Клинок без ржавчины

Константин Лордкипанидзе

Клинок без ржавчины

Повести и рассказы

Константин Александрович ЛОРДКИПАНИДЗЕ родился в 1905 году в селении Диди-Джихаиши Кутаисского уезда. Он учился в классической гимназии, а в 1924 году окончил Кутаисский гуманитарный техникум. Вскоре Лордкипанидзе переезжает в Тбилиси и в этом же году начинается его литературная деятельность. Первое стихотворение Константина Лордкипанидзе было опубликовано в 1924 году в тбилисской комсомольской газете «Спартак». Вскоре молодой писатель начинает пробовать свои силы в прозе. Герои его повести «На набережной» (1925) и романа «Мох» (1927) — первые комсомольцы, борющиеся за построение новой социалистической Грузии.

Полна обаяния Гаянэ — героиня повести «Девушка из Заречья» (повесть эта под на-званием «Артачальские рыбаки» впервые публиковалась в журнале «Дружба народов» в 1974 году). В этой повести автор рассказывает о времени, предшествующем становлению Советской власти в Грузии. Гаянэ — служанка в доме товарища министра торговли во время меньшевистского правительства в Грузии. После многих злоключений она бежит от своих хозяев. Как и все, что выходит из-под пера Константина Лордкипанидзе, повесть написана лирично, мягко, зримо и иронично на тех страницах, которые относятся к жизнеописанию товарища министра и его единомышленников.

В последующие годы издаются несколько сборников его стихов: «Улыбка», «После первого», «Новое», томик избранных стихотворений. Но писатель не перестает работать и над прозой. Свидетельство этому вышедшие в то же время книги рассказов: «К новой жизни», «Первая мать», «Нет третьего пути» и первая книга романа «Долой кукурузную республику». К этому же периоду относится его повесть (в большой мере автобиографическая) — «Мой первый комсомолец».

В 1935 году Константин Александрович Лордкипанидзе едет делегатом в Москву на первый съезд советских писателей. По предложению А. М. Горького, в союзные республики нашей страны тогда были направлены писательские бригады. К. А. Лордкипанидзе с другими грузинскими писателями отправляется в Белоруссию. В результате этой поездки появился цикл рассказов «Бессмертие».

«В 30-х годах, — говорит автор, — мне довелось побывать в Полесье — в краю лесов и озер. Там я провел два месяца в семье колхозника-рыбака. Хозяин мой, Петрусь Гнедка, оказался старым партизаном… Гнедка вспоминал восемнадцатый год, вспоминал своих отважных земляков… В эти вечера и сложились мои белорусские рассказы». Это рассказы о гражданской войне в Полесье, о тех духовных переменах, которые произошли в героях повествования.

Немало прошел писатель фронтовых дорог и умеет говорить о войне правдиво и мужественно. До самой победы он работает специальным корреспондентом в военных газетах. Эта интенсивная и многообразная работа определила впоследствии силу и жизненность повести «Клинок без ржавчины», цикла рассказов «Смерть еще подождет». В этих произведениях Константин Лордкипанидзе подчас достигает подлинно драматических высот. Он рисует характеры во всей их сложности и человеческом благородстве. Таковы Ладо Вашаломидзе и русская девушка Мария, чьи судьбы так трагически сплелись и оборвались на жестоких путях войны, таков старый рыбак Василий Жига, пошедший на смерть, чтобы спасти товарища, «если такая смерть смертью зовется», — как справедливо заключает автор.

«Пусть кинжал будет деревянным, было б сердце железное», — такими словами автор предварил этот рассказ, но относится это ко всем произведениям Константина Лордкипанидзе о войне.

В 1949 году был опубликован роман К. Лордкипанидзе «Заря Колхиды». Роман этот — художественная летопись преобразования крестьянской жизни в Грузии в советское время.

Константин Лордкипанидзе выполнил крайне трудную задачу. Он показал длительный и сложный, часто болезненный процесс изменения психологии единоличного крестьянина и превращение его в колхозника.

В «Заре Колхиды» каждый эпизод привлекает точностью рисунка, живой выразительностью, неповторимыми картинами природы. Писатель впитал в себя все соки народной речи с ее образностью, юмором, богатством оттенков.

Писатель показывает, как новые социальные условия дают возможность полностью выявить гуманное начало в человеческой личности, как человек становится Человеком. Это горьковская тема, и не случайно в одном из лучших своих произведений — «Горийской повести» (1940), в котором с такой ясностью раскрывается тема гуманизма, автор рисует образ молодого Горького.

В шестидесятых годах К. Лордкипанидзе начал публикацию романа «Волшебный камень» — о жизни ширакских колхозников в предвоенное и послевоенное время. Это роман в повестях, некоторые из них предлагаются вниманию читателей в этой книге. А повесть «Цоги» рассказывает о тех временах, когда ширакские колхозники еще не были колхозниками и жили высоко в горах, она как бы предваряет дальнейшие события, о которых повествуется в цикле «Волшебный камень».

Константин Лордкипанидзе — лауреат Государственной премии Грузинской ССР имени Шота Руставели, Всесоюзной литературной премии имени Александра Фадеева. За литературную и общественную деятельность и заслуги в годы войны К. А. Лордкипанидзе награжден орденом Ленина, тремя орденами Трудового Красного Знамени, орденом «Знак Почета», двумя орденами Красной Звезды.

Мой первый комсомолец

Перевод Э. Фейгина

Напишите несколько слов о себе, ну что вам стоит, — сказал мне редактор, когда я принес в издательство книгу новых рассказов.

— Попробую, — обещал я, не подозревая, как оказывается, трудно писать о самом себе.

А трудно вот почему.

Во-первых, в нескольких словах ничего не скажешь, все время будет казаться, что самое важное, самое интересное в твоей жизни ты все же упустил, оставив за строкой.

А во-вторых — ни в одной области искусства художник так не похож на свое создание, как писатель на свою книгу. По моему глубокому убеждению происходит это потому, что сила слова неисчерпаема и неизмерима; у слова намного больше граней и оттенков, чем, скажем, на палитре живописца или в музыкальной фразе. Конечно, каждый правдивый писатель, создавая биографию своего поколения, рисуя облик своего времени, тем самым рисует в какой-то мере и самого себя, пишет историю своей жизни. Но ни в какой специально написанной биографии писатель не представлен перед читателем таким живым, настоящим, как в своих романах, повестях, стихах, хотя чаще всего он ходит по страницам этих книг незримо и неслышно, словно невидимка…

Мне сейчас шестьдесят четыре года, и, как вы сами понимаете, за это время мне не однажды пришлось писать автобиографию. Писать по разным поводам: когда поступал на работу, когда призывали в армию, когда представляли к награде, когда выдвигали мою кандидатуру на выборах в местный Совет…

Пока человек жив, кому-то все время будут нужны его анкета и автобиография.

И мне, как сыну своего века, не удалось избежать этой участи. Сколько раз я перечислял на бумаге даты своей жизни — год рождения 1905, кончил Кутаисскую классическую гимназию, первое стихотворение написал в 1924 году, оно было посвящено безвременно погибшему вожаку грузинского комсомола Борису Дзнеладзе, а в январе 1942 года добровольцем ушел в действующую армию и попал прямо в Керчь.

Испишу, бывало, такими датами полторы-две странички — вот и готова затребованная автобиография. Не знаю, всегда ли читали это мое сочинение, но твердо знаю — в канцелярские архивы оно попадало неизбежно. Словом, руку себе я набил в этом деле… Что же сейчас мешает моему перу разгуляться по бумаге? Ведь на этот раз свою биографию я пишу не для ведомственных надобностей, а для читателей моих книг, с которыми я обязан разговаривать не на языке анкеты, а так, как разговаривают между собой люди, у которых есть что сказать друг другу… Все, что писатель адресует читателям, будь то роман из жизни нашего крестьянства или страничка личных воспоминаний, должно открыть им что-то новое, помочь проникнуть в нелегкий мир художника. А такую работу в один присест, как думал мой быстрый редактор, не сделаешь…

И еще вот о чем я хочу сказать: начиная с зеленой юности я живу, как солдат в окопе. А в окопе чаще всего приходится смотреть только вперед, и у меня пока не было времени оглянуться, подумать о прожитом, окинуть умудренным взглядом пройденные пути-дороги.

Да и то надо учесть, что жизнь в окопе имеет, как я сейчас понял, не только свои преимущества, но, к сожалению, и некоторые минусы. Солдат из окопа не все видит и не всегда знает, что происходит за пределами обозримого. Может, это в какой-то мере и помешало художникам моего поколения разобраться во всей сложности мира сего. Я не говорю это за всех, может, кто и думает, что разобрался, — я говорю только за себя: нет, не разобрался до конца. Я еще солдат в окопе.

