У грудей благой природы Все, что дышит, Радость пьет! Все созданья, все народы За собой она влечет; Нам друзей дала в несчастье — Гроздий сок, венки харит, Насекомым – сладострастье, Ангел – богу предстоит. Хор
Что, сердца, благовестите? Иль творец сказался вам? Здесь лишь тени – солнце там, — Выше звезд его ищите!.. Душу божьего творенья Радость вечная поит, Тайной силою броженья Кубок жизни пламенит; Травку выманила к свету, В солнцы – хаос развила И в пространствах – звездочету Неподвластных – разлила! Хор
Как миры катятся следом За вседвижущим перстом, К нашей цели потечем — Бодро, как герой к победам! В ярком истины зерцале Образ твой очам блестит; В горьком опыта фиале Твой алмаз на дне горит. Ты, как облак прохлажденья, Нам предходишь средь трудов, Светишь утром возрожденья Сквозь расселины гробов! Хор
Верьте правящей деснице! — Наши скорби, слезы, вздох В ней хранятся как залог И искупятся сторицей! Кто постигнет провиденье? Кто явит стези его? В сердце сыщем откровенье, Сердце скажет божество! Прочь вражда с земного круга! Породнись душа с душой! Жертвой мести – купим друга, Пурпур – вретища[35] ценой. Хор
Мы врагам своим простили, В книге жизни нет долгов; Там, в святилище миров, Судит бог, как мы судили!.. Радость грозды наливает, Радость кубки пламенит, Сердце дикого смягчает, Грудь отчаянья живит! В искрах к небу брызжет пена, Сердце чувствует полней; Други, братья, – на колена! Всеблагому кубок сей!.. Хор
Ты, чья мысль духов родила, Ты, чей взор миры зажег! Пьем тебе, великий бог! Жизнь миров и душ светило! Слабым – братскую услугу, Добрым – братскую любовь, Верность клятв – врагу и другу, Долгу в дань – всю сердца кровь! Гражданина голос смелый На совет к земным богам; Торжествуй святое дело — Вечный стыд его врагам. Хор
Нашу длань к твоей, отец, Простираем в бесконечность! Нашим клятвам даруй вечность! Наши клятвы – гимн сердец! Февраль 1823 Друзьям
(при посылке «Песни Радости» – из Шиллера) Что пел божественный, друзья, В порыве пламенном свободы И в полном чувстве Бытия, Когда на пиршество Природы Певец, любимый сын ея, Сзывал в единый круг народы; И с восхищенною душей, Во взорах – луч животворящий, Из чаши Гения кипящей Он пил за здравие людей. И мне ли петь сей гимн веселый, От близких сердцу вдалеке, В неразделяемой тоске, — Мне ль Радость петь на лире онемелой? Веселье в ней не сыщет звука, Его игривая струна Слезами скорби смочена, — И порвала ее Разлука! Но вам, друзья, знакомо вдохновенье! На краткий миг в сердечном упоенье Я жребий свой невольно забывал (Минутное, но сладкое забвенье!), — К протекшему душою улетал, И Радость пел – пока о вас мечтал. 1823 Из «Фауста» Гёте
(перевод)I Звучит, как древле, пред тобою Светило дня в строю планет И предначертанной стезею, Гремя, свершает свой полет! Ему дивятся серафимы, Но кто досель его постиг? Как в первый день, непостижимы Дела, всевышний, рук твоих! И быстро, с быстротой чудесной, Кругом вратится шар земной, Меняя тихий свет небесный С глубокой ночи темнотой. Морская хлябь гремит валами И роет каменный свой брег, И бездну вод с ее скалами Земли уносит быстрый бег! И беспрерывно бури воют, И землю с края в край метут, И зыбь гнетут, и воздух роют, И цепь таинственную вьют. Вспылал предтеча-истребитель, Сорвавшись с тучи, грянул гром, Но мы во свете, вседержитель, Твой хвалим день и мир поем. Тебе дивятся серафимы! Тебе гремит небес хвала! Как в первый день, непостижимы, Господь! руки твоей дела! II «Кто звал меня?»[36] — «О страшный вид!» — «Ты сильным и упрямым чаром Мой круг волшебный грыз недаром — И днесь…» — «Твой взор меня мертвит!» — «Не ты ль молил, как исступленный, Да узришь лик и глас услышишь мой? Склонился я на клич упорный твой, И се предстал! Какой же страх презренный Вдруг овладел, титан, твоей душой?… Та ль эта грудь, чья творческая сила Мир целый создала, взлелеяла, взрастила И, в упоении отваги неземной, С неутомимым напряженьем До нас, духов, возвыситься рвалась? Ты ль это, Фауст? И твой ли был то глас, Теснившийся ко мне с отчаянным моленьем? Ты, Фауст? Сей бедный, беспомощный прах, Проникнутый насквозь моим дхновеньем, Во всех души своей дрожащий глубинах?…» — «Не удручай сим пламенным презреньем Главы моей! Не склонишь ты ея! Так, Фауст я, дух, как ты! твой равный я!..» — «Событий бурю и вал судеб Вращаю я, Воздвигаю я, Вею здесь, вею там, и высок и глубок! Смерть и Рождение, Воля и Рок, Волны в боренье, Стихии во пренье, Жизнь в измененье — Вечный, единый поток!.. Так шумит на стану моем ткань роковая, И богу прядется риза живая!» — «Каким сродством неодолимым, Бессмертный дух! влечешь меня к себе!» — «Лишь естеством, тобою постижимым, Подобен ты – не мне!..» III Чего вы от меня хотите, Чего в пыли вы ищете моей, Святые гласы, там звучите, Там, где сердца и чище и нежней. Я слышу весть – но веры нет для ней! О вера, вера, мать чудес родная, Дерзну ли взор туда поднять, Откуда весть летит благая! Ах, но к нему с младенчества привычный, Сей звук родимый, звук владычный, — Он к бытию манит меня опять! Небес, бывало, лобызанье Срывалось на меня в воскресной тишине, Святых колоколов я слышал содроганье В моей душевной глубине, И сладостью живой была молитва мне! Порыв души в союзе с небесами Меня в леса и долы уводил — И, обливаясь теплыми слезами, Я новый мир себе творил. Про игры юности веселой, Про светлую весну благовестил сей глас — Ах, и в торжественный сей час Воспоминанье их мне душу одолело! Звучите ж, гласы, вторься, гимн святой! Слеза бежит! Земля, я снова твой! IV Зачем губить в унынии пустом Сего часа благое достоянье? Смотри, как хижины с их зеленью кругом Осыпало вечернее сиянье. День пережит, – и к небесам иным Светило дня несет животворенье. О, где крыло, чтоб взвиться вслед за ним, Прильнуть к его лучам, следить его теченье? У ног моих лежит прекрасный мир И, вечно вечереющий, смеется… Все выси в зареве, во всех долинах мир, Сребристый ключ в златые реки льется. Над цепью диких гор, лесистых стран Полет богоподобный веет, И уж вдали открылся и светлеет С заливами своими океан. Но светлый бог главу в пучины клонит, И вдруг крыла таинственная мощь Вновь ожила и вслед за уходящим гонит, И вновь душа в потоках света тонет. Передо мною день, за мною нощь. В ногах равнина вод, и небо над главою. Прелестный сон!.. и суетный!.. прости!.. К крылам души, парящим над землею, Не скоро нам телесные найти. Но сей порыв, сие и в выспрь и вдаль стремленье, Оно природное внушенье, У всех людей оно в груди… И оживает в нас порою, Когда весной, над нашей головою, Из облаков песнь жавронка звенит, Когда над крутизной лесистой Орел, ширяяся[37], парит, Поверх озер иль степи чистой Журавль на родину спешит. V Державный дух! ты дал мне, дал мне все, О чем молил я! Не вотще ко мне Склонил в лучах сияющий свой лик! Дал всю природу во владенье мне И вразумил ее любить. Ты дал мне Не гостем праздно-изумленным быть На пиршестве у ней, но допустил Во глубину груди ее проникнуть, Как в сердце друга! Земнородных строй Провел передо мной и научил — В дуброве ль, в воздухе иль в лоне вод — В них братий познавать и их любить! Когда ж в бору скрыпит и свищет буря, Ель-великан дерев соседних с треском Крушит в паденье ветви, глухо гул Встает окрест и, зыблясь, стонет холм, Ты в мирную ведешь меня пещеру, И самого меня являешь ты Очам души моей – и мир ее, Чудесный мир, разоблачаешь мне! Подымется ль, всеуслаждая, месяц В сиянье кротком, и ко мне летят C утеса гор, с увлаженного бора, Сребристые веков минувших тени И строгую утеху созерцанья Таинственным влияньем умиляют! 1829–1830 из Гёте
Kennst du das Land?…[38]
Ты знаешь край, где мирт и лавр растет, Глубок и чист лазурный неба свод, Цветет лимон, и апельсин златой Как жар горит под зеленью густой?… Ты был ли там? Туда, туда с тобой Хотела б я укрыться, милый мой. Ты знаешь высь с стезей по крутизнам? Лошак бредет в тумане по снегам, В ущельях гор отродье змей живет, Гремит обвал и водопад ревет… Ты был ли там? Туда, туда с тобой Лежит наш путь – уйдем, властитель мой. Ты знаешь дом на мраморных столпах? Сияет зал и купол весь в лучах; Глядят кумиры, молча и грустя: «Что, что с тобою, бедное дитя?…» Ты был ли там? Туда, туда с тобой Уйдем скорей, уйдем, родитель мой. Не позднее 27 октября 1851 «Небо бледно-голубое…»
Небо бледно-голубое Дышит светом и теплом И приветствует Петрополь Небывалым сентябрем. Воздух, полный теплой влаги, Зелень свежую поит И торжественные флаги Тихим веяньем струит. Блеск горячий солнце сеет Вдоль по невской глубине — Югом блещет, югом веет, И живется как во сне. Все привольней, все приветней Умаляющийся день, — И согрета негой летней Вечеров осенних тень. Ночью тихо пламенеют Разноцветные огни… Очарованные ночи, Очарованные дни. Словно строгий чин природы Уступил права свои Духу жизни и свободы, Вдохновениям любви. Словно, ввек ненарушимый, Был нарушен вечный строй И любившей и любимой Человеческой душой. В зтом ласковом сиянье, В этом небе голубом Есть улыбка, есть сознанье, Есть сочувственный прием. И святое умиленье С благодатью чистых слез К нам сошло как откровенье И во всем отозвалось… Небывалое доселе Понял вещий наш народ, И Дагмарина неделя Перейдет из рода в род. 1866 «Над этой темною толпой…»
Над этой темною толпой Непробужденного народа Взойдешь ли ты когда, свобода, Блеснет ли луч твой золотой?… Блеснет твой луч и оживит, И сон разгонит и туманы… Но старые, гнилые раны, Рубцы насилий и обид, Растленье душ и пустота, Что гложет ум и в сердце ноет, — Кто их излечит, кто прикроет?… Ты, риза чистая Христа… 1857 «Не верь, не верь поэту, дева…»
Не верь, не верь поэту, дева; Его своим ты не зови — И пуще пламенного гнева Страшись поэтовой любви! Его ты сердца не усвоишь Своей младенческой душой; Огня палящего не скроешь Под легкой девственной фатой. Поэт всесилен, как стихия, Не властен лишь в себе самом; Невольно кудри молодые Он обожжет своим венцом. Вотще поносит или хвалит Его бессмысленный народ… Он не змиею сердце жалит, Но как пчела его сосет. Твоей святыни не нарушит Поэта чистая рука, Но ненароком жизнь задушит Иль унесет за облака. 1830-е «Весь день она лежала в забытьи…»
Весь день она лежала в забытьи, И всю ее уж тени покрывали. Лил теплый летний дождь – его струи По листьям весело звучали. И медленно опомнилась она, И начала прислушиваться к шуму, И долго слушала – увлечена, Погружена в сознательную думу… И вот, как бы беседуя с собой, Сознательно она проговорила (Я был при ней, убитый, но живой): «О, как все это я любила!» … Любила ты, и так, как ты, любить — Нет, никому еще не удавалось! О господи!.. и это пережить… И сердце на клочки не разорвалось… 1864 Ватиканская годовщина
Был день суда и осужденья — Тот роковой, бесповоротный день, Когда для вящего паденья На высшую вознесся он ступень, — И, божьим промыслом теснимый И загнанный на эту высоту, Своей ногой непогрешимой В бездонную шагнул он пустоту, — Когда, чужим страстям послушный, Игралище и жертва темных сил, Так богохульно-добродушно Он божеством себя провозгласил… О новом бого-человеке Вдруг притча создалась – и в мир вошла, И святотатственной опеке Христова церковь предана была. О, сколько смуты и волнений Воздвиг с тех пор непогрешимый тот, И как под бурей этих прений Кощунство зреет и соблазн растет. В испуге ищут правду божью, Очнувшись вдруг, все эти племена, И как тысячелетней ложью Она для них вконец отравленá. И одолеть она не в силах Отравы той, что в жилах их течет, В их самых сокровенных жилах, И долго будет течь, – и где исход? … Но нет, как ни борись упрямо, Уступит ложь, рассеется мечта, И ватиканский далай-лама Не призван быть наместником Христа. 1871 «Я очи знал, – о, эти очи…»
Я очи знал, – о, эти очи! Как я любил их – знает бог! От их волшебной, страстной ночи Я душу оторвать не мог. В непостижимом этом взоре, Жизнь обнажающем до дна, Такое слышалося горе, Такая страсти глубина! Дышал он грустный, углубленный В тени ресниц ее густой, Как наслажденье, утомленный, И, как страданья, роковой. И в эти чудные мгновенья Ни разу мне не довелось С ним повстречаться без волненья И любоваться им без слез. Не позднее 1852 «Смотри, как на речном просторе…»
Смотри, как на речном просторе, По склону вновь оживших вод, Во всеобъемлющее море За льдиной льдина вслед плывет. На солнце ль радужно блистая, Иль ночью в поздней темноте, Но все, неизбежимо тая, Они плывут к одной мете. Все вместе – малые, большие, Утратив прежний образ свой, Все – безразличны, как стихия, — Сольются с бездной роковой!.. О, нашей мысли обольщенье, Ты, человеческое Я, Не таково ль твое значенье, Не такова ль судьба твоя? 1851
