Гвенди и ее волшебное перышко

«Здесь» – это на маленьком острове Тимор в южной части Малайского архипелага. Он уехал туда в начале декабря вместе с журналистской бригадой «Таймс» для освещения гражданских беспорядков.

– У тебя все хорошо? – спрашивает Гвенди. – Там безопасно?

– У меня все хорошо. Правда, я воняю, как будто… две недели в хлеву.

Гвенди смеется. Слезы счастья текут у нее по щекам. Поднявшись с дивана, она ходит по комнате туда-сюда.

– Ты успеешь вернуться домой к Рождеству?

– Не знаю, милая. Я надеюсь, что да. Но… становится напряженно.

– Я понимаю. – Гвенди кивает. – Будем надеяться, ты ошибаешься, но я все понимаю.

– Как здоровье… – говорит он и опять пропадает.

– Что? Я тебя плохо слышу.

– Как здоровье твоей мамы?

Гвенди улыбается – и замирает.

Она смотрит на занавешенное окно в верхней части кухонной двери. Может, ей просто почудилось? Через пару секунд, когда она почти убедила себя, что ей действительно показалось, за окном снова мелькает тень. На веранде кто-то есть.

– …меня слышишь? – говорит Райан, испугав Гвенди.

– У нее все хорошо. – Гвенди медленно входит в кухню и выдвигает ящик под разделочным столом. – Набирает вес, ходит на осмотры. – Она вынимает из ящика большой острый нож и прижимает к ноге.

– Попрошу ее… оладьи по ее секретному рецепту, когда… домой.

– Ты скорее приезжай, а уж мама тебя накормит.

Он смеется и говорит что-то еще, но его голос тонет в оглушительном треске помех, а потом наступает мертвая тишина.

– Алло! Алло! – Гвенди убирает телефон от уха, чтобы взглянуть на экран. – Черт.

Связь прервалась.

Гвенди кладет телефон на разделочный стол и, пригнувшись, крадется к двери. Добравшись до последнего шкафчика, преодолевает оставшиеся пару футов и встает прямо перед дверью. Не давая себе времени на раздумья, чтобы не растерять всю решимость, издает пронзительный вопль, выпрямляется в полный рост, одной рукой включает свет на веранде, а другой резко отодвигает занавеску, подцепив ее острием ножа.

Кто бы там ни стоял, его уже нет. Гвенди видит только свое перепуганное отражение в дверном окне.

15

Первое, что делает Гвенди после того, как берет телефон со стола (даже прежде чем убедиться, что входная дверь закрыта на все замки), – мчится в гостиную и проверяет, на месте ли пульт. В голове мелькает пугающая мысль, что человек, притаившийся у задней двери, попросту отвлекал ее внимание и, пока она была в кухне, его сообщник пробрался в дом через переднюю дверь и украл пульт.

Она вся обмякает от облегчения, когда видит, что пульт управления лежит на диване – там же, где она его и оставила.

Чуть позже, когда она поднимается в спальню с пультом в руках, ей вдруг приходит в голову, что у нее не возникло даже мысли о том, чтобы рассказать о нем Райану. Она убеждает себя, что все дело в прервавшейся связи, но сама понимает, что это лишь отговорка. Пульт управления вернулся к ней, и только к ней. И больше ни к кому.

– Это мой пульт, – говорит она, входя в спальню.

И ежится от горячности, что звучит в ее голосе.

16

17 декабря 1999 года, последний рабочий день перед трехнедельными каникулами в конгрессе, Гвенди проводит словно во сне. Первые пятнадцать минут уходят на то, чтобы уверить Беа, что она чувствует себя хорошо и ей вовсе не надо отпрашиваться с работы (вчера запаниковавшая секретарша чуть было не вызвала «Скорую», обнаружив, что Гвенди стошнило в мусорное ведро; к счастью, Гвенди удалось ее убедить, будто она съела что-то не то за завтраком, и Беа успокоилась, но все равно настояла, чтобы Гвенди ушла домой раньше на сорок минут), а все оставшиеся восемь с половиной часов Гвенди упорно борется с желанием сорваться домой и проверить, все ли в порядке с пультом управления.

Ей не хотелось оставлять его в доме, особенно после того, как вчера вечером ее напугала тень за кухонной дверью, но выбора не было. Неизвестно, как рентгеновские аппараты на контрольно-пропускных пунктах отреагируют на этот пульт. И что еще больше тревожит Гвенди: как сам пульт отреагирует на рентгеновские аппараты? Она не знает, как он устроен внутри и из чего вообще сделан, и поэтому лучше не рисковать.

Перед выходом из дома она спрятала пульт в кладовке под лестницей. Положила его в самом дальнем углу, окружила со всех сторон картонными коробками с книгами, а сверху прикрыла ворохом зимних курток. Потом закрыла кладовку, заперла входную дверь на все замки и пошла на работу. Она возвращалась домой с полдороги – проверить, на месте ли пульт – всего дважды, а с третьей попытки заставила себя дойти до работы.

Последний рабочий день Гвенди проходит словно в тумане, сотканном из безликих голосов и фоновых шумов. Утром – несколько телефонных конференций, после обеда – два коротеньких совещания. Она плохо помнит, о чем говорилось на совещаниях. И совершенно не помнит, что ела на обед.

Ровно в пять часов вечера она запирает свой кабинет, идет поздравить коллег с Рождеством и вручает подарки: Патси – набор ароматических свечей и солей для ванны, Беа – кашемировый свитер, браслет и стопку подписанных книг для ее детей. После взаимных добрых пожеланий и прощальных объятий Гвенди мчится на выход.

17

– Я буду скучать без вашей улыбки, госпожа конгрессмен.

– Я тоже буду скучать, – говорит Гвенди, остановившись у поста охраны. Она вынимает из сумки небольшую коробку, завернутую в подарочную бумагу со снеговиками, и вручает ее великану-охраннику. – С Рождеством, Гарольд.

Гарольд смотрит на нее, открыв рот. Медленно протянув руку, забирает подарок.

– Это мне… Правда мне?

Гвенди улыбается и кивает:

– Конечно, Гарольд. Я никогда не оставила бы без подарка своего любимого начальника службы охраны.

– Начальника?.. – Он растерянно хмурится, потом улыбается, сверкнув золотыми зубами. – А, я понял. Вы шутите.

– Открывайте подарок, балбес.

Мощные пальцы атакуют упаковочную бумагу и вынимают блестящую черную коробку с золотой надписью «Булова» на крышке. Гарольд открывает коробку, глядит и не верит своим глазам.

– Вы купили мне часы?

– Я заметила, как на прошлой неделе вы любовались часами конгрессмена Андерсона, – говорит Гвенди. – И подумала, что вы заслужили такие же.

Гарольд открывает рот, но не произносит ни слова. Гвенди с удивлением замечает, что у него дрожит подбородок, а глаза подозрительно блестят.

– Я… Мне никогда не дарили таких подарков, – наконец выдавливает он. – Это лучший подарок из всех, что я получал за всю жизнь. Спасибо.

Гвенди улыбается, и впервые за сегодняшний день у нее возникает чувство, что, возможно, