Помоги проекту - поделись книгой:
Одна моя знакомая прочитала этот рассказ и написала мне письмо:
«У меня в квартире были проблемы с сантехникой. Реальные проблемы с реальной сантехникой, товарищи шутники! Пригласила мастера, пришел молодой парень, долго возился в ванной комнате. А я в это время завтракала, и в квартире был слышен запах ароматного кофе. Мне стало как-то неудобно (ох уж эти интеллигентские комплексы), что человек тут работает, а я кофе пью и даже не предложила. Я подошла и спросила, не хочет ли он кофе. На что сантехник ответил, мол, жена уже угостила, и двойным, и так подмигнул задорно. Я вначале даже и не поняла, не сразу дошло до меня, а как дошло (это вспоминая подмигивание) – как кипятком ошпарило. Осталось чувство, как будто в жидкое дерьмо наступила… И он, кстати, тоже, кажется, понял по моему ошарашенному виду, что сморозил глупость. Быстро свернул свои манатки и убежал, на поднимая глаз».
Хорошая история.
Правда, у нее есть очаровательный привкус некоторой семантической ненадежности. Что, кстати, и придает ей жизненность. Вот это все «я понимаю, что ты имеешь в виду, когда сказал, что понимаешь, что я имею в виду». Хотя это может быть ошибкой. Но в том-то и прелесть!
Налицо столкновение двух «ненадежных рассказчиков». То есть каждому кажется что-то не то… Хозяйка просто так предложила сантехнику кофе. Сантехник просто так ответил, что уже два раза пил кофе с женой. Точка. Остальное – домыслы и фантазии. Перефразируя Фрейда: иногда приглашение выпить кофе – это всего лишь приглашение выпить кофе. А отказ с рассказом, что уже пил кофе два раза с женой, – это всего лишь рассказ о том, что уже два раза пил кофе с женой.
Но жить в некотором легком взаимонепонимании – гораздо интереснее.
Художник и его рабыня
причина и цель
– Один греческий художник, – рассказывал молодой сценарист Голубцов своему лучшему другу, айтишнику Ерохину, – один знаменитый древний художник, его звали Апеллес, слышал?
– Допустим, – неопределенно сказал Ерохин. – А дальше что?
– Этот Апеллес хотел изобразить умирающего человека. Чтоб максимально натурально. И для этого прибил своего раба гвоздями к бревнам. Ждал, покуда он совсем уже почти издохнет, а когда началась агония, сел рядом и стал зарисовывать его лицо в предсмертной муке.
– Эк! – сказал Ерохин.
– Ну не мерзавец? Подонок, правда?
– Допустим.
– Попадись он в руки правозащитникам! – воскликнул Голубцов. – Его бы с говном съели. Но мир создан не для правозащитников. И вообще не для тех, кто льет слезы по страданиям бедных, жалких и бесправных. Мы все равно помним Апеллеса, а эту историю забыли.
– И что? – спросил Ерохин.
– Понимаешь, мне нужен такой момент, – сказал Голубцов. – Эпизод, типа. Женщина. Несчастная. Одинокая. Бедная, в смысле денег ноль. Возможно, приезжая. Снимает койку в общаге, например.
– Но хоть красивая? – заинтересовался Ерохин. – И молодая?
– Не обязательно чтобы очень. Но не уродина, конечно. И не старуха. Максимум тридцать.
– Ну и?
– И вдруг встречает мужчину. Красивого, доброго, в общем и целом обеспеченного. Он влюбляется. Они начинают жить вместе. У него на квартире. Она тоже влюбляется в ответ. Он делает ей предложение. Она согласна, она счастлива, она уже видит свое прекрасное будущее, и вдруг…
– Триппер? – спросил Ерохин, гоготнув.
– Ты что, дурак? – возмутился Голубцов. – И вдруг, внезапно, просто с бухты-барахты, он говорит ей: «Всё! Извини, я раздумал, я изменил свое решение, кончен бал, погасли свечи, собирай чемоданчик, пока-привет».
– И что? – удивился Ерохин.
– Вот я хочу узнать, что это будет. Увидеть ее лицо. Отчаяние, разочарование, злобу, слезы, даже сам не знаю, что там будет. Мне это нужно.
– Эксперимент! – сказал Ерохин и поднял палец.
– А она по морде не даст? – спросил Голубцов. – Ногтями не вцепится?
– Риск! – сказал Ерохин. – Без риска никак.
Дня через три, недалеко от метро, по дороге к дому, Голубцов увидел девушку-промоутера. Она раздавала флаеры на подушки со скидкой пятьдесят процентов, если возьмешь две. То есть вторая подушка бесплатно.
Все было, как он задумал. Она была усталая, с немытыми волосами, но с красивым лицом – тонкий нос, большие серые глаза, чуть обветренные губы с трещинкой. Руки без маникюра. Зовут Люба. Из Костромской области. Двадцать девять лет. Живет в общежитии, в комнате еще три подруги. Обещали взять в «Магнолию» кассиршей, но надо подождать.
Она с ним легко разговорилась, потому что он был симпатичный и простой, то есть умел себя так подать. Позвал ее перекусить в «Пироговую» в доме по соседству – в том доме, где он жил, то есть снимал квартиру.
Она жевала пирог с курицей, стараясь не торопиться. Она не выказывала никакого кокетства или смущения, не краснела, не хихикала в кулак на все его намеки и анекдоты и очень легко согласилась пойти к нему домой. Он даже испугался, что она проституцией занимается в свободное время, но потом увидел, что это не так. Она не просила у него денег, наутро она вымыла посуду, погладила ему две рубашки и собралась идти, а он вдруг предложил ей остаться.
– В смысле? – спросила она. – А как работа? Пятьсот рубликов в день. Не валяется.
– Ой, не смеши меня, – сказал он. – Сообразим. Проживем!
Вот тут, на это «проживем», она покраснела и опустила голову, а он ее нежно обнял за плечи, и она подняла к нему лицо, и они поцеловались уже совсем по-другому, не как вчера ночью, а ласково и нежно.
Прошел месяц, потом еще один. Дома все сияло. Вкусный завтрак, обед из трех блюд, горячий ужин. Прекрасный секс. И кстати, она оказалась вовсе не дура. С ней было о чем поговорить. Она окончила пединститут у себя в Костроме, исторический факультет, а в Москву подалась, потому что работы нет и заработка тоже.
Ровно через три месяца, день в день, Голубцов, уже накупивший ей разных одежек и одеколонов, уже пять раз намекавший на скорую свадьбу, уже возивший ее в Питер показать старику-отцу, вице-адмиралу в отставке, – ровно через три месяца Голубцов рано утром сказал ей:
– Люба! Есть разговор.
Сказал громко, на всю квартиру. Потому что она как раз варила кофе на кухне, а он натягивал домашние брюки.
Он решил, что этот ужасный для нее разговор должен быть на кухне. Во время завтрака. Чтоб, значит, ничто не предвещало.
– Ага! – крикнула она. – Иди, уже кофе булькает!
Он вошел, и она сняла с плиты кофеварку, разлила кофе по чашкам.
На тарелках уже лежал омлет, посыпанный укропом.
Он уселся, отхватил вилкой кусок воздушного омлета, положил в рот, отпил кофе. Она смотрела на него влюбленными глазами и улыбалась.
Прекрасный момент!
– Есть разговор, – сказал он равнодушно и сухо. – Довольно важный.
– У меня тоже, – весело ответила она.
– Да? Давай, я тебя слушаю.
Он неожиданно для себя обрадовался.
Он вдруг понял, что ему уже не хочется играть тот, три месяца назад задуманный эпизод. Может быть, в самом деле лучше обождать? Посмотреть, что дальше будет?
– Давай лучше ты. Ты же первый начал! – засмеялась Люба.
–
– Ладно, – сказала она. – Как бы это покороче… В общем, всё.
– Что «всё»? – он поморщился. – В каком смысле?
– В смысле, что я раздумала. Не хочу дальше с тобой жить.
– Что?! – он поперхнулся и облился кофе.
– Ты очень хороший, – сказала она, подавая ему салфетку. – Красивый и добрый. Ты мне столько всего надарил. Ты мне почти что предложение сделал, с папой своим познакомил. Но все равно. Это не важно. Я изменила решение. Я уже собрала чемодан, пока ты спал.
– Почему?! – заорал он, смяв салфетку в комок и запустив в нее. – Ты что?!
– Сама не знаю, – вздохнула Люба. – Все хорошо, а что-то не то. Объяснить не могу. Да и не надо. Я все решила.
Она стала спокойно есть омлет и пить кофе маленькими глоточками.
Голубцов чуть не заплакал. У него заполыхали щеки. Отчаяние и злоба охватили его. Сейчас ему казалось, что он верно и преданно любил ее всю жизнь, а она подло его кинула.
– Но почему? – сипло спросил он.
– Не почему, а зачем, – сказала она. – Я сценаристка. Мне нужен такой эпизод.
Голубцов был уверен, что это Ерохин все подстроил. Он его уж так и этак пытал, но Ерохин отпирался.
Тогда Голубцов напрочь с ним поссорился и уехал к отцу в Питер, а там, говорят, устроился диджеем в какой-то модный клуб.
Просто жить
дар напрасный, дар случайный
Знакомая рассказала о новой подруге своей дочери:
– Четверо детей, выгнала мужа, живет и радуется. Всё у нее в порядке. Кажется, собирается родить пятого.
– Здорово, – сказал я. – А что она вообще делает в жизни, ну, кроме детей чем занята? И откуда она берет, извините, средства?
– Фу, какой ты прозаичный! – засмеялась моя знакомая. – Что она делает? Да просто живет! Живет, ясно тебе? Мы ей даже немного завидуем. Даже не немного, а сильно. Она такая какая-то… легкая, добрая, славная, вот!
– Деньги откуда? – настаивал я.
– Отчасти родители, не бедные люди, кстати… Отчасти друзья. Вот моя Настя, когда к ней приходит кофе попить, обязательно принесет, например, куриных грудок и жасминного рису пакет, она любит жасминный. Ну и яблок там, апельсинов…
– Хорошо, – сказал я. – Да, конечно, четверо детей, беременная, такая ситуация сейчас. А вообще, что она умеет делать? Вот, например, я захочу ей помочь. Не курочкой и рисом, не тысчонку сунуть, а серьезно помочь. В смысле работы. Вопрос: что она умеет делать?
– Жить! – вдохновенно воскликнула моя знакомая, и лицо ее посветлело. – Просто жить, и всё! Неужели ты не понимаешь?
Конечно, понимаю.
Даже вспомнил кусочек из своего рассказа:
«
Нет, все-таки не понимаю.
Ну, разве что только умом.
Искра
сон на 8 февраля 2019 года
Приснился сон из серии «про книги». У меня таких снов уже было пять или более. Когда мне снится, что я читаю книгу. То есть снится текст.
Вот еще один.
Но сначала про книгу. Это очень толстая книга в картонном переплете желтого цвета, с матерчатым корешком. Книга старая, пятидесятых годов. Такие очень толстые, страниц на пятьсот, набранные мелковатым шрифтом и от этого на самом деле еще более объемистые книги, часто сочинялись и издавались в те времена. Что-то обыкновенное. Не про войну, не про шпионов, не про дальние страны, а вот как-то просто – про жизнь. Но про жизнь образованного сословия, ученых или художников. Отчасти похоже на «Студентов» Юрия Трифонова, или на «Оперу Снегина» Осипа Черного, или на «Творчество» Александра Бартэна.
Вот читаю я эту книгу – во сне читаю! Названия и автора не знаю!
И вижу такой диалог:
– Как-то у нас с Ниночкой не сложилось любви. Нет, мы не ссоримся. Мы даже стараемся помогать друг другу, по мере сил и возможностей. Короче говоря, у нас хорошие, добрые, дружеские отношения, она меня ценит, я тоже к ней привязан, но вот любви нет. Не пробежала между нами эта искра…
– Павел Николаевич! – воскликнул Иван. – Что вы говорите? О чем вы? Она же ваша дочь! Какая тут, извините, искра любви?
– А вот такая, – вздохнул тот. – Вы, дорогой мой Ваня, еще молоды, вам всего двадцать два года, у вас все впереди, и семья, и дети, так знайте же: любовь между родителями и детьми, настоящая любовь, я имею в виду, – штука довольно редкая.
– А что же такое эта ваша настоящая любовь? – спросил Иван.
– Это верность и преданность навсегда или очень надолго. Это пристальный интерес друг к другу, который не угасает с годами. Забота, помощь, а главное – сопереживание, искренняя боль за любимого человека, когда ему больно. Радость за него и вместе с ним, когда ему радостно. Так что не путайте естественное человеческое желание позаботиться о маленьком слабом существе – с любовью. Мы всегда жалеем маленького беспомощного котеночка или щеночка, мы умиляемся, мы стараемся его обогреть, накормить, погладить-приласкать, за ушком почесать – но при чем тут любовь?
Иван замолчал, потом тряхнул головой, желая возразить. Павел Николаевич мягким жестом руки попросил его не перебивать и продолжал:
– А взять наоборот? Я имею в виду любовь детей к родителям. Настоящая любовь тут тоже нечасто встречается. Потому что не надо путать с любовью естественное желание маленького беспомощного существа прислониться к тому, кто сильнее, кто заботится и защищает, кто кормит, наконец. Если бы можно было досконально выспросить детей и получить их честные ответы, за что они любят своих родителей, нам бы открылась интересная картина. Кто-то – за то, что папа с мамой его кормят-поят-одевают, читают ему книжки, водят за руку в зоопарк. Это не любовь, а благодарность. Кто-то гордится своим отцом-офицером, героем-фронтовиком или мамой – ударницей труда. Здесь горит огонек тщеславия. А большинство любят своих родителей просто потому, что им больше любить некого. Это просто привязанность, которая вошла в привычку. И вот всё это мы ошибочно называем любовью.
Павел Николаевич вздохнул и стал закуривать папиросу.
– Почему же ошибочно? – дождавшись паузы, Иван все-таки возразил ему. – Это разные вещи! Маму и папу любят не так, как жену или мужа. Не так, как любимую профессию. Не так, как родину! Это все разное – но это всё любовь.
– Не знаю, не знаю. Может быть, все дело в том, что у нас не хватает слов, чтобы все это правильно описать, – Павел Николаевич начал примирительно, но тут же встрепенулся и продолжал уже твердо и убежденно: – Но я точно знаю, что мы с Ниночкой не любим друг друга. От этого все трудности в нашей семье. Ей двадцать лет, и она совершенно равнодушна ко мне, к моим мыслям и заботам, к моим радостям и тревогам, к тому, чем я занят на работе. А я равнодушен к ее планам и увлечениям, к ее мечтам, к ее друзьям… Почему? Искра любви не пробежала, я же говорю, – напоследок усмехнулся он.
– А как же Зоя Степановна? – спросил Иван.
Поделиться книгой: