Сандуны: Книга о московских банях

А врач Дудкин присовокупил, что «постройка в данной местности неудобна, поскольку здесь Александровский сад, который служит полезным в гигиеническом отношении и приятным местом для прогулок благородной публики и отдохновения в жаркую погоду». И чего-чего только не болтал: что вот в бане должна быть производима постоянна топка для согревания воды, а от того и постоянный дым, «что присущий всем баням особый запах может неблагоприятно влиять как на живущих или пребывающих в Кремлевском дворце, так и на сад, уничтожая его значение». А кончал совместно подписанную бумагу опять же городскими Зачатьевскими банями, «близость к коим исключает всякое сомнение в том, что новые бани нанесут решительный ущерб, так как бесспорно, что большинство публики» действительно отвратится, поскольку и Зачатьевские худы стали, а Каменномостские скоро и совсем рухнут от ветхости.

Петр Федорович сильно осердился, когда ему ту бумагу прочли, нехорошими словами говорил, приказал стряпчему новое прошение писать. А потом вдруг, ничего не сказав, велел запрягать, поехал к Манежу. Там с коляски сошел, стал широко шагать, а шагая, шевелил губами — считал. У Зачатьевской бани вскочил в коляску, которая за ним порожняя шла, вернулся на Самотеку. Стряпчий только и успел написать:

«22 октября 1876 года в Московскую городскую думу купца Петра Федоровича Бирюкова прошение о дозволении построить на принадлежащей мне пустопорожней земле общественные торговые бани».

Петр Федорович велел стряпчему руки вымыть, мыло взять — гербовая бумага дорогая, восемь гривен стоит. Ненароком извозит. Потом стал говорить, что писать, но стряпчий знал, что того писать не надо, такие слова не пишут, их только говорят. Да и Петр Федорович знал, что такие слова не пишут, потому и нанял стряпчего, что тот знал, про что писать.

«Вглядываясь в изложенные пункты, — от имени Бирюкова учено писал нанятый грамотей, — можно усмотреть, что управа весь свой отказ основывает единственно только на расстояниях от предлагаемых мною к устройству бань до различных казенных зданий и прилегающих рек, не объявляя, почему именно эти расстояния могут служить препятствием к моему предприятию…»

Петру Федоровичу нравилось, когда писали тягуче и мудрено — на манер начальника торговой полиции. Получалось фасонисто и благородно, — но только Юнг умел закрутить позаковыристей. Однако и стряпчий не зря брал деньги, умел напирать на главное — на права, которые царем даны. Писал именем купца, что доводы эти считает «незаконными, так как они не подкреплены ни законами, ни какими-либо распоряжениями властей. Кремлевские бани будут достаточно удалены — Кремлевский дворец и Оружейная палата от них за стеной». Что ж это, дескать, сочинители Кремлевскую стену не заметили? И про улицу забыли, и про два тротуара — что ж, и это, что ль, не расстояние? «Кроме того, если бы даже ничем не отделялись бани от упомянутых зданий, то и тогда это не могло бы служить причиною», так как нет закона, который определяет расстояние бань от казенных зданий.

Близка Москва-река и близка под землей Неглинка? Ну и что ж с того? «Это скорее может считаться удобством, а не препятствием». В те же реки уже опускают мыльную воду две Смирновские, Бирюковские (Петр Федорович не щадил себя — поздно, теперь не запретишь), Козловские, Сандуновские Фирсанова (которые сам и арендовал). Они же находятся от Неглинки только еще ближе!

А самое главное, неправильно господа мерили. Не 550 саженей, а ровно 704 до Зачатьевских — сам измерял. Купцу Попову та же управа дала разрешение на постройку Строченовских бань, а от них до городских Кожевнических 840 саженей. Выходит, 704 — близко, а 840 — далеко? Управа толкует Высочайше утвержденное положение как ей хочется. «В законоположении не указано, какое именно расстояние следует считать близким от городских бань, а какое достаточным».

Врача же Дудкина Бирюков и совсем посрамил. Запах от бани? «Этот пункт даже не требует опровержения. Гигиена не только не терпит в городах бань, но даже требует устройства их. Чистота тела человеческого, — наставлял купец кудрявыми письменами, — в большинстве случаев лучшая мера для поддержания здоровья и служит отвращением многих болезней. Врач, свидетельствовавший местность, или не знает, что такое гигиена, или же принцип его считать нечистоту лучшей гигиенической мерой».

Очень радовался Петр Федорович, что складно получилось — пятак набавил умелому стряпчему. Но только зря потратился. Городской голова прочитал и начертал в углу собственноручно: «Оставить жалобу московского купца П. Ф. Бирюкова без уважения…»

Ах, без уважения! Петр Федорович не любил старых знатных господ, которым все в даровую досталось — имения и деньги. И еще за то, что подбородок высоко держали, нос от купцов воротили, но все-таки к Воейковой решил поехать самолично. Дорогой, в экипаже все повторял имя-отчество ее, очень трудное — Юлия Адольбертовна, а как приехал и представился, все начисто перепутал, сказал ей невинно:

— Ульяна Арабековна, давайте, барыня, вместях за бани постоим. Друг дружке не помешаем, а вместях способнее будет.

Юлия Адольбертовна улыбнулась, в гостиную позвала, даже чаем приказала угостить, однако от дела уходила, ничего толком не ответила. Глядя, как купец подносит ко рту блюдечко, как грызет мелко сахар, чтобы потом запить чаем, уклончиво отвечала, что она и дело-то как следует не знает, что всем ведает брат ее — Владимир Адольбертович, а Бирюков не верил, знал, что барыня, хотя и женщина, и дворянка, сама всем воротит, в Петербург за подмогой ездит, там у нее заступников пруд пруди. Только и пообещала, что поверенного пришлет, пусть он обо всем договаривается.

Подпоручикова вдова связываться с Бирюковым не хотела. И боялась, что тот ее обведет. Да и не нуждалась в нем. Ей хоть во всем и отказывали, но она понимала, что по сравнению с Бирюковым ее дело во многом выигрышнее. Правда, от Волхонки Зачатьевские бани были еще ближе, чем земля Бирюкова, но зато от Кремля дальше. В прошении она про Волхонку и не упоминала, писала про Лебяжий переулок, чтобы показать, что бани будут от проезжих дорог и совсем в стороне. Воейкова обещала городской управе, что бани ее будут на манер европейских, похожие на санкт-петербургские Вороненские, но еще лучше. Конечно, не обойдется, как то и положено, без простонародных бань, но уж очень хороши будут дворянские и еще нумера семейные для благородной публики.

Городская управа, хоть и сообщила Бирюкову, что госпоже Воейковой тоже отказано, сама Юлия Адольбертовна не считала свое дело проигрышным. У нее имелись убедительные возражения по каждому пункту. Ей отказали потому, что от будущих бань, рядом с ее домом, близок — тут же, за стеной, на Волхонке, — водочный завод и склад спирта купца Попова. Разве это довод?

Юлия Адольбертовна дивным почерком выпускницы института благородных девиц писала в стиле тогдашних документов: «Но бани есть исключительно одни из тех городских построек, которые снабжаются водой с избытком и в случае пожара в соседних домах могут оказать лишь услугу доставлением воды во всякое время».

Мало кто знал, как плохи были дела подпоручиковой вдовы. Но об этом разведал тогдашний содержатель соседних Каменномостских бань купец Горячий. Он уже точно знал, что Каменномостским баням быть недолго. Не только из-за того, что они слишком ветхи — для постройки храма Христа Спасителя площадь расширялась. Еще и поэтому их неизбежно доломают, если они сами до того времени не рухнут на тех, кто моется и парится. Это он и предложил Воейковой совместно добыть разрешение на постройку бань. У него здесь и земли нет, и не дает ему управа разрешения — с дворянами у властей иной разговор. А бани он сам построит, и вдова будет в большом прибытке. Поэтому Воейкова старалась.

Близок Кремль? Отбиваясь от возражения, Юлия Адольбертовна убедительно доказывала, что «Лебяжий переулок может считаться глухим и мало проезжим, так как главное сообщение с Кремлем и движение экипажей производится по Волхонке и набережной, мимо Александровского сада». Вдобавок, будущие бани будут совершенно не видны и «вполне скроются другими постройками». Даже расширение площади вокруг храма Христа Спасителя положения ничуть не ухудшит: Лебяжий переулок укоротится из-за того на семь саженей, а 30 саженей все-таки останутся — в глубине «переулка, неоживленного ездою». Юлия Адольбертовна напирала на аналогию с главной столицей — вот и в Петербурге на площади против дворца великого князя Николая Николаевича существуют народные бани фасадом на самую площадь. Московские бани, подобные Вороненским в Петербурге, послужат украшению и «для города Москвы могут послужить лишь к удобствам городской жизни и не одним лицам, населяющим эту местность, но и просвещенным жителям других мест».

Филимон Петрович Горячий прочитывал сочинения Воейковой, одобрял слог и побуждал действовать дальше. Он похвалил вдову за то, что так осторожно вела себя с Бирюковым — не напугала отказом и ничего не обещала. Филимон Петрович встретился кое с кем из гласных, не пожалел денег для раздачи нужным людям и тогда, к радости Воейковой, был получен обнадеживающий ответ. Все, что служило прежде препятствием, было обращено в пользу будущих бань на Волхонке. За подписью одного из думских гласных на казенной бумаге сообщалось, что тот самый «закон, изображенный в параграфе 50, Высочайше утвержденный 13 апреля 1823 года», мягко выражаясь, не обязателен. Там не очень ясно сказано, какое расстояние от городских бань должно считаться близким, чтобы не было «отвращения подрыва».

А другие документы — распоряжения министерства внутренних дел и новое городское положение не упоминают устаревшего запрета. Теперь для бань требуется только одно: чтобы они «имели два отделения — одно для мужского, другое для женского пола, с особыми входами и надписями». И все. Потом, какая же это забота о городском благе, когда запрещают строить хорошие бани, чтобы не прогорели плохие? «Увеличение количества бань поведет к конкуренции и побудит содержателей бань как к переустройству, так и к лучшему содержанию». И вообще «охранение привилегий городских бань не обязательно для городской управы». Если управа боится, что арендатор городских Зачатьевских бань Смирнов пострадает, то пусть управа посоветует ему же получше заботиться о банях, и тогда он «сохранит за собой большинство привычных посетителей».

Юлия Адольбертовна считала, что она уже выиграла окончательно, и поспешила сделать последние усилия. По всем правилам письмовника написала изящным почерком личное письмо товарищу городского головы: «Любезный Леонид Николаевич! Не поставьте в вину, что я, ввиду скорого отъезда из Москвы в Петербург, поставлена в необходимость беспокоить Вас». А едет она в Петербург «за моделями и рисунками Вороненских бань». В Москве они будут «выходить из ряда обыкновенных торговых бань и имеют быть приспособленными вместе с общим отделением и для исключительной публики». Ей очень понравилось удачное слово, и она повторила его, изящно заканчивая письмо: «Даю себе право убедить Вас, что я исключительно желала бы преследовать удобства жителей города, а не свои личные интересы».

Юлии Адольбертовне, конечно, никто не верил. Тяжбой с отцами города она привлекла внимание к своей особе, и мало для кого осталось тайной, что старалась она для купца Горячего, который обещал ей для поправки дел солидный куш. Он чуть было не свалился ей в руки. Кто-то из Петербурга надавил на обер-полицмейстера и тот тоже заявил, что не видит основания для отказа в прошении Воейковой. Тогда писарь городской думы начисто перевел доводы одного из гласных и припас к концу традиционное заключение: «С мнением согласны». И оставил место для подписей.

Неизвестно, как об этом прознал Петр Федорович Бирюков. И еще раньше, чем бумагу отдали для подписи городскому голове, который являлся в думу раз в две недели, и другим чинам, свиделся с арендатором Зачатьевских бань Михаилом Михайловичем Смирновым. Тот помчался домой к городскому голове, застращал его: только что он взял бани в аренду на 24 года, обещал как то и положено платить — сначала тысячу пятьсот рублей в год, перестройку затеял, а тут… В общем, Смирнов обещал судиться, так как нарушен договор аренды, нарушено высочайше утвержденное положение о расстоянии частных торговых бань от городских. Городу придется оплатить Смирнову такую неустойку, что, уж поверьте, Смирнов сумеет за правду постоять…

Городской голова приехал в думу в неурочный час, соскочив с коляски, прошел в кабинет, потребовал заключение. И в последнюю всегдашнюю традиционную фразу, ожидавшую его подписи, втиснул маленькое словцо «не». Получилось: «С мнением не согласны». И подписался, не объясняя ничего, — доводов не было. А госпоже Воейковой велел объявить, что прошение ее «оставлено без последствий».

Ах, это туманное «высочайше утвержденное 13 апреля 1823 года положение о доходах и расходах московской столицы», с его неясным геометрическим понятием о близости! Сколько захватанных червонцев перекочевало благодаря ему из сорных купеческих карманов в хрустящие кожей кошельки благообразных чиновников городской управы! На любое прошение о дозволении открыть банное заведение первым делом следовало возражение: дескать, просимое заведение находится вблизи городских бань. Тут же почтительно упоминались «высочайше утвержденное» и заботы об «отвращении подрыва».

Так было и с прошением купеческой жены Прасковьи Котовой. За полной безграмотностью дела вел ее собственный супруг, который тоже грамотностью не блистал, поскольку делал ошибки, подписывая даже родную фамилию. Купеческой жене не дозволили строить банное заведение взамен сгоревшего пенькового — оттого, что очень близки были Кожевнические бани, находившиеся в упадке.

А жене надворного советника Фелиции Игнатьевне Антошевской запретили строить бани на собственной земле в Нижне-Лесном переулке, поскольку близки были все те же Зачатьевские. Даже прошение статского советника Сергея Александровича Медианова («ничего, стерпит или раскошелится») было оставлено без последствий, поскольку строительство просимых им бань в Серпуховской части «не может быть допущено на том основании, что они будут находиться вблизи городских Кожевнических бань, которые в настоящее время настолько ветхи, что конкуренции выдержать не смогут».

Отказали и жене штабс-капитана Екатерине Дмитриевне Манухиной, которая вознамерилась «строить собственные бани с нумерами на Садовнической улице». Но и от тех мест оказались близки городские — Устьинские, а их купец Сахаров у думы арендовал — тоже на 24 года — и платил 5505 рублей ежегодно. Сахаров обо всем раньше позаботился. В договор втиснул, что ежели со временем будут уничтожены привилегии городских бань, то съемщик по-прежнему будет содержать бани, однако же потребует от управы вознаграждения за могущие последовать от сего для него убытки.

И все-таки ловко подсунутые денежки меняли геометрические понятия — делали близкое расстояние вполне отдаленным. Как ни странно, быстрее всех управилась оборотистая купеческая жена безграмотная Пелагея Котова. Сама поехала за городским землемером Трофимовым, в свою коляску посадила и доказала, что целых две версты от Кожевнической можно насчитать, если ехать по-людски — не так, как городская карта велит, а по мощеным улицам и широким. Что за нужда ехать грязью да прямиком! Вот и вышло, что не верста, и, стало быть, бани можно строить там, где стояло сгоревшее пеньковое заведение.

А потом с землемером Трофимовым славно прокатился по мощеным улицам «временно московский» купец Афанасий Александрович Мошкин. Ловко он в Москву внедрялся, сразу узнал, с кем ехать, с кем толковать. Хоть сначала, как водится, отказали, но только сумел он получить разрешение на открытие Овчиннических бань. Поначалу же чего-чего только не настрочили на казенной бумаге: будто Овчиннические бани совсем рядом с городскими Устьинскими. Но потом сам землемер от своих слов отказался — не так мерил, оказывается. Сам себя и высек: ну кто это, дескать, считает по карте? По карте карандашом ездят, а извозчик или пешеход на карту не глядит. По воде, что ли, идти — Водоотводный канал на пути встречается, а его обойти надобно, не переплывать же? Если кто и впрямь плавать охоч, так неужто он с баулом через канал переберется, а там по Банному проезду, по Садовнической улице, Козьмодемьянскому переулку — вот и будет как раз верста. А ежели кто по-человечески пойдет, то изберет дорогу хоть и дальнюю, но добрую: вдоль канала, по Чугунному мосту и потом на Москворецкую, по Балчугу и набережной — выйдет две версты! А «расстояние в две версты не может служит подрывом Устьинским баням», — резонно заметил «временно московский».

Купцы-банщики друг на друга ябедничали, а когда надо, вдруг соединялись все вместе против управы. Бирюков козни Попову строил, а вдруг позвал и его, и других конкурентов, серебром скинулись и длинную бумагу совместно подписали: дескать, уж очень управа банщиков обижает. И скот дорожает, и хлеб, и деготь, и холст — одни бани как были дешевые, так и остались: пятак за вход. Уж двадцать лет прошло, как цену установили, и все прежняя. И за пар, и за сторожбу, и за воду горячую и холодную, да еще за веник — а всего пятак.

Коллежского регистратора Ивана Федорова тоже подписать уговорили — так уважительнее будет: не банщик, только дом с банями в аренду сдает. Получится, что человек за чужую беду печалится. Сопя и мучаясь, с превеликой мукой вписали под бумагой свои имена все знатные банщики — Смирнов, Бирюков, Соколов, Сахаров, Афанасьев.

Писарь складно все составил, так и не скажешь: «Высочайше утвержденная в 1846 году такса на вход в бани составлена на основании существовавших тогда цен на материалы, необходимые для банного промысла». Купцы жалостно плакали: дескать, «цена на дрова и веники возвысилась почти…» Тут купцы немного поспорили. Один сначала сказал, надо писать, что цена увеличилась в 10 раз. Пусть проверят — кто это помнит, какая цена была на дрова двадцать лет назад! Другой клялся, что если и возвысилась, то разве что чуток. Поторговавшись, велели нанятому грамотею писать: «…возвысилась почти впятеро, и такая плата в настоящее время настолько низкая, что вместо доставления торговцам пользы приносит убыток».

Купцы знали, что врут. И знали, что не поверят, но когда торгуешь, так начинай свысока — потом спустишь: и ты выгадал, и покупатель будет рад-радешенек, что сбил. Купцы снова жаловались — благородными словами: «московская администрация, ввиду усилившейся в торговле конкуренции и постоянно возвышающихся на рынке цен, нашла удобным существовавшие прежде таксы на мясо, хлеб и прочее ныне совершенно уничтожить». Так почему же одних банщиков и обижают? Они просили поставить хотя бы такую цену: в простонародных банях с посудою (то есть с шайкою), но без веника — пятак, а за веник платить особо. В дворянских — не гривенник, а хотя бы 20 копеечек.

Прошение купцов разбиралось, как то водится, долго. Шесть лет! Но все было чин по чину.

Сначала спросили начальника торговой полиции Юнга, имеет ли он мнение на сей счет. У Николая Лукича Юнга на сей счет мнение было: банщиков не любил — сквалыги. Юнг не спеша сочинял свой ответ. Напрасно купцы думали, что никто не помнит о ценах, что были двадцать лет назад. Юнг хотя и не помнил, но документик нашел. Он им покажет — «возвысилось почти впятеро»… Сначала он изобличил в другом.

Купцы давным давно нарушили все постановления, а они высочайше утверждены — самим царем. Такса в дворянские установлена 10 копеек, а они без всякого права берут и 15 и 30. А в простонародных — не стыдятся признаться — дерут пятак, по закону же следует 4 копейки и грош. Видите ли, потому что «установилось прежде, а не им менять, что прежде установлено»! Так ведь и прежде было нарушение царского слова. А во многих банях до того дошли, что все отделения дворянскими считают, будто они с большой роскошью и удобством сделаны. Чуть почище, да сажу соскребли, и все. Во многих банях нет даже и простых дворянских — все нумера семейные. Но за них берут и рубль и полтора. А таблиц с таксой, как то велено, ни в одной бане не вывешено.

Юнг все заметил. И что коллежский регистратор Иван Федоров бумагу подписал, а ему, скажите, какое дело до всего: арендатор, и все. И будет банщикам тем прибедняться: «вместо доставления пользы — убыток»… Стыдились бы врать! Самые зажиточные из всех московских банщиков, а сами недавно приказчиками в банях служили, а то и совсем голышом в них бегали. Если так обедняли, с чего же собственные заведения купили?

«Цены на веники, шайки и дрова возвысились». Так и на все возвысилось, только «надобно все-таки полагать, что содержатели торговых бань не находят возвышение это очень чувствительным, так как никем из них не сделано никакой попытки к устройству топок, которые нагревали бы возможно большое количество воды при наименьшей затрате топлива».

Он сердился, но гнев смирял, говорил благородно — презирал выбившихся в люди темных деревенских мужичков, которые брали не умом, а лютостью. Вот придумали паровое отопление, в московских домах его ставят, а купцы деньги жалеют сделать такое же отопление в банях: ведь самим же выгодно и люди угорать не будут.

Сдерживая ярость, Николай Лукич писал, что за двадцать лет увеличилось и население города, и народу нынче пруд пруди — значит, и доход от этого промысла увеличился, а бани «остались в первобытном состоянии». Азиатчина: прислуга в банях жалованья не получает! Еще сама платит хозяевам за право служения в банях! Известно, на что живут, — на чаевые.

Начальник торговой полиции настаивал: «Возвышение ныне существующей платы за вход в торговые бани было бы преждевременным». И доказывал это обстоятельно.

В губернском архиве, оказывается, сохранились реестры на содержание арестантской роты. Из них видно, что как раз в 1846 году, когда высочайшее повеление вышло, сосновая шайка с деревянным обручем стоила четыре копейки штука. А нынче — пятнадцать. Правда, шайка с железным обручем стоит двадцать одну копейку, но такая крепкая посуда и дольше держится.

И с дровами купцы наврали. Арестантской роте осиновые и сосновые дрова двадцать лет назад продавали по цене семь рублей шестьдесят три копейки, а нынче на складах у Москвы-реки между Крымским и Бородинским мостами осиновые дрова продаются по тринадцать рублей — тех же трехполенных, длиной в два с четвертью аршина.

Веники, правда, подорожали. Раньше арестанты парились вениками, которые стоили тридцать пять копеек сотня, а нынче рубль. Зато веников идет теперь больше и купцам все равно выгода осталась…

Купцы не обиделись. Ну и что с того, что немного ошиблись? Они все по памяти, не по бумажкам. И сочинили новую бумагу — уже не в управу, а в министерство внутренних дел. Такой ход был долог, да без него не обойтись.

Снова обо всем рассказали. Поскромнее, но жаловались пуще прежнего.

До Петербурга бумага ехала не спеша. И там ее смотрели долго. Два года спустя воротилась с заключением: пусть обсудит не управа, а «Комиссия о пользах и нуждах общественных» — в Московской городской думе. И приписка была хоть и маленькая, но важная: пусть будет как купцы просят — чтобы нижние чины не ходили в баню по субботам и перед праздниками. Очень жалостно свою судьбу купцы в том прошении изобразили. Дескать, что с солдата возьмешь — больше двух копеек с него не полагается, себе в убыток. И как набьется их в субботу — другим не попасть, а как раз в эти дни вся польза по торговле в банях.

«Комиссия о пользах и нуждах общественных» рядила долго. Разбирались не спеша. Купцы совсем ее запутали. И Петербургом стращали: вот там у них есть защитники, а здесь никто того не понимает, что баня — один убыток и сплошное разорение. По свойству своему часто ремонта требует, а плата арендная вздорожала. А с вениками беда одна: хочешь не хочешь, нужно ему или нет — а выдай березовый каждому. А между тем выяснилось из долговременной практики, что веник не есть необходимая потребность для каждого приходящего. Только двое, самое большое трое (ох и врали купцы!) употребляют веник по назначению, остальные и не стегаются, уносят его с собой — полы подметать и для других домашних потребностей. «Вследствие такой несправедливости поступка посетителей, — писали в новом прошении содержатели, — и по дороговизне веника, мы желали бы веники из таксы изъять и дозволить нам продавать их по 1 копейке, а в случае их дороговизны продавать по тем же ценам, по каким они будут нам приходиться в покупке». Как на базаре, купцы снова тяжко торговались. В простонародные пусть, как и было, будет пятак — теперь уж без веника, но в дворянские — пятнадцать, в отдельных — за каждые два часа рубль, а ежели с ванной — это еще четверть, а в банях, где каждый нумер состоит из нескольких меблированных комнат, да с ванною и прислугою — от двух до трех рублей…

«Комиссия о пользах и нуждах общественных» вконец запуталась. Позвольте, откуда же, как и было. Пятак? По правде было четыре копейки и грош, но с веником. А если без веника, так почему дороже, а не дешевле?

Долгоречивые, терпеливые в разговоре купцы начинали издалека. Посуда подорожала — раз, а бани по своему устройству часто требуют ремонта — два, а цены на дрова возвысились — три, а веники… И еще министерство внутренних дел как прописало: «Предоставить на волю содержателей бань делать по своему усмотрению уступки».

— Так, значит, содержатели должны делать уступки, а не управа, — горячились гласные из-за бестолковости купцов.

— А мы что говорили! — прикидывались простаками купцы. И договорились они до того, что в банях вообще не надо устанавливать таксу за вход. Изничтожить ее совсем, а купцы будут уступки делать.

Истерзанные спорами, гласные согласились только на то, чтобы веники из таксы исключить — «в видах сохранения от истребления лесов, доставляющих это производство». В простонародные пусть будет вход стоить пятак, в дворянские — не пятнадцать копеек, а двенадцать. За детишек же до семи лет пусть платят всюду половину.

На том и порешили.

Купцы ушли хмурые. Словно их обидели. А за порогом лукавым взглядом перебросились: дескать, ну что за дурни эти образованные дворяне! Опять при своих остались. Веничек — копейка… Пустяк! А как, господа хорошие, вам тысячу веничков или мильон?

…Петр Федорович Бирюков не знал, куда поехали другие хозяева — банщики, а он сел в свою карету, которая ждала его возле думы на Воздвиженке, и отправился на Пречистенку, к арендатору своему, знаменитому на всю Москву дровянщику Ивану Григорьевичу Фирсанову. Это его дрова палили во всех московских печах. Видать, прибыльное дело — разбогател, лучшие дома в городе скупал. Поселился где — на Пречистенке! Где самые знатные господа жили. В графском дворце устроился — мрамор, лакеи, люстры хрустальные. Сам купец, а дочку по-иностранному учит — вот чудной, деньги некуда девать.

Сам Петр Федорович свой достаток скрывал. И от этого выгадывал.

Вот и сейчас, вздохнув, сказал Фирсанову:

— Вот что, Иван Григорьевич. Баню построить не смогу — силенки маловато. Сколько на взятки потратишься, а все без толку. Придется опять брать твои Сандуны в аренду. Хочешь договор на десять лет сделаем? Хоть и дорого, буду по-прежнему платить тебе — двадцать пять тысяч в год. Не то другому отдавай. Ведь не поверишь — из последних силенок тяну. Трудно. Цены сильно возвысились. Одному тебе прибыток — и дрова твои, и веники твои. Уж очень сильно цены возвысились.

Иван Григорьевич знал, что Бирюков врет. Но тогда он не догадывался, как Петр Федорович ловко провел его. Через неделю после того, как заключили новый договор, все узналось. А тут и дочь Ивана Григорьевича Фирсанова, Вера Ивановна, воротилась. На воды, в Пятигорск, с мужем-полковником ездила. Отец ей, смеясь, рассказал, как Бирюков его провел:

— А я думал, сам кого хочешь обману! Вот, бестия, «из последних силенок тяну».

Дочь смеялась:

— Не жалей, отец. Неужто сам банями стал бы ведать? Теперь сколько банщиков развелось!

УГОЩЕНИЕ БАНЕЙ

Банные воры водились уже в Древнем Риме. Не будь их, сколько динамики потерял бы «Сатирикон» Петрония, где обобранный до ниточки герой вышел на улицы вечного города совсем нагим. Из этого можно предположить, что общественные бани возникли хотя бы днем раньше, чем объявились воры в них. Впрочем, старые историки довольно единодушно выводят дату рождения бани. Считается, что в Европе она появилась в одно и то же время и по одной и той же причине, что и «Илиада» и «Одиссея»: вследствие Троянской войны и сразу после нее.

Разрушив Трою, греки запомнили, как устроены были тамошние залы для омовений и, воротившись домой, принялись строить у себя такие же. По-видимому, сначала они были отнюдь не роскошные. Иначе Гомер не стал бы устами странствующего Одиссея живописать поразительную роскошь банных чертогов Цирцеи — о том, как он взошел в залу, покрытую драгоценным мрамором, где он испытал приятную теплоту, о том, как нимфа удивительной красоты сливала теплую воду на его голову и опрыскивала благовониями; о том, как, упоенный ароматами, он чувствовал свое тело и дух освобожденными от всякой усталости.

Греки действительно особо не преуспели в банном зодчестве. Об этом говорят раскопки. Больше того, они, пользуясь ванной, не сумели поначалу даже придумать дырку для слива воды. В домах и гимнасиях, где занимались спортом, пользовались душем с деревянным и каменным ситечком, а из ванн воду вычерпывали. Прошло лет двести, покуда неведомый изобретатель догадался выдолбить в ванне отверстие и закрывать его при надобности затычкой.

К временам Платона греческие бани, однако, стали тоже украшаться мрамором. Для них создавались прекрасные статуи. Между прочим, знаменитая скульптурная группа Лаокоон была обнаружена именно в бане. Платон предложил учредить общественные мытейные заведения, создать для них специальные законы. Великий врач древности Гиппократ нашел, что это не только место удовольствий, это еще и, говоря нынешними словами, курорт.

Римляне же для бань не жалели ничего. Купальни, вазы, утварь для них делали из дорогого разноцветного мрамора и привезенного из Египта темно-красного порфира. Построенные при Августе в самом центре Рима, посреди Марсова поля, бани особенно комфортны и великолепны, размером с московский ГУМ. Даже в малых римских банях висели картины лучших мастеров. На стенах писали «приличные месту легкие стихотворения», Одна из бань имела золоченую крышу, а вода почти всюду шла по свинцовым трубам.

Поначалу об открытии бань римлян извещал бой барабанов и звон колоколов. Богатые люди устремлялись туда с утра. Там ели и пили, там выступали музыканты, витийствовали ораторы, читали стихи поэты. Мужчины занимались гимнастикой, фехтованием, смотрели бои гладиаторов. Сравнение с ГУМом, пожалуй, не случайное — в бане бойко шла торговля. Продавались предметы роскоши и туалета, произведения искусства. Плеск воды заглушал разговоры, и было забавно видеть, как люди таинственно говорили на ухо о пустяках.

В термах Диоклетиана имелись даже библиотека и сады. Там было три тысячи алебастровых ванн и огромный, величиной с городскую площадь, бассейн.

Но это уже позднее сооружение, построенное в 302 году. Начались же общественные бани за три века до этого. Кроме той, что построили на Марсовом поле, были они сравнительно невелики. Во времена Августа в Риме насчитывалось 865 общественных бань и еще 800 частных — не так уж мало для 1 335 680 человек, составлявших население Рима. (Сейчас в Москве меньше 60, а двадцать лет назад было 120 бань.) Мужчины ходили туда ежедневно, иногда даже по нескольку раз в день. Заигрывая перед плебеями, знатнейшие патриции тоже посещали их, смешиваясь с толпой простого народа. Не гнушались общественных терм даже императоры. Угождая плебсу, императоры повелели держать бани постоянно открытыми — днем и ночью, брали на себя все издержки, потому что плата была установлена низкая. Для детей вход был вообще бесплатным всегда, для взрослых же — только во время празднеств.

Каждый из цезарей, стараясь перещеголять предшественника, возводил мытейное заведение еще более роскошное, чем прежнее. Первые общественные бани построил богач Меценат, который любил не только поэзию. Но его здание затмили термы на Марсовом поле, о которых уже говорилось. Нерон возвел здание еще более пышное. Баня Тита Флавия Веспасиана насчитывала сто помещений. Император Траян, позаботился, наконец, о женщинах — построили обширные термы и для них. Он тогда не мог, конечно, подумать, сколь роковую ошибку он допустил — христианская церковь именно это имела в виду, нападая на развратный Рим и поэтому запрещая бани вообще.

Но это будет не скоро. После Тита возвел свои знаменитые термы Каракалла. Громадные их развалины сохранились, они занимают 124 тысячи квадратных метров.

Три с половиной столетия подряд римляне мылись по единому порядку. В специальном зале раздевались, в холодной бане обливались водой, плавали в бассейне. Потом посетители шли в предбанник, который назывался тепидариум. Там были теплые полы, которые согревались при помощи особых печей. Затем — лакедомский, то есть спартанский, зал. Здесь рабы натирали изнеженные тела римлян лебяжьим пухом, разминали им мускулы. Скребницы и простыни простой люд приносил с собою. Следующим был зал с теплой водой. Она была и в бассейне, и в медных сосудах, которые стояли повсюду. Рабы следили, чтобы температура в них была различная — на любой вкус. Перед выходом намаявшихся гостей натирали благовониями. А по соседству были залы для игр в мяч, борьбы и прочих гимнастических игр, а также залы речей и музыки, портики, сады для прогулок. Туда ходили в промежутках между мытьем.

Последние термы, пятнадцатые по счеты, построил незадолго до заката Древнего Рима император Константин — в 310 году. В них…

Впрочем, пора остановиться! Получается слишком серьезно. Как если бы автор задался целью написать научную монографию. Вроде «Всеобщей истории бань всех времен и народов, кроме тех, которые не мылись и не купались». (Такие народы были — например, воины Чингисхана считали за доблесть не мыться и не стирать одежду. Ее просто выбрасывали, когда она совсем разваливалась.) Цель этого сочинения гораздо скромнее: история Сандуновских бань. Но только что рассказанная далекая предыстория все-таки имеет к ним отношение. О римских термах будут думать, их станут изучать те, кто в конце XIX века захотел поставить на месте старых Сандунов новые Сандуны.

Поэтому в связи с их отдаленной родословной остается сказать немного. О том, что христианство, ополчившись против развратного языческого Рима, начисто запретило общественные бани. Они перестали существовать в Европе на многие столетия и стали потом медленно возвращаться через завоеванную арабами Испанию. Надо добавить еще то, что каким-то странным путем римский обычай сохранился на востоке Европы, у славян — не в верхушке общества, а среди простого народа.

Любопытно, что деревенские бани Древней Руси напоминали именно сельские, бедные бани Древнего Рима. В римских окрестностях бани ставили на берегу реки или озера, рыли ров, устраивали над ним плотный навес из ветвей. На дне рва жарко разогревали камни, их поливали водой — в горячем пару обитатели римских окрестностей терпеливо прели, а потом сигали в холодную воду. Знакомая картина…

Впрочем, существовали ли бани на Руси в далекой древности, вопрос спорный, как уже говорилось, Н. М. Карамзин утверждал, что славяне мылись три раза: при рождении, перед свадьбой и после смерти. Вероятно, он ошибался: потому что парные бани существовали еще у скифов. По словам Геродота, скифы ставили войлочные шатры, в них помещался сосуд, в него бросали раскаленные докрасна камни. Поднимался дым и пар, и скифы, наслаждаясь, что-то выкрикивали от удовольствия. Правда, для мужчин пребывание в дыму и пару и составляло всю процедуру — теплой водой им обмываться не полагалось.

Из этого, конечно, нельзя делать вывод, что такое мытье — баня. Но древний арабский писатель Абу-Обейд-Абдаллахал-Бекри словно бы прямо спорит с Карамзиным. О древних славянах он пишет, что для мытья жители восточной Европы устраивают себе дом из дерева и законопачивают его мхом. В углу устраивают очаг из камней, дыру и двери закрывают, водой обливают раскаленные камни, и каждый стегается сухими ветвями, которые притягивают жаркий воздух. Это уже баня! Хотя, конечно, неизвестно, часто ли ее посещали.

Но вот свидетельство летописца Нестора, правда весьма легендарное. Старец утверждал, что апостол Андрей Первозванный, проповедуя христианство, завернул и на Русь, видел Новгород. Там он подивился людям, которые секут сами себя в пару прутьями. Апостолу такое дело не понравилось — «сами ся мучат и тако творят не мытву себе, но мучение». Был ли апостол Андрей на Руси или не был — вопрос спорный, но уж во всяком случае в годы, когда жил Нестор, то есть в XIII веке, на Руси парились так, как и сейчас в Сандунах.

По всей видимости, русской их прародительницей можно считать ту, которая стояла возле Киева при Ольге. Мстя за Игоря, княгиня спалила баню, а вместе с нею запертых там лучших мужей древлян.

Велик соблазн проследить путь бань от Ольгиной до Сандунов! Рассказать то, что известно про Ефремовы бани, что построил епископ в 1089 году в Переславле, — каменные, открытые для простого люда. Стало быть, первые общественные. Но тогда придется надолго задержаться и описать устройство княжеских мылен: в каждом дворце была своя мыльня со слюдяным окошком. Или рассказать, как мылся Иван Грозный при первой свадьбе с Анастасией Романовной Юрьевой-Захарьиной, как мылись с ним особо назначенные сановники, как другие прислуживали ему, как платье распаренному царю подавали. А уж про мытье царя Михаила Федоровича перед свадьбой известно все до последней подробности — как терли его мочалом и музыкой услаждали одновременно, а потом, не выходя, он пир пировал, «ествы приказные боярам подавал».

Соблазн велик, но наша цель — Сандуны. Можно бы сразу перейти к ним, но самые лучшие русские бани были построены не на пустом месте. Издалека тянулась традиция. Еще в первых, не разрушенных в 1890 году Сандунах, банной посудой была сосновая шайка с железным обручем, а для особо важных господ, как уже говорилось, подавался серебряный таз. В старых княжеских и царских мыльнях утварь была проще — медный таз.

Вот как была устроена царская мыльня. В сенях, которые назывались мовными или передмывными, у стен стояли лавки. И стол, крытый красным сукном. На него клали мовную стряпню — полотняный колпак, который понадобится в парной (потом в Сандунах голые, в чем мать родила, посетители надевали одну-единственную одежду — фетровую шляпу, чтобы голову не пекло). На красном сукне лежали простыни, тафтяные или бумажные опахала — чтобы стынуть быстрее после паренья.

Разоблачившись в мовной, шли в мыленку. Там в углу, сердито натопленная стояла большая изразцовая печь с каменкой, наполненной серым полевым камнем. Вылей в нее ушат холодной воды, вскинется она, шумно задымит паром. От печи до другого угла шел деревянный полок с широкими ступенями — как повернутая задом наперед трибуна. Только поднимались на эту трибуну не скорым шажком — дух прерывала жара, а спускались бегом, с криком радостным. В мыленке было не светло — оконца слюдяные мелкие, тафтяной занавеской прикрытые, а двери пестрые — красным сафьяном обитые и зелеными ремнями. В переднем углу непременно икона ставилась — помыться да не помолиться?

Внизу лавки для мытья ставились липовые бадейки — с холодной и горячей водой. И еще квас в берестяных туесках, а в медных тазах щелок — чисто моет, хорошо в пену сбивается. Квас был не для питья — плескали в каменку для сладкого духа. А пол был мягкий, как постель, — душистое сено, полотном покрытое. Только отдыхали после парения, конечно, не на полу — в мыленке скамьи с подголовниками ставились. В мыленке царя Алексея Михайловича срядили постели из лебяжьего и гусиного пуха в желтой клеенчатой (чтоб не мокла) наволочке.

Мылись и днем, и по вечерам. Если к вечеру, то красные суконные занавески на окнах опускали. Вносили слюдяные фонарики — далеко не видать, а все-таки разглядеть можно. Вода мыльная по желобу сходила.

Царские мыленки, хоть и не богаты с виду, много расходов требовали. Царскую баню крестьяне содержали. За один только 1699 год свезли туда с подмосковных лугов шестнадцать мерных копен душистого сена с полукопною. И веники здесь целый год голили не хуже холодного ветра поздней осенью. На все подмосковные волости оброк был вениками. Для паренья, для царева жаркого хлестания крестьяне Гвоздинской волости 320 веников доставили, Гуслицкой — 500, Селинской — 320… Везли свежие и сушеные веники из Гжели, Раменок. Всего 3010 веников за год извели. Вот как парились!

И уже в эту пору круглый год топились общественные, с платой за вход бани. Тоже царскими считались, хоть он туда не ходил — то денежки в доход государю. Конюшенный дворец ими в Москве ведал, иной раз в казну две тысячи рублей свозили.

Поначалу все общественные бани были только простонародные. Ну какой же это зажиточный человек своей бани не имеет! Рядом с домом, в городской усадьбе, но и уж не очень близко. Царским указом повелевалось собственные мыльни располагать по огородам, да на полых местах, чтобы пожару не сделать ненароком.

Русские бани были предназначены для омовений тела — не для развлечений. Потому их и не строили просторными, и всегда они процветали. Их всегда поддерживали и власти, и церковь. И как уж говорилось, чтобы не водилось разврату, царем самим велено было перестать мужчинам париться вместе с женщинами, как делалось в старину. Баню любили, в ней от всех болезней избавлялись. Про нее складные поговорки складывали: «Баня парит, баня правит, баня все поправит», «Когда бы не баня, все бы мы пропали», «Хоть лыком шит, да мылом мыт».

Иностранцы удивлялись, до чего ж на Руси, в Московии, баню уважают! В книжках на своих языках про то писали или в письмах. А когда про это на Руси узнавали, тоже удивлялись, чему это пришлые люди удивляются. Не пишут же, что вот на Руси и хлеб едят, и воду пьют, а что в банях моются-парятся интересуются.

Знаменитый путешественник Олеарий утверждал, что русские в Лжедмитрии иностранца узнали хоть потому, что баню не любил, а в России нет ни города, ни села, в которой бы бань не было Олеарий сам попарился, рассказал обо всем подробно. Как в Астрахани женскую и мужскую мыльни только легкая перегородка отделяла, однако входили все в одну дверь. И те, кто скромности больше имел, пучком ветвей закрывались, но совсем нагие женщины не стыдились с мужьями своими говорить в присутствии других мужчин.

Поражался Олеарий: «Удивительно, до какой степени эти тела, привыкшие к холоду, окрепшие в нем, могут выносить жар и при невозможности более сносить его выходят из бани нагие и мокрые, и, как мужчины, так и женщины, бросаются в холодную воду или выливают ее на себя, а зимой валяются в снегу». Олеарий отмечал, что по Руси принято угощать приезжего человека баней, как и хлебом-солью.

Хотя в России про русские бани знали все, однако же перевели с французского, издали по-русски забавную книжку, которая очень всех потешила. Называлась она, как это водилось в середине XVIII века, длинно: «О парных российских банях, поелику споспешествуют оне укреплению, сохранению и возстановлению здравия, сочинения господина Саншеса, бывшего при Дворе Ея императорского величества, славного медика».

В заглавии — почти все правда. Действительно при дворе Елизаветы Петровны служил португальский врач Антонио Нуньес Риберио Санхец — только не главным, а вторым лейб-медиком. О себе он рассказывает в книжке сам. Почти всю жизнь служил в России, полюбил ее, и, желая под конец жизни сделать для нее что-либо полезное, он решил прославить русские бани, «употребляемые ее обитателями со времен глубокой древности».

Лейб-медик утверждал, что он полон искреннего стремления показать превосходство бань российских перед бывшими издревле у греков и римлян — как для сохранения здравия, так и для излечения многих болезней. Португальский врач убедился, что они «приносят величайшую пользу для живущих в деревнях, по монастырям, в гарнизонах, на фабриках и заводах разного звания, где и с великим трудом не легко врачей иметь можно».