Плач земли

Успокаивающий отвар в чашке окрасился бирюзой. Помедлив, Анацеа поднесла ободок сосуда к губам. От пряного запаха валерианового корня затошнило. Откинув голову, она осушила чашку. Тонкая струйка напитка побежала по подбородку и щупальцем скользнула по шее. Отвратительная тёплая горечь спустилась под рёбра, но сердце так и не переставало заходиться.

Анацеа натянула одеяло повыше, пытаясь спрятаться от гнетущего страха. Но тягостные мысли не оставляли, тлея у самого сердца. Они вгрызались ядовитыми щупальцами, растворяли в тоске, не давая шансов. Должно быть, все матери не могут спать последние ночи перед ритуалом Посвящения.

Днём Анацеа с Зейданой заезжали к Элатару и Дериадэ. Сын в этот раз не пожелал даже выйти. Несмотря на то, что жрицы прикладывали все усилия для того, чтобы малышка выжила, Эладе уже вторые сутки била лихорадка. Сегодня она отказалась от груди. А когда Дериадэ поднесла к её ротику пипетку с молоком – зашлась в кашле и посинела… Кажется, самые худшие опасения реализовались. У Эладе – лёгочная. Как и у бедняжки Сиазе.

Анацеа до сих пор помнила Посвящение Сиазе, не возымевшее результата. И она лучше всех понимала, как страдала и продолжает страдать её средняя дочь. Зейдана даже не пожелала взять себе второго мужа после произошедшего, хотя на её руку и сердце всегда было множество претендентов. Что, если Дериадэ – единственная дочь своей матери – повторит её судьбу?!

Может быть, зря она не дала Элатару возможности высказаться?

Теплота отвара разлилась внутри, как туман поутру. Прикрыв глаза, Анацеа положила руку на живот. Нет, она поступила верно, решив вопрос в пределах своей компетенции. Кто она такая, чтобы перечить самим Покровителям? Да, однажды они указали на Анацеа, как на связующую нить между Избранными и Высшими, но это не даёт ей права изобретать свои законы. А уж, тем более, идти против Устоев и Положений.

За окном процокали лошадиные копыта. Сквозь штору Анацеа видела, как у калитки остановилась повозка молодого фонарщика Лукаса. Выпрыгнув наружу, парень достал складную лестницу и, стараясь не потерять равновесие, поспешил к столбу у ограды. Через минуту оранжевое пламя светляком забилось в металлической клетушке. Стеклянную изморось лунного света разбавил жар открытого пламени. Следом заполыхала точками нить гирлянды. Город готовился к празднику Смены Дат.

Пусть празднуют. Возможно, это последние спокойные деньки на Девятом Холме. Горожане ещё не ведают, что недуг Пропасти вот-вот прорвётся наверх. Хотя, нельзя отрицать, что разговоров о нём становится всё больше. И откуда только утекает информация?

Анацеа повернулась на бок, наблюдая за танцем огня. Она приняла бы закономерное для сына Посвящение не так близко к сердцу, если бы не наступающая беда. И если бы не переполох с расцветом Длани. Анацеа лучше всех знала, чем опасны порталы. И она почти поймала истину за хвост! Но дело внезапно вернулось в мёртвую точку. Миа – не Длань, а обычная стихийница.

Тогда кто?

Никого больше в комнате не было. Только Анацеа, Миа и…

Кантана?!

Глупости. Младшая Бессамори, конечно, не промах, но перед Покровителями чиста. Да и шкуру свою под удар подставлять не будет. Анацеа допускала, что Кантана могла раздобыть словесный ключ и, любопытства ради, попробовать силы в магии. И её саму иногда распирало желание узнать, каким потоком обладала бы Кантана, если бы всё сложилось иначе. Большинство девочек, родившихся в день Хаоса и обречённых носить фиолетовые одеяния – колдуньи, но иногда среди них встречаются и пророки-сновидицы. И огненные стихийницы, обладающие особой мощью. Как, например, Миа.

Но Длань – и есть колдунья, подчиняющая силу Хаоса! И, наверняка, эта девушка носит фиолетовые одеяния…

Или должна их носить.

Сердце внезапно заколотилось чаще. Анацеа глубоко втянула воздух и задержала дыхание. Как ни странно, на этот раз помогло. Страх отступил, послав по мышцам тёплую волну расслабления. Может быть, отвар, наконец, начал действовать.

И как могло такое подуматься? Ересь! Стоило ли притягивать факты за уши, чтобы возвести напраслину на собственную дочь?!

– Простите мне дерзкие мысли, Почтенные Покровители, – пробормотала Анацеа, закрывая глаза. – Дайте мне сил и мудрости пережить этот период. Примите моего сына и избавьте его от боли и мучений. Защитите город от недуга. Укажите на Длань и решите за меня, что делать с ней. Я непременно оправдаю ваше доверие.

2

– Зачем ты сделала это?!

– Я? – Кантана подняла сонные глаза. Багровое пятно на скуле заметно поблекло – кажется, здешние врачеватели-жрецы отлично справляются с кровотечениями и последствиями травм – но отёк под глазом ещё был заметен. – Ты о чём, Нери?

Рассиврипев, Нери толкнул трюмо. Отражение в зеркале затряслось, как желе; налакированные рябиновые листья посыпались на столик сухим дождём. Бутылочки с благовониями и косметикой сердито зазвенели. Склянка с эфирным маслом скользнула на пол и распалась на крупные осколки. По углам комнаты разлетелся цепкий аромат лаванды.

– Ты вконец обезумел?! – всплеснув руками, Кантана вскочила с пуфа. Чёрные глаза разъярённо сощурились. – Ещё шаг, и я покажу тебе, кто тут главный!

Звон разбитого стекла привёл Нери в чувство, но лишь на мгновение. Ярость вонзила когти в горло ещё глубже, кромсая сдержанность в клочья. Ведь то, что произошло, не поддавалось описаниям. И как бы он ни пытался оправдать Кантану, все дороги вели к ней.

– Я понимаю, что ты меня ненавидишь, – Нери едва держался, чтобы не наделать новых глупостей: драться с девчонкой ему совершенно не хотелось, – но это уже слишком.

– Слишком – это то, что ты творишь! – выкрикнула Кантана, топнув ногой. – Немедленно извинись или пойдёшь на улицу!

– Это тебе придётся извиняться, – Нери ткнул ей в лицо то, из-за чего он и начал бунт – пучок собственных волос. Оторванные пряди выглядели убого и блекло. – Глупо было так себя подставлять. Очень глупо.

– Зачем ты их отрезал? – Кантана вгляделась в его лицо. Когда Нери встречал этот взгляд, его начинала терзать навязчивая мысль о том, что в его облике сокрыт невидимый глазу изъян. Но сейчас всё было очевидно. – Да так криво. Теперь тебе нужно ровнять причёску…

– Не притворяйся. Хорошо ещё, что я не намылил всю голову целиком!

– Намылил? – Кантана была озадачена. – Я действительно не понимаю, о чём речь и что произошло с твоей шевелюрой…

– Это всё твой шампунь, – проворчал Нери. – Ты сама дала его мне! И где мне, скажи, правду искать?!

– Когда я утром мыла голову, всё было в порядке, – заметила Кантана.

– Ясно, что ничего другого ты не скажешь!

– Может быть, это твоя личная уловка, чтобы снова разжечь конфликт, который нам едва удалось загасить?! – выплюнула Кантана. – Не нужно, Нери. Нам обоим будет только хуже от этого.

– Сначала издеваешься самым жестоким способом, а потом читаешь мораль?! – Нери поджал губы. – Да я не представляю, кто это мог быть, кроме тебя!

– Не нужно кричать, Нери, – повторила Кантана уже тише. – Все легли спать…

Нери раздосадованно опустил голову. Взгляд скользнул по начищенному паркету, отражающему свечные огоньки. Ярость упорно рвалась наружу, бурлила в крови, заливая чернотой мир. Если это не Кантана, то кто же ещё?! Кому понадобилось лишать его единственного предмета гордости, который однажды и навек стал для него флагом уверенности в себе? Иногда для того, чтобы превратиться в ничтожество и погрязнуть в самобичевании, достаточно маленькой детали.

Может, злоумышленник и не на него вовсе охотился? На баночке, в конце концов, было написано «Кантана»…

Кантана!

Черноглазый взор ошпарил лицо Нери, когда тот осмелился поднять голову. На этот раз в уголках глаз Кантаны переливались слёзы. Искренна ли она сейчас или играет? Скорее всего, просто хочет, чтобы он осознал, как ранят беспочвенные обвинения. А ведь действительно: дурак! Обозлившись, ринулся по наитию и вырвал с корнем цветок вместо сорняка. Сколько раз он ошибался… Сколько раз ему ещё предстоит пострадать от неверных решений!

– Я помогу тебе, Нери, – лязг нарушил неловкую тишину. В руке Кантаны блеснули ножницы. – Сядь у зеркала.

– Ты что же, – Нери боялся проронить лишнего, – лысым меня решила оставить?

– Ущерб не так виден, – проговорила Кантана смущённо. – Я посмотрю, что можно сделать. Будет совсем незаметно.

– Это твоя месть?

– Прошу тебя, сядь!

Нери с сомнением опустился на пуфик. Сквозь овал зеркала на него смотрел раскрасневшийся юноша с лихорадочно блестящими глазами. Слева у виска болтались обрывки волос, похожие на хвост ощипанного голубя. Пожалуй, хуже и ничтожнее он выглядел лишь наутро после алкогольных возлияний с отчимом. В тот день, когда всё началось.

– Не сопротивляйся, – шепнула Кантана.

Впрочем, Нери и не думал.

Когда зубья расчёски заскользили по остаткам волос, вычёсывая их от кончиков, Нери вспомнил мать. Интересно, как она сейчас там, в Иммортеле? Беспокоится ли? А если сын не вернётся – сможет ли смириться с потерей? Думает, должно быть, что нерадивый ребёнок сбежал из дома, обидевшись… И какая неведомая сила подстроила всё так, что они расстались на самой напряжённой ноте?

Нери закрыл глаза, представляя мать. Прикосновения Кантаны были более бережными и осторожными, но воскресить воспоминания о последней встрече и атмосферу солнечного ноябрьского утра всё же удалось. Всё, чего хотелось сейчас – пару мгновений прежней жизни. Пару секунд Иммортеля. Пару шагов назад: во враждебный, но дорогой и привычный мир. Механический мир небоскрёбов, где воздух спёрт и пахнет экотопливом, а над головой, утопая в задымлённом небе, жужжат гусеницы монорельсов. Там каждое движение контролируется, и кажется, что даже чувства механизированы. Нери обречённо вздохнул. Дороже воспоминаний у него ничего не было: по крайней мере, пока.

Когда на пол с тихим шелестом посыпались густые пряди, тоска снова ударила кулаком в грудь. Нери зажмурился, не желая, чтобы Кантана заметила его печаль. Старые раны разверзлись, и меньше всего хотелось, чтобы в них ковырялись: пусть даже осторожно. Он мог доверить Кантане свои волосы, но не чувства. Не подобает парню плакать при девчонке. Не подобает.

Венена. Мама…

В детстве и вплоть до подросткового возраста Нери постоянно снился один и тот же сон. Чужие руки опускают его лицо в ведро, наполненное ледяной водой, и держат, не позволяя вынырнуть и глотнуть воздуха. Нери пытается сопротивляться, но тело не слушается указаний мозга. Ни один мускул. Так, будто он парализован… Лёгкие корчатся в болезненном спазме, а глаза ловят прогнившее дно ведра, когда он борется за последние капли жизни. Ему хочется кричать: «Мама, я оправдаю все твои надежды и стану самым лучшим! Я смогу это сделать, правда! Ты полюбишь меня, мама, полюбишь обязательно! Только спаси, спаси меня!» Слова врываются в упругую толщу воды и тут же глохнут, превращаясь в веер крупных пузырей. И Нери кажется, словно промороженная жижа становится теплее от его слёз. Он ждёт помощи, изнемогая от удушья, но в глубине души понимает, что мать не спасёт его. Потому что она…

Когда последние искорки надежды угасают, и вода мощным потоком входит через нос и рот, мир вокруг заливает чернота. Вместе с пустотой каждую клеточку пробирает бешеный экстаз. Непередаваемое блаженство освобождения, торжество разорванных пут… Должно быть, слова «смерть» и «совершенство» не случайно начинаются на одну букву.

Нери никогда не признавался себе, что опасается воды вовсе не из-за татуировки, которую могли заметить. Причина лежала ближе. Нери никогда не замечал лица мучителя из своего сна, но шестым чувством понимал, кто стоит за спиной. И от этого делалось ещё страшнее. Каждый раз, когда он видел перед собой водную гладь, кошмарные сны детства проплывали чередой образов перед глазами. Сухими осенними листьями на дрожащей глади, вестником беды. И разум Нери захлёбывался мучительным предчувствием, что вот-вот знакомые руки обхватят плечи и опрокинут в упругую ледяную толщу, прижимая ко дну.

Нери наивно полагал, что мать полюбит его. Его единственная мечта была простой: получить в ответ свою порцию нежности. Но тщетно: по мере того, как ситуация с Вененой становилась всё более очевидной, Лариса угасала, уплывая в параллельную реальность, и обращала на него всё меньше внимания. Нери хотелось стать её светом, но его запала не хватало, чтобы поджечь тлеющий фитиль. Он никак не мог понять, чем заслужил равнодушие матери.

В чём его вина?

Рука Кантаны заботливо прижала воротник к шее, и Нери поймал себя на мысли, что жаждет оказаться в её объятиях. Но не как нечаянный любовник, а как друг или брат. Чтобы ощутить кожей, что он ей нужен… Словно прочитав его мысли, Кантана сдавленно пробормотала:

– Всё хорошо?

– Лучше и быть не может, – выдохнул Нери угрюмо.

Лезвия ножниц сомкнулись с металлическим клацаньем, и по спине соскользнула ещё одна прядь. Нери зажмурился ещё крепче – лишь бы девчонка не заметила подступивших слёз. Неведомым образом Кантана задела его за живое, но на этот раз не раскалённым остриём, а тёплой ладонью. Вскрытые раны подсознания закровоточили в самый неподходящий момент, выпуская наружу наболевшее. Спазм стиснул горло, заставив содрогнуться. Нери закусил губу в попытке удержать рыдания внутри.

Стыдоба! И как теперь смотреть в глаза Кантане?

Кантана остановилась, бросив на трюмо ножницы и расчёску. Может быть, она действительно закончила приводить его шевелюру в порядок, а может – заметила его смятение. Сейчас она наверняка начнёт смеяться и стыдить его. Нери сжался в темноте, в которой он спрятался, ожидая, когда промеж лопаток вонзится острая пика насмешки.

Но смеха не последовало. И сопливых, пузырящихся утешений – тоже. Вместо этого Нери почувствовал, как крепкие женские ладони легли на его плечи. Совсем как во сне…

Только они не толкали ко дну.

Они не давали уйти под воду.

3

Утренний сад кутался в плед сероватого тумана. Полотно неба сливалось с густым воздухом. Казалось, что дорожки, теряющиеся в клубах тёмного пара, убегают в никуда.

Вот и он появился из ниоткуда, как привидение. Выплыл из дрожащего марева и остановился перед Мией. Впрочем, она уже давно узнавала милого по походке и сутулой осанке, придающей ему и ореол зажатости, и шарм одновременно. Но на этот раз он не походил сам на себя.

– Нери, – Миа подняла удивлённые глаза, – что это, новый имидж? Никак, вошки свили гнёзда в твоих патлах?

Нери стоял перед ней, кутаясь в шерстяную куртку не по размеру: нелепый и зажатый. Яблоневые ветви бросали на лоб пологие тени. За ночь он словно потерял деталь, делающую его целостным. И, впрочем, потеря была на виду: волосы. На месте хвоста, что спускался чуть ниже талии, остался лишь скромный пучок, едва достающий до лопаток. И смешные рваные пряди, торчащие из-за ушей. Что же побудило Нери изменить причёску?

– Не смешно, – промямлил он, отводя взгляд.

Мир перед глазами неожиданно поплыл какофонией пятен, а небо склонилось к земле, угрожая рухнуть и разбиться на осколки. Сердце сковали путы мороза, на миг остановив ток крови. Может быть, ядерный подарок пришёл не по адресу? Да что там «может быть» – скорее всего! Вот что значит «не рой другому яму». Удивительно, но эта допереломная мудрость всегда оказывается справедлива.

Нери поддел носком ботинка почерневшее яблоко, покрытое точками плесени, и отпихнул в кучу мусора. С влажным чавканьем плод ударился о ствол и развалился, обнаружив гнилую мякоть.

– Твоей милостью, Миа, – губы Нери изогнулись. По радужкам скользнул недобрый блеск.

Ветер отвесил Мии оплеуху, вздыбив волосы. Значит, догадка верна! Впереди маячит перспектива получить ещё и от Нери. Она сжалась в комочек, ожидая первого удара. Полы пальто схлестнулись на её груди, спрятав обнажённую кожу.

– Признаюсь, что не ожидал от тебя такого, – продолжал ворчать Нери. – Зачем гадить в руки человеку, который даёт тебе хлеб и крышу над головой?

Догадался ведь! Похоже, она недооценила соратника по несчастью по большинству показателей. Теперь надо как-то выкручиваться. Только вот слова не шли, застряв в горле тугим комком. Сознаться в пригрешении означало навек потерять особь, с которой едва успела сдружиться. Не нужно обладать даром ясновидения, чтобы понять, как расстроил Нери инцидент с шампунем. Миа хорошо умела недоговаривать, но вот получится ли исказить факты? Придётся импровизировать.

Нери твёрдо смотрел на неё, ожидая ответа. Его космы походили на грубую солому. Мии захотелось вернуться в прошлое и изменить всё, удержаться от дурного поступка. Да только как? Никому не дано отмотать время назад.

«Прости, Нери, – пробормотала Миа мысленно. – Я вру тебе в первый и последний раз. Потому что дорожу тобой. И потому что ты – мой друг. Пока – единственный».

– О чём ты? – она попыталась улыбнуться, но губы лишь предательски задрожали. – При чём тут я?! Зачем ты меня обижаешь?

– Ты что-то плеснула Кантане в шампунь, – Нери сощурился, и аура уверенности на мгновение вернулась к нему. – Вот только зачем тебе это было нужно? Неужели ты так глупа, что не понимаешь, как быстро раскроется твой злой умысел?

– Не обвиняй меня в том, чего я не делала! – жар плеснул в лицо, и Миа ощутила, как краснеет. Впрочем, она уже не сомневалась в том, что завалила миссию.

Нери озлобленно ухмыльнулся. Кажется, он из тех, кто идёт до конца в борьбе за истину. По крайней мере, сейчас он намеревался бороться: Миа видела это по его твёрдому, почти разъярённому взгляду. Паутина лжи затягивала всё сильнее, спутывая руки и ноги липкими нитями, забивая рот. Ещё мгновение, и она не сможет пошевелиться! Миа вздёрнула подбородок, согревая его умоляющим взглядом. Но все усилия оказались напрасными: Нери не замечал её истинных намерений. Он вообще ничего не видел.

– Что сделала тебе Кантана, раз ты решила так жестоко её подставить? – Нери склонил голову. К удивлению Мии, в голосе не было ни злости, ни ярости; лишь усталость с лёгкой долей раздражения. – Тебе не нужны здесь враги, поверь.

– Я ни при чём, говорю же, – голос Мии дрогнул, сорвавшись. Не нужно было больше придумывать глупые отговорки – она выдавала сама себя эмоциями. – Почему не веришь мне?

– Хотя бы мне не ври, – выдохнул Нери. В его взгляде сквозило осуждение. – Я очень не хочу в тебе разочаровываться. Помни, что мы есть друг у друга до тех пор, пока мы за одно.

Миа с присвистом выдохнула. Обман раскрыт – её загнали и прижали к стенке, требуя ответа. И отступать уже некуда: сзади лишь глухой тупик. Непреодолимая каменная стена. Ложь вот-вот замурует её в глухом отростке лабиринта! Можно, конечно, рвануть вперёд, взбунтовавшись, как разъярённый бык. Но рискованный шаг чреват последствиями: после этого у неё больше не будет Нери. А значит, больше не будет никого в этом новом мире – чужом и враждебном.

Слёзы подступили к уголкам глаз и задрожали на ресницах. Раскаяние стиснуло сердце, силой выжимая удары. Ещё минута, и она сгорит от стыда! Сможет ли Нери понять её и простить? Разрешит ли снова быть его соратницей?

– Нери, – Миа, неожиданно для себя самой, бросилась в его объятия и прижалась щекой к его груди, – я не хотела! Этот сюрприз предназначался не тебе!

Чужое сердце колотилось под преградой толстой куртки, как сабвуфер, отбивающий басы – гулко и часто. Удивительно, но по внешнему виду не было заметно, как он взволнован.

– Благодари судьбу, что пострадал я, – Миа почувствовала, как знакомые руки осторожно гладят её плечи. – Я-то спущу каприз тебе с рук. Но Кантана точно не простила бы такого…

– Я знаю, Нери… – ткань куртки под щекой Мии стала мокрой, а глаза отчаянно защипало.

– Может, объяснишь мне свои мотивы, наконец?

– Лысая Кантана не понравилась бы тебе, – всхлипнула Миа, по-прежнему боясь оторвать лицо от воротника.

Ветер затих. Запахло гнилыми яблоками и землёй. Грудь Нери поднялась под щекой и на мгновение застыла, оборвав ритм его дыхания на вдохе. В следующий миг он разразился добродушным хохотом. Смешки слетали с его губ пунктирными залпами: сначала скованно, будто он опасался осуждения, а затем – откровенно, и даже развязно. Миа поймала себя на мысли, что впервые слышит, как смеётся её Иммортельский соратник. Таким он нравился ей больше.

– Ты и вправду глупая, – фыркнул Нери, перебирая её волосы. – Ты всех так ревнуешь, или только меня?

– Я не ревную! – возмутилась Миа. – Как ты вообще мог такое подумать?!

– Да правда что ли? – Нери снова засмеялся, и у неё окончательно отлегло от сердца. – И на какое расстояние мне теперь запрещено приближаться к Кантане?

– Хватит шуток. Я просто боюсь остаться одна в незнакомом мире. С чужими людьми.