Помоги проекту - поделись книгой:
Галина Беломестнова
ЛИШЬ ТОЛЬКО СМЕРТЬ РАЗЛУЧИТ НАС
Александра стояла у покрытого морозным узором окна, вглядываясь в тёмноту ночи. В эти холодные ноябрьские дни уходящего года тревога не оставляла её.
Уже давно закончился семейный ужин, и гувернантки уложили детей спать, а Никиты до сих пор нет. Заметив, как зябко ежится невестка от дувшего от окна сквозняка, Екатерина Федоровна тихо подошла и накинула ей на плечи свою персидскую шаль.
— Александрин, ты совсем себя не бережёшь! — укорила она. — Пошли к огню, я велела горничной принести нам горячий чай с лимоном.
Зная, что спорить со свекровью напрасно, Саша покорно последовала за ней. Они устроились в креслах напротив камина, в котором жарко пылал огонь. Горничная поставила на маленький круглый столик поднос с чашками чая, сахарницей и тарелочкой с тонко нарезанными дольками лимона.
— Маменька! Никита Михайлович последние месяцы поздно возвращается, стал каким-то взволнованным, скрытным, подолгу просиживает в кабинете, жжет разные бумаги, мне входить туда не разрешает. Вот и сегодня уже поздно, а его до сих пор нет, — пожаловалась Саша, отпивая мелкими глотками горячий напиток.
— Александра! Никита человек военный, офицер Генерального штаба, на службе у самого Государя Императора! Ты должна это понимать! Мне сегодня доктор снова выговаривал про тебя: «Александра Григорьевна вовсе меня не слушает. В её положении она должна рано ложиться, принимать предписанные лекарства, а не ждать до полуночи возвращения мужа!».
— Екатерина Фёдоровна, я всё понимаю! — взволнованно возразила Саша, прижав руки к груди. — Но тревожится душа моя от того, что завелись у моего обожаемого Никитушки какие-то тайны от меня. Не сердечные, страшные, камнем, легшие ему на душу. Я же слышу, как мешают они ему спать по ночам! Но сколько я не пыталась, дознаться о них — ничего не смогла.
— Завтра я с ним поговорю, — пообещала свекровь. — Это не дело беременную жену всякими тайнами тревожить! А ты, душа моя, иди спать. Третьего ребёнка под сердцем носишь, а всё как дитя малое. Пошли, я провожу тебя до спальни, — позвала Екатерина Федоровна, заботливо помогая Саше подняться из кресла.
На завтра, с утра, мать подступилась к Никите с расспросами. Но он, нежно обняв, и поцеловав матушку, отнекивался, говорил, что всё это им придумалось, ничего такого нет, просто по службе много занят.
— Ох уж эти вечные ваши «дамские страхи», поменьше романы француза Жака Казота надо читать! — улыбаясь, советовал он.
В полдень в особняк Муравьёвых приехал Чернышёв Захар Григорьевич — брат Александры. В ответ на встревоженные расспросы женщин, тот и вовсе рассмеялся, перевел всё в шутку. Прощаясь с сестрой в прихожей, сказал:
— Беспокоит меня здоровье батюшки, никак он не может оправиться от удара. Не мешало бы вам Александрин съездить с Никитой и детьми на рождественские праздники в усадьбу, повидать отца. Да и матушка очень тебя об этом просила.
От горькой вести глаза Александры Григорьевны наполнились слезами. Назавтра, по просьбе жены, Никита Михайлович распорядился насчет укладки вещей в дорогу. Через два дня семья Муравьёвых отправилась в родовое имение графа Чернышева — село Тагино, Орловской губернии.
Екатерина Федоровна, прощаясь, долго крестила Никиту и, особенно, Александру, с тревогой заглядывала сыну в глаза. Сердце чуткой Саши сжалось в недобром предчувствии. «Может, что-то матушке известно, да скрывает от меня? Или показалось?» — всю дорогу в усадьбу думала она, шептала молитвы, гоня от себя тревожные мысли. Никита был мрачен, не в духе, потому приставать к мужу с расспросами не решилась.
В имении, в радостной суете встречи все тревоги забылись. Матушка, перемешав слезы с улыбкой, показывала дочери подарки к рождеству, припрятанные для внуков, и шепотом рассказывала, что не оставляет доктор старому графу никаких надежд поправиться! Хоть бы до рождества дожил!
В таком смешении и смятении чувств наступил декабрь 1825 года. Беда пришла неожиданно — семнадцатого декабря в усадьбе Тагино был арестован брат Александры Григорьевны, граф Захар Григорьевич Чернышев. Жандармы провели обыск, искали рукописи, прочитывали каждое письмо, но не нашли почти ничего. Захар Григорьевич знал, что за ним ведут слежку и, накануне ареста, успел сжечь большинство бумаг компрометирующих его. Родители были ошеломлены настолько, что не могли поверить в происходящее. Мать сутками не выходила из молельни, кладя поклоны перед иконами, отец снова слег и уже не вставал с постели.
В ночь с девятнадцатого на двадцатое декабря 1825 года в дверь особняка Чернышевых раздался снова громкий, требовательный стук. В дом вошли два офицера Генерального штаба во главе с флигель-адъютантом. Семья, напуганная случившимся два дня назад арестом Захара Григорьевича, столпилась в большой зале. Флигель-адъютант зачитал предписание Государя Императора Николая Павловича — спешно доставить для форменного объяснения и допроса к московскому генерал-губернатору капитана Муравьёва Никиту Михайловича.
— Господа! Это недоразумение! Никита Михайлович верный слуга Государев! — побледнев как полотно, Александра Григорьевна кинулась к мужу, стараясь прикрыть его собой от жандармов.
Офицер учтиво отвёл графиню в сторону, развернул перед ней какие-то бумаги и пытался объяснить, что никакой ошибки в их нахождении здесь нет. Понять в официальной бумаге Саша ничего не могла, буквы расплывались перед глазами: «Союз благоденствия, Северное общество, преступный заговор, конституция, уничтожение августейшей фамилии!» — обрывки фраз мешались в голове. «Бог мой, как они смели ее Никиту обвинить в каких-то немыслимых ужасах и преступлениях!» — Она смотрела на мужа, едва сдерживая слезы.
Никита Михайлович отстегнул оружие, молча передал его одному из дежурных офицеров, подошел к жене и опустился перед ней на колени:
— Прости, Сашези! Я должен был сказать тебе сразу. Я виноват перед тобой. Столько раз ты умоляла меня не иметь никаких тайн от тебя. Сколько раз с момента нашей женитьбы я хотел раскрыть тебе всё. Но честь не позволяла мне подвести товарищей. Мой ангел, у твоих ног я прошу, прости меня! — он целовал её руки, со слезами на глазах прося прощения.
Саша подняла его с колен, и, умоляюще глядя в родные глаза, промолвила:
— Ты ни в чем не виновен, друг мой. Это какая-то досадная ошибка. Все уладится, вот увидишь! Мой любимый не может быть преступником!
В передней она накинула ему на плечи шубу, перекрестила. Никита тихо что-то прошептал по-французски, она с трудом разобрала — «бумаги», успокаивающе кивнула, хотя не знала о чем идёт речь. Последнее, что она слышала: бряцание сабельных клинков, шпор, скрип санных полозьев, глухие рыдания матушки.
Александра очнулась только на другой день, в постели. От матушки она узнала, что аресту подлежали не только Захар и Никитушка, но и кузен мужа — Миша Лунин, родной брат Никиты — Александр, Сережа Муравьев-Апостол и еще многие, многие из родных и знакомых. Елизавета Петровна рассказала, что пока они гостили в усадьбе, в столице четырнадцатого декабря на Сенатской площади был бунт, войска восстали и отказались присягать новому Государю. Царствование Императора Николая Павловича началось страшно, с кровопролития.
Едва оправившись от потрясения, Александра Григорьевна начала спешно собираться в Петербург. Детей забирала с собою. Матушка, тихо плача, удержать не пыталась, знала, что — бесполезно. В хрупкой изнеженной Сашеньке таилась такая сила и непреклонность, что возражать было без толку!
Елизавета Петровна помогала собирать дочери вещи. На самое дно сундуков они прятали какие-то свернутые в трубочку бумаги из кабинета зятя. Дорога из Тагино в Петербург показалась Александре Григорьевне самой длинной за всю ее двадцатидвухлетнюю жизнь.
В Петербурге всегда шумный и весёлый особняк Муравьёвых на Фонтанке замер. Все ходили тихо, разговаривали шепотом, словно в доме был покойник. Свекровь Екатерина Фёдоровна встретила Александру в небольшой гостиной. Женщины обнялись и горько заплакали. Придя в себя после дороги, слез и бесконечных расспросов и поцелуев, уложив девочек в постели, Александра Григорьевна уединилась в кабинете, чтобы прочитать переданное ей Екатериной Фёдоровной письмо из Петропавловской крепости, где сидели арестованные бунтовщики. Александра читала и не верила своим глазам. Её Никита — государственный преступник, один из главных теоретиков и руководителей Северного тайного общества. Его арестовали позже других только потому, что четырнадцатого декабря его не было на Сенатской площади. «Осужден по первому разряду с лишением всех чинов и прав состояния». Как в это поверить? Как понять?!
Она читала, давясь слезами:
«Мой добрый друг, моя Сашези! Помнишь ли ты, как при моем отъезде говорила, что можно ли опасаться, не сделав ничего плохого? Этот вопрос тогда пронзил мне сердце, и я не ответил на него. Увы! Да, мой ангел, я виновен, — я один из руководителей только что раскрытого общества: Я причинил горе тебе и всей твоей семье. Все твои меня проклинают. Сколько раз с момента нашей женитьбы я хотел раскрыть тебе эту роковую тайну: Мой ангел, я падаю к твоим ногам, прости меня. Во всем мире у меня остались только мать и ты. Молись за меня Богу, твоя душа чиста и ты можешь вернуть мне благосклонность неба!»
Никита не звал ее Александрин, как надо было бы ее называть, следуя общепринятым правилам «светской моды». Он выдумал для нее чуть-чуть странное имя — Сашези, такое же тонкое и хрупкое, как она сама. Имя это звучало в его устах и нежно, и чуточку благодушно насмешливо. Он всегда относился к ней, как к большому ребенку.
Склонившись над листом, и вытирая платочком слёзы, чтобы соленые капли не упали на бумагу, Саша написала в ответ:
«Мой добрый друг, мой ангел, твое письмо оно было для меня ударом грома! Ты — преступник! Ты — виновный! Это не умещается в моей бедной голове. Ты просишь у меня прощения. Не говори со мной так, ты разрываешь мне сердце. Мне нечего тебе прощать. В течении трех лет, что я была замужем, я не жила в этом мире — я была в раю. Счастье не может быть вечным: Не предавайся отчаянью, это слабость, недостойная тебя. Не бойся за меня, я все вынесу. Ты упрекаешь себя за то, что сделал меня кем-то вроде соучастницы такого преступника, как ты. Я самая счастливая из женщин. Письмо, которое ты мне написал, показывает все величие твоей души. Ты говоришь, что у тебя никого в мире нет, кроме матери и меня. А двое и даже скоро трое твоих детей — зачем их забывать?! Нужно беречь себя для них больше, чем для меня. Ты способен учить их, твоя жизнь будет для них большим примером, это им будет полезно и помешает впасть в твои ошибки. Не теряй мужества, может быть, ты еще сможешь быть полезным своему Государю и исправишь прошлое!»
Судьба декабристов была неизвестна. В первые месяцы ареста разлука неизмеримой тяжестью давила на близких им людей. Доходили слухи, что император решил всё руководство бунтовщиков предать смертной казни. Александра день и ночь молили Господа о спасении мужа. Мужество её не знало предела, несмотря на свою беременность, она делала всё, чтобы облегчить участь Никиты. Выполняя тайную просьбу мужа, Александра уничтожила все документы, рукописи, книги, связанные с восстанием. Писала в тюрьму нежнейшие письма:
«Если б я имела возможность хоть изредка видеть тебя, ничто на свете меня бы не сломило, никакое физическое несчастье; я согласилась бы стать глухой, парализованной, лишь бы не расставаться с тобою, и всё равно была бы счастлива!..»
Мать Никиты словно стала еще меньше ростом, глаза ее ввалились и потускнели от слез, по ночам мучил долгий, лихорадочный кашель. Но каждый день, несмотря на нездоровье, они с Александрой Григорьевной нанимали прогулочную лодку, и та часами скользила по каналу вдоль стен Петропавловского равелина. Лёд на Неве недавно вскрылся, и отдельные льдины плыли по воде, стукаясь о дно барки. С севера дул пронизывающий холодный ветер. Зябко кутаясь в меховые пальто, они вглядывались в узкие окна крепости, в надежде увидеть какой-либо знак. Иногда Александра вытаскивала из рукава батистовый платочек и махала им в надежде, что Никита увидит, заметит их.
Следствие по делу декабристов длилось полгода. Екатерина Федоровна не жалея денег, подкупала охранников, часовых, даже пыталась дать взятку коменданту крепости Сукину. Благодаря её стараниям узники Петропавловской крепости имели постоянную связь с родными. Никита попросил Сашу, чтобы она заказала свой портрет и передала ему. Александра заказала портрет-акварель у известного художника Петра Фёдоровича Соколова. Художнику удалось передать не только её нежную красоту, но и присущее ей благородство, обаяние и внутреннюю чистоту.
В январе 1826 года комендант Петропавловской крепости «с высочайшего соизволения» передал Муравьёву от жены ее портрет. С той поры Никита Михайлович не расставался с ним ни на минуту. Он писал Александре:
«Портрет твой очень похож и имеет совершенно твою мину, большое выражение печали. Он не слишком велик и вовсе не беспокойно его носить. В минуту наибольшей подавленности, мне достаточно взглянуть на него и это меня поддерживает. Милая Сашези, укрепляй себя, не предавайся печали: Твои письма и письма маменьки, производят на меня такое впечатление, будто самый близкий друг каждый день приходит побеседовать со мной. Время от времени я перечитываю всю мою коллекцию, которая стала теперь довольно многочисленной. Моя мысль не в тюрьме, она все время среди Вас, я Вас ежечасно вспоминаю, я угадываю то, что Вы говорите, я испытываю то, что Вы чувствуете».
Екатерина Федоровна сердцем слышала, что никогда больше не увидит ни Никитушки, ни Александра. Но, спрятав боль в самые глубины души, она упорно писала прошение за прошением на имя Государя Императора. В день тезоименитства Государыни Императрицы Александры Федоровны она написала:
«Всемилостивейший государь! Только отчаянье, в котором я нахожусь, могло придать мне смелости просить Ваше Императорское Величество в такой радостный день рождения Всемилостивейшей Государыни! Услышьте голос рыдания, и мольбы несчастной матери, которая припадает к Вашим стопам и обливается слезами. Проявите божественное милосердие, простите заблуждение ума и сердца, вспомните об отце их, который был учителем Государя. Всемилостивейший государь! Спасите несчастное семейство от гибели, всю жизнь буду молить Творца сохранить Ваше здоровье, сниспослать Вам всяческие блага!
Верноподданная Вашего Императорского Величества — Екатерина Муравьева».
Письмо, осталось без ответа.
После следствия, десятого июля 1826 года Захара Ченышёва, Никиту и Александра Муравьёвых осудили по первому разряду, приговорив к каторжным работам на двадцать лет и вечное поселение в Сибири. После долгих хлопот родных срок каторги уменьшили до пятнадцати лет, всё остальное, оставив без изменения.
Десятого декабря 1826 года, полгода спустя после приговора, Никиту Михайловича Муравьёва, некогда блестящего офицера, адъютанта Гвардейского Генерального Штаба, выпускник Московского университета как обыкновенного преступника заковали в кандалы, и отправили по этапу в Сибирь.
Екатерина Федоровна вместе Александрой узнали о дне отправления узников в сибирскую каторгу, и ждали их на почтовой станции вблизи Петербурга, где тюремный транспорт останавливался на некоторое время. Мать сумела увидеть своих сыновей в последний раз. Ценой немалой взятки им разрешили обменяться несколькими словами с арестантами, передать деньги, необходимые в столь долгом пути. Обе женщины сквозь нескрываемые слезы улыбались Никите и Александру, махали руками их товарищам по горестной судьбе — Анненкову и Торнсону.
Опечаленная мать чувствовала, что, может быть, больше не услышит голосов своих любимых сыновей. Она смотрела на их кандалы и в отчаянье ломала руки. И в этом крайнем оцепенении она неожиданно расслышала голос Саши:
— Матушка! Я решила последовать следом за Никитой, чтобы разделить его участь.
до вынесения приговора, Александра, начала хлопотать о разрешении, разделить участь мужа. Самоотверженная, любящая, преданная жена, она не могла оставить Никиту без своей поддержки в столь трудное для него время. Ровно через год после декабрьских событий ей поступило «высочайшее разрешение» — ехать в Сибирь. Стиснув в руках кружевной платочек, она стоя выслушала условия, что зачитал ей жандармский офицер:
— Александра Григорьевна Муравьёва, урождённая графиня Чернышёва, имея непреклонное желание разделить участь своего мужа, государственного преступника Муравьёва Никиты Михайловича, осужденного верховным уголовным судом, отрекается от дворянских привилегий и звания, переходит на положение жены ссыльнокаторжного, вследствие чего её ограничивают в правах передвижения, переписки, распоряжения своим имуществом. Её детям благородного звания, родственникам и другим лицам недозволено отправляться за ней в Сибирь. Её дети, рождённые в Сибири, будут считаться казёнными крестьянами. — Не унизившись до слез, Александра, молча, все подписала.
Многочисленная дворня, штат учителей, доктор, домашний художник, крепостной оркестр обслуживали Чернышёвых и частых их гостей. Воспитанная среди роскоши, Саша с малолетства чувствовала к себе внимание и любовь матери, отца и прочих родных. Теперь, добровольно подписав «условия» она теряла весь этот пышный свет, с его балами и роскошью, с его заграничными вояжами и поездками на кавказские «воды». Её отъезд был вызовом всем членам царской фамилии и петербургскому бомонду. Решение жён декабристов следовать в Сибирь за мужьями, разделило, раскололо блестящее светское общество. Им откровенно сочувствовали и открыто ненавидели, тайно благословляли и тайно завидовали их отваге.
Накануне нового — 1827 года юная светская красавица двадцати трёх лет, собиралась в дальнюю дорогу. Сибирь в те времена была концом света за тридевять земель. Для самого быстрого курьера более месяца пути. Бездорожье, разливы рек и огромное ледяное пространство Байкала, который предстояло переехать. Но больше всего леденил душу ужас перед сибирскими каторжниками — убийцами и ворами.
Уезжая, Александра Григорьевна сердцем знала, что навсегда оставила на руках свекрови своих малолетних дочерей Катю и Лизу, и крохотного сына Михаила, родившегося уже после всех тревог, волнений и суда над декабристами.
Несмотря на то, что спешила ехать вслед за мужем, Александра ненадолго задержалась в Москве. На прощальном вечере, который устроили родные Муравьевых, Александр Сергеевич Пушкин передал ей рукопись стихотворения, написанное Ивану Ивановичу Пущину, его товарищу по Царскосельскому лицею:
Она взглянула на строки и не смогла даже заплакать — от щемящего сердца восторга перехватило дыхание. Склонив голову в кружеве черной шали — Саша протянула Пушкину руку, а когда он приблизил ее к губам, то осторожно поцеловала курчавые завитки на голове.
— Сохрани Вас Бог! Вы — великий Поэт. Не знаю, как и сказать! — прошептала она. — Я непременно все передам Ивану Ивановичу и Никите. За них Вам — моя признательность, мое восхищение.
— А Вам — моё! Вы — святая Женщина! — ответил Поэт.
— Я — только Жена, — тихо проговорила она.
Александра Григорьевна отправилась в Сибирь в начале января 1827 года. В дороге она вспоминала сверкающую огнями свадьбу с милым её сердцу Никитушкой, упоительный медовый месяц, балы, путешествия. Но чем дальше ехала она по бескрайней заснеженной Сибири, тем тусклее становились эти воспоминания. Почти два месяца — в лютые морозы и пургу длилась эта поездка. День, а порой и ночь, мчалась она в кибитке, довольствуясь, иной раз вместо обеда куском хлеба и стаканом чая, изредка останавливаясь в деревеньках и городках, отстоящих друг от друга на сотни вёрст. В Иркутске Александра Муравьева встретилась с Марией Волконской, которая также находилась на пути к мужу. Они обнялись то, смеясь, то плача — был повод к тому и другому, напились чаю, поговорили о своей дальнейшей судьбе и здесь же расстались. Княгиня Мария Волконская отправилась дальше, на Нерчинскую каторгу, а Александра Григорьевна в Читу, где находился ее супруг.
Преодолев огромный путь, Александра первой из жен декабристов приехала в Читу. Встреча Муравьёвых состоялась на тюремном дворе. Саша не зарыдала, когда увидела обожаемого Никитушку в кандалах, похудевшего, грязного, обросшего бородой, в рваном тулупчике. Через минуту он был в объятиях жены. Долго продолжалось это нежное объятие. Полицмейстер суетился около них, просил оставить друг друга. Но просьбы были напрасны. Его слова касались их слуха, но смысл произнесённого не доходил до них. Никита обнимал жену, не замечая, что его слёзы смешиваются на лице со слезами Сашези.
Она мчалась сюда, на край света, надеясь обрести счастье рядом с любимым. Однако по приезде ее уведомили, что видеться с мужем можно будет не чаще два раз в неделю, в присутствии офицера. Но и это известие не сломило её. На кратковременных свиданиях она старалась быть спокойной, радостной, ласково и тепло улыбалась мужу.
Александра купила небольшой деревянный дом недалеко от острога, чтобы, кроме установленных законом свиданий, иметь возможность каждый день хотя бы издалека видеть мужа. Ей, выросшей в окружении нянек и слуг, приходилось теперь самой рубить дрова, носить воду на жестоком морозе, когда руки в варежках примерзали к коромыслу и дужке. Солдаты, охранявшие крепость, всегда старались ей помочь, когда же она предлагала им за это деньги, возмущённо отмахивались:
— Что вы барыня, грех великий!
Вместе с приехавшей с нею горничной Лизой, Саша осваивала все премудрости кулинарного искусства, пекла хлеб и ватрушки, варила обеды для мужа и его товарищей — арестанты питались артелью, в складчину.
В читинском остроге, было два десятка изб и несколько казенных строений. Здесь отбывали каторгу более семидесяти революционеров. Теснота, бледный свет, звон кандалов, насекомые, скудное питание, болезни раздражали людей, и без того измученных тяжёлым трудом. За неимением в Чите рудников арестанты выполняли различные работы, прокладывали новые дороги, улучшали старые, засыпали овраги, а в морозы работали на ручных мельницах.
Приезд Александры Григорьевны в Читу вызвал радостное оживление среди арестантов, к тому времени сильно изнуренных и ослабевших. Арестантам переписка была строжайше запрещена и всего тяжелее они переносили изоляцию. Саша писала письма к их родным. Эти письма, с мельчайшими подробностями быта декабристов, их мыслей, их душевного состояния, для родных были единственной связующей ниточкой с далекой, почти несуществующей, Сибирью.
Вскоре одиночество графини Муравьёвой было прервано приездом из России других декабристок: Натальей Дмитриевной Фонвизиной, Елизаветой Петровной Нарышкиной, Александрой Ивановной Давыдовой. Из Нерчинска вслед за мужьями в Читинский острог приехали Мария Николаевна Волконская и Екатерина Ивановна Трубецкая. С приездом женщин жизнь узников изменилась — изоляция бунтовщиков была разрушена. Жены декабристов — дочери из известных дворянских родов — держали себя гордо, свободно и подчеркнуто независимо в отношении сибирского начальства, большого и малого, которое не только вынуждено было считаться с ним, но и боялось их.
Они поселились в деревенских избах Вокруг огороженной частоколом тюрьмы вскоре выросла целая улица, которую местные называли «Дамской». Женщины сами готовили еду, ходили за водой, топили печи. Свидания с мужьями разрешались всего лишь два раза в неделю в присутствии офицера. Поэтому любимым времяпрепровождением и единственным развлечением у них было сидеть на большом камне напротив тюрьмы, чтобы иногда перекинуться словом с узниками.
Все женщины были необыкновенно дружны. Неугомонную, стремящуюся всем помочь Сашу, они в шутку называли между собой «Мурашкой». Необыкновенно простодушная и естественная, она всегда умела успокоить и утешить. Её поэтически возвышенное настроение придавало бодрость другим. Для мужа Саша была неусыпным хранителем и даже нянькою. И все-таки, эмоционально Александра была слаба. Пугалась многого, многое ее расстраивало.
«Я старею, милая маменька. Вы и не представляете себе, сколько у меня появилось седых волос», — писала она домой.
Тоска по оставленным детям нестерпимо мучила её. Чтобы как-то утолить это чувство она попросила свекровь заказать хорошему художнику портреты Кати, Лизы и Миши. В октябре 1827 года пришла посылка от Екатерины Фёдоровны.
Весь день она не могла оторваться от родных лиц, а на ночь поставила портреты в кресла напротив своей кровати и зажгла свечу, что бы видеть их всякий раз, когда просыпалась.
Миновал февраль, март, в апреле солнце растопило снег и в начале мая всё вокруг покрылось лиловыми подснежниками — ургуйками, как называли их местные жители. А потом сопки вокруг Читы окутались сиренево-розовыми облаками цветущего багульника. Ледяная, морозная Сибирь, куда они ехали со страхом, исчезла. Зазеленела тайга, луга вдоль рек Ингоды и Читинки покрылись цветочным ковром. Первое лето выдалось жарким. Невдалеке от Дамской улицы было небольшое Банное озеро, названное так, потому, что на противоположном его берегу стояло три бани. Вода в нём была чистой, прозрачной и в летнее время прогревалась до самого дна. Банное озеро было местом, где декабристки любили проводить время, купаться, стирать бельё. Даже здесь, в далёком, чужом для них краю, они старались не унывать, получать хотя бы немного радости и удовольствия.
Летним вечером в дом к княгине Трубецкой пришли Александра Муравьёва и Мария Волконская. На дощатом чисто выскобленном и вымытом столе медленно оплывая, горела свеча. Женщины сидели напротив княгини на лавке, внимательно наблюдая за её действом. Екатерина Ивановна, макая перо в чернильницу, писала письмо не к родным, не к друзьям. Послание было к Бенкендорфу. Они, в который раз обращались к шефу жандармов, и просили его об одном: «…Позвольте нам присоединиться к просьбе других жен государственных преступников и выразить желание жить вместе с мужем в тюрьме».
Порыв ветра распахнул окно и бросил в комнату пригоршню лепестков отцветающей под окном черёмухи. Неяркий огонёк свечи затрепетал, едва не погаснув.
— Боже, до чего же ты дошла, Россия Николая, ежели женщина должна воевать за право жить в тюрьме! — не выдержав, сердито произнесла княгиня Волконская.
— Самое главное, Маша, чтобы и в этот раз нам не отказали, — попыталась успокоить её Александра.
Поделиться книгой: