе.

Это было впечатляющее зрелище для медработника. Препараты опасны. Но в то же время они стоят денег и являются частью работы. Инстинктивно эти двое стали записывать найденное в блокнот. Среди мусора они нашли шесть пузырьков векурония бромида, или «века». Кроме того, там был сульфат магния, фенилэфрин, левофед, добутамин, нитроглицерин и лабеталол, а также сорок коробок пропавшего пронестила.

Джерри и Кэнди не могли найти этому объяснения. Это не подходило под те сценарии, которые они обсуждали между собой: наркотики явно не воровали ради продажи или личного использования. В больницах это обычное дело, когда речь идет о кетамине, оксиконтине, викодине, перкосете, дарвоцете, демероле или морфине – о том, что помогает сбежать от реальности и вызывает привыкание. Но кому нужны сорок восемь коробок фенилэфрина? Ничего расслабляющего в повышенном давлении и измененном сердечном ритме нет. Они не могли этого понять. Выброшеннные полные пузырьки пронестила казались чем-то странным и бессмысленным. Это их смутило. Но напугали их пустые пузырьки «века». «Век» представлял из себя то, что они называли «необратимым веществом». Он существовал в форме порошка и был запечатан в стеклянном сосуде, который невозможно открыть. Единственный способ извлечь препарат напоминал приготовление кул-эйда[4] в закрытом сосуде с помощью шприца. Для этого требовалось наполнить шприц соляным раствором, ввести иглу через резиновый стоппер, ввести соляной раствор, тщательно размешать и закачать полученное содержимое в шприц. Пустые пузырьки «века» означали, что препарат был введен в шприцы, и в ошеломляющих количествах.

«Век» – очень сильное паралитическое вещество{112}. Передозировка этим препаратом напоминает утопление или медленную смерть от удушения. Мышцы тела перестают работать, но человек остается невредимым, по крайней мере до того момента, когда отказывают легкие и сердечная мышца. Хуже всего то, что пациент все это чувствует – «век» не позволит ему двигаться или кричать, но и боль не заблокирует.

Длительное или чрезмерное употребление «века» наносит вред мозгу пациентов в коме, а ужасные потенциальные побочные эффекты сделали этот препарат крайне непопулярным среди врачей. В тех редких случаях, когда его все же назначали, речь шла об очень маленьких дозировках, обычно около пяти миллиграммов{113}. Никому из пациентов отделения коронарной терапии в «Святом Луке» не выписывали «век» на протяжении всех выходных, состоящих из четырех смен. Однако кто-то, очевидно, извлек 60 миллиграммов опасного паралитического вещества, наполнил им шприцы и ввел… неизвестно куда{114}.

Джерри Кимбл вышел в коридор в напряжении. Вокруг него были палаты, полные пациентов, находящихся без сознания. Больница была полна сотрудников, посетителей, специалистов, новичков, временных уборщиков. Они с Кэнди и Ким решили следить за хранилищем, сменяя друг друга, когда один из них освобождался. Ким начала первой: ей открывался отличный вид на хранилище с сестринского поста. Она не узнала первого мужчину, который туда вошел. Она наблюдала, как он вбил свой код, нажал на ручку, вставил кроссовку в дверной косяк, чтобы та не закрывалась, пока он пополняет запасы. Все это время она отлично его видела. Спустя полчаса она увидела, как мужчина из аптеки вбил свой код и вошел. Он тоже оставил дверь открытой. Ким и Кэнди переглянулись. Все это начинало казаться глупой затеей. А у них впереди был целый день и куча пациентов до того, как придет следующая смена.

В 18:20 в отделение зашел Чарли Каллен, как обычно рано. Ким Вулф была рада его увидеть – Чарли ей нравился. Они сменяли друг друга уже больше двух лет, не были друзьями, но хорошо относились друг к другу, здоровались и прощались, когда у одного из них заканчивалась смена, а у другого начиналась. Да, он был непохож на других, но Вулф не осуждала его за странности. Он был полезен и всегда рад уделить время, чтобы помочь другому медработнику. Ким и Кэнди были заняты картами, когда Чарли совершал свою ритуальную перепланировку сестринского поста.

Стулья представляли собой те странные штуки от OfficeMax на паучьих ножках с колесами. Чарли вкатил лишние в пустой офис дальше по коридору, унес два, а затем вернулся еще за двумя. Взял их, а затем остановился в коридоре напротив двери хранилища. Он набрал код и проскользнул внутрь. Дверь за ним закрылась. Ким побежала, чтобы сказать об этом Кэнди, но она уже все увидела сама.