Говорят, писателем рождаются. Иногда, мне кажется, что это правда. А иногда кажется: когда ты молод — ты один из богов, ибо ты участвуешь в сотворении мира, и видения той прекрасной поры никогда не увядают в твоем сердце, и гибнут они только вместе с тобой. Это не значит, конечно, что в твоем первоначальном видении ничего не изменяется с течением времени — любознательность человека не имеет предела, а душа человека, как безграничный океан, к ней устремляются и капля утренней росы, и малый безымянный ручеек, и великий Енисей… Но впечатления юности, как первая любовь, — они не забываются, и не будет наказания страшнее, если судьба лишит тебя памяти о них: они всегда с тобой в твоем трудном походе, они не позволят тебе заснуть на коротком привале, они не позволят тебе предаться самодовольному покою в часы успеха, они вольют в твое сердце новые силы в минуты слабости и отчаяния, они зорко следят за твоим оружием, чтобы оно не покрылось ржавчиной, они спасут тебя от зазнайства и не позволят тебе помыслить, что ты уже на том берегу, где венчают лавровыми венками.

Строгий и беспристрастный судья — завтрашний день — сам решит, кому быть на том берегу, кому остаться на этом. А пока ты должен терпеливо трудиться на этом берегу той великой и нескончаемой реки, имя которой Время.

Когда я вспоминаю о молодых своих годах, то раньше всех возникает в памяти моей первый комсомолец Бичоиа Пурцхванидзе, человек с чистым сердцем рыцаря, встречи и беседы с которым еще в далеких двадцатых годах дали направление всей моей жизни. И, конечно, свой автобиографический рассказ я не могу не начать с воспоминаний о нем.

В каждом городе есть свои любимые и нелюбимые месяцы года. Мы, кутаисцы, например, не любим март. И не без основания: никакой месяц не приводит в наш город столько серых, скучных дождей, и в ни какое время года не бывает на немощеных наших улицах столько жидкой грязи, глубокие мартовские лужи иногда по неделям не просыхают, и находчивые уличные мальчишки предлагают щеголеватым великовозрастным гимназистам напрокат надежные, осиновые ходули, — иначе на другую сторону не переберешься. Плата же за такую услугу известная: щепотка табака или несколько серных спичек.

Обычно ветер в Кутаиси, как и в других порядочных городах дует с какого-то одного определенного румба, но в марте он будто с цепи срывается, — и никак не угадаешь, с какой стороны он сейчас на тебя налетит. Только ты к нему спиной повернулся, а он уже перебежал тебе дорогу и пригоршнями кидает в лицо грязные холодные брызги, мокрые обрывки избирательных воззваний и грозных комендантских приказов. Нам, мужикам, еще ничего, но бедным девушкам двух рук не хватает, чтобы удержать подолы своих платьев.

В такую погоду над Горой — это давнее название нашего заречного района — с утра до вечера низко стоят тяжелые, черные тучи, и от них на землю падает такой сумрак, что только по часам можно определить, какое сейчас время дня: раннее утро или, допустим, полдень. А часы на нашей улице имел только один человек — кондуктор пассажирского поезда Бахва Дондуа. Это были большие чугунные часы — они у него лежали в левом нагрудном кармане форменной тужурки, и потому тот карман свисал у Дондуа до самого живота, будто в нем лежал большой булыжник. Но кондуктор не каждый день бывал дома, и мы из-за этого проклятого марта с его черными тучами и поганым ветром нередко опаздывали в школу, не зная, какое нынче время на нашей Горе. Да и не только мы — старые опытные петухи терялись в марте и кричали всегда невпопад. В марте на них положиться никак нельзя было. Бывали дни, когда с утра до вечера стояла вот такая серая муть и только по голодному желудку мы догадывались, что время все-таки течет… Вот в один из таких мартовских дней 1921 года кутаисские меньшевики бежали из города. Они пытались прихватить с собой все, что можно было вывезти. На провиантских складах города, на товарной станции Кутаиси накопилось много всякого добра, свезенного со всей Восточной Грузии: сахар, рис, мука, рулоны сукна и шерсти, военное обмундирование и обувь… А в подвалах городского банка хранилась доставленная из столицы государственная казна — золото, серебро и драгоценные камни.

В первые дни марта меньшевистские гвардейцы еще не очень торопились с вывозом всего этого имущества из Кутаиси — они пока надеялись, что наступающую Красную Армию удастся задержать на Сурамском перевале.

Но вскоре стало известно, что большевистские отряды, идущие с северо-запада, прорвались на Сухумском фронте, заняли станцию Квалони и вот-вот отрежут дорогу на Батуми. Вот тогда и забегали гвардейцы… Первым делом они стали сколачивать обозы. Все, что имело колеса — все арбы, дрожки, линейки и даже ручные тачки, — подлежало мобилизации. А мы на Горе пока ничего не знали и спокойно отправились с братом на кирпичный завод, Там мы доверху нагрузили арбу кирпичом и по крутому каменистому спуску, с трудом удерживая взмокших быков, выехали к Красному мосту.

Уже полгода я и мой брат Валико работали на кирпичном заводике Ермиле Цкепладзе. По утрам мы, как и прежде, ходили в гимназию, хотя в то смутное время никто особенно не заботился о нашей учебе — учителям было не до этого, а нам тем более. Иногда по целым неделям мы не слышали голоса учителей. Порой, прямо с утра, а чаще после обеда и до самого вечера, мы возили воду на Ермилевский заводик или же развозили кирпичи заказчикам. Если же для арбы дела не было, Ермиле ставил нас к обжигательной печи. Мы таскали уже готовый кирпич наверх, по шатким скользким лестницам. За тысячу кирпичей Ермиле давал полмиллиона рублей — по тем временам деньги немалые. На них можно было купить поджаренную на каком-то вонючем масле кукурузную лепешку, конечно, если найдешь, где она продается. Работа, как говорится, для акробатов и канатоходцев, но нам, мальчикам, выросшим на берегах Риони ловкости и смелости не надо было занимать на стороне. И мы самозабвенно состязались друг с другом — вверх и вниз, и снова вверх с дюжиной прижатых к животу кирпичей. Мы не давали кирпичу остывать — будешь ждать, пока он остынет, перехватят у тебя работу…

Работали мы без «козы» и без рукавиц — и потому кожа на ладонях, на животе вокруг пупка всегда была обожжена до красноты.

В последнее время Ермиле расплачивался с нами за работу не меньшевистскими бонами, а плитками подсолнечного жмыха. И вот за эту самую малосъедобную макуху наши ребята готовы были не только что в неостывшую печь полезть, а в кипящую смолу прыгнуть, лишь бы принести голодной семье кусок жмыха. Нам было тогда по пятнадцать-шестнадцать лет, а в этом возрасте такие и тяготы нипочем — мы, как говорят у нас на Горе, «наступали на собственные кишки».

…У Красного моста нам преградил дорогу гвардеец в желтом, как яичный желток, бушлате. Без лишних слов он велел мне разгрузить арбу, а поскольку я замешкался, сам подошел к арбе, выпряг волов и, приподняв дышло, с грохотом вывалил кирпичи на мостовую. После этого он снова загнал быков в ярмо и объявил нам, что арба мобилизована и мы должны следовать за ним.

В Кутаиси все, от мала до велика, знали: когда уж тебе сказали «мобилизован» — молчи и повинуйся. Значит, не повезло.

И мы, не прекословя, повернули арбу.

Железнодорожный мост на реке Риони был поврежден, и потому все грузы из Кутаиси направлялись гужевым транспортом в Самтредиа, а оттуда то и дело отходили товарные поезда на Батуми, где у причалов уже стояли под парами корабли «союзников».

На кутаисском вокзале творилось что-то невообразимое: бежавшие из Тбилиси «сильные мира сего» метались по привокзальной площади в поисках фаэтонов и бричек, наиболее предприимчивые тбилисцы пригоняли с заречной хонской биржи линейки и дилижансы. Погрузив на них свои семьи и чемоданы, они обещали извозчикам золотые горы, только бы не опоздать на батумские поезда.

Нашу арбу нагрузили мешками с сахаром и рисом и загнали во двор реального училища. Вскоре там скопилось около сорока арб и телег. Примерно в полдень наш караван вышел на самтредскую дорогу в сопровождении трех конных гвардейцев. Вдруг повалил тяжелый, мокрый снег. Мы с братом были легко одеты, мы ведь не собирались в дальнюю дорогу, и колючий мартовский ветер пробирал нас до костей.

Я шел за арбой, вытянувшись в струнку, стараясь, чтобы насквозь промокшая рубаха не отлипала от спины — отойдет она чуть-чуть, и по коже пробегает противный озноб, как в лихорадке.

Словом, это был настоящий мартовский день, когда снег не похож на снег, дождь на дождь, небо на небо и уже не веришь, что где-то есть солнце и мы увидим его когда-нибудь над этими озябшими, нахохленными, как мокрые воробьи, окраинными домишками, над еще голой, придорожной алычой — ей давно пора расцвесть, но март, злой март не дает белой красавице набраться сил..» Ужасная погода, божье наказание и только, но еще большим наказанием стал для нас один из конвойных. Они все были молоды, но этот был и вовсе зеленый, да еще вдобавок с такими дурацкими выкрутасами, что мы с братом только переглядывались.

Лет ему было двадцать — двадцать два, собой невзрачный, худой и с таким длинным костлявым подбородком, что я навсегда запомнил его лицо — посмотришь на него сбоку, и кажется, будто видишь посаженный на плетень высушенный лошадиный череп.

На гвардейце этом тоже был желтый бушлат, перехваченный крест-накрест пулеметными лентами. На луке его седла лежал немецкий карабин. По всему видать, парень считал себя лихим воякой и всячески старался показать нам свою удаль. Но мы с братом не могли смотреть на него без смеха — какой же он удалец, когда на его голове вместо гордой белой папахи старый мятый-перемятый, давно полинявший картуз со сломанным козырьком. Желторотый сморчок на коне и только. У него даже имени своего не было. Товарищи называли его почему-то Уриэль-Акоста.

Сначала он спокойно ехал впереди, да видно надоело тащиться шагом, а может просто озяб, только вдруг он огрел коня нагайкой и принялся гарцевать вдоль всего обоза. То подымет на дыбы своего гнедого, то перемахнет через наполненную водой придорожную канаву, то скроется за стеной дождя и через минуту-другую опять тут как тут… Когда мы подъезжали к Маглаки, дурачку этому вдруг показалось, что мы медленно едем, и он стал орать на нас. Мы, в свою очередь, стали кричать на быков и для виду даже замахивались на них прутьями, но Уриэль-Акоста сразу заметил обман и пригрозил:

— Вы мне тут саботаж не устраивайте! Со мной шутки коротки — приедем в Самтредиа, я вас в кутузку загоню.

Он подскакал к передней упряжке и принялся стегать быков по головам.

Аробщик возмутился:

— Это, господин хороший, арба, а не фаэтон.

Уриэль-Акоста оторопел: как! Ему посмели возразить! Он почти наехал на аробщика, прижал его конской грудью к арбе и, пакостно усмехаясь, сказал:

— Посмотри, дядюшка, на тот лесок… видишь? Отведу я тебя туда, а обратно живым не выйдешь… Прощай, жена, прощай, дети! Понял, что я сказал?

К счастью, старший конвоир оказался более рассудительным, он подозвал к себе этого свирепого крикуна и тихо сказал ему, что по такой разбитой дороге быстрее не поедешь. Тот несколько утихомирился, но по-прежнему бросал на нас злые взгляды и упрекал то одного, то другого аробщика в отсутствии любви к страдающему отечеству. А тех, кто пытался возразить ему, он просто называл предателями.

В Самтредиа мы приехали глубокой ночью, но конец нашим мытарствам наступил не скоро. Мы еще долго мокли под дождем, пока подали товарные вагоны. Когда началась погрузка, вдруг оказалось, что из нашего обоза исчезла одна арба. Разбудили коменданта станции и уже в его присутствии раза три пересчитали все арбы и телеги, просмотрели все сопроводительные документы — одна арба как в воду канула.

— Не волнуйтесь, гражданин Викентий, может, арба застряла где-нибудь в дороге, а мы в темноте не заметили, — попытался утешить расстроенного старшего конвоира один из аробщиков.

— Чья арба, не помните? — спросил тот.

— Фамилию не помню. Какой-то хромой парень из Маглаки. А быки у него год не кормленные.

Викентий только рукой махнул. В это время прибежал второй конвоир и доложил старшему, что пропал Уриэль-Акоста.

— Как это пропал! — взвился Викентий.

— Я обегал всю станцию, никто его не видел.

Мигом собрали всех погонщиков, они в один голос заявили, что после Маглаки Уриэль-Акоста куда-то исчез, даже голоса его они больше не слышали. Старший конвоир в отчаянии схватился за голову: из-под самого носа увел, негодяй, арбу!

Еще раз проверили сопроводительные документы, и оказалось, что на пропавшей арбе были мешки с рисом и сахаром.

— Вот тебе и патриот! То-то он подгонял нас, — заметил один из аробщиков.

— Эх, счастье надо иметь. Почему этому сукиному сыну моя арба не приглянулась, — тотчас же отозвался Другой.

— А ты разве пошел бы на такое, Кокита? — усомнился первый.

В ответ Кокита только заржал — тихо и счастливо заржал, словно уже пригнал к себе во двор эту сладкую арбу.

Под утро, когда мы, измучившись, добрались наконец до постоялого двора духанщика Мосэ, эти двое не дали нам поспать часок-другой.

Сначала они набили себе животы вареными бобами, потом подсели к очагу и до самого нашего отъезда обсуждали и подсчитывали, сколько сахара и риса отвалит Уриэль-Акоста своему сообщнику — хромому парню из Маглаки.

— По-моему, Бежан, колченогий получит хороший куш. Не меньше, чем по мешку риса и сахара. Мир от этого не рухнет, а Уриэль-Акоста не обеднеет.

— Ты думаешь, по мешку, Кокита? Нет. Вряд ли у него такое щедрое сердце. Нет, по мешку ни за что не даст.

— Не даст? А ты знаешь, что человеческий язык без костей…

— Думаешь, донесет?

— А что, по-твоему, должен сделать обиженный человек? Молчать? Чего зубы скалишь, Бежан? Что я смешного сказал?

— А разве не смешно… Одно правительство сбежало, другое еще не пришло… Кто Уриэль-Акосте судьей будет?

— Да, об этом я как-то не подумал. Выходит, пропал наш колченогий.

— Почему пропал? Пусть поубавит свой аппетит. По полмешка получит, и за то спасибо… Разве этого мало?

— Конечно, немало. И потом, знаешь, сахар и рис… Ох, и подходят они друг-другу. Ты когда-нибудь пробовал рисовую кашу с сахаром? То-то же! Ложку проглотишь.

— Слушай, хватит. Не своди меня с ума!

Они замолчали. Я обрадовался… Может, все-таки дадут поспать. И в самом деле задремал, но, видимо, ненадолго.

— Ты спишь, Бежан? — послышался голос Кокиты.

— Да, надо немного поспать, а то уже светает…

— А я вот никак не засну. И знаешь, о чем я думаю: пропадет этот маглакский дурень.

— С чего ты взял?

— Верное слово тебе говорю, Бежан. Ты только вспомни, какие глаза были у нашего Уриэль-Акосты. Будь я проклят, если человек с такими глазами уступит хоть четверть мешка. На кресте поклянусь, если хочешь… Не бывает такого.

— Но хоть немного он ему подбросит? А тот и всякой малости будет рад. Что он, пахал, сеял, пот проливал? Даром дают, чего еще…

— А что он рисковал, это, по-твоему, ничего не стоит? Его же там на месте могли пристрелить, когда он арбу уводил. Да вот, на счастье, не поймали.

— Ты, пожалуй, прав. С пустыми руками Уриэль-Акоста его, конечно, не отпустит. Хоть на медную копейку совести у него осталось…

— Дай бог, чтобы кончилось у них по-твоему.

Они снова затихли на некоторое время. «Слава богу!» — с облегчением подумал я. И только закрыл глаза, как мучитель мой Кокита внезапно вскрикнул, словно его холодной водой окатили:

— Нет, нет, Бежан! Плохи дела у нашего хромого! Не надо было ему связываться с этим поганым гвардейцем.

— Глупости говоришь! Что значит не нужно было связываться. Позавчера моя теща полдеревни обегала из-за кусочка сахара. Младшая дочка у меня заболела, сладкого чая не могли ей дать. С сахаром не шути, братец, он на дороге не валяется.

— Знаешь, что я тебе скажу — этот Уриэль-Акоста совсем не ангел. Станет он в такую темную ночку сидеть под кустом с твоим бедным аробщиком и делить с ним сахар: один кусочек тебе — два мне… Два мне… один тебе. И не думай… всадит в него пулю — вот и вся тебе дележка. Ночь ни языка, ни глаз не имеет. Кто узнает, как и зачем погиб человек.

— Ты думаешь — убьет? Не пожалеет несчастного?

— Такие бандиты свидетелей в живых не оставляют… чтобы потом всю жизнь дрожать?! Не такой он простак, этот Уриэль-Акоста.

— Да, по всему видать, не простак. Что ж, значит, самое время молиться за упокой невинной души.

— Сообразил, наконец? — сказал Кокита и сердито плюнул на тлеющие в очаге угли.

«Ну и люди, — подумал я, засыпая: — пожалели для бедного человека мешок сахару… Вынудили гвардейца убрать сообщника с дороги, не пощадили своего же брата аробщика…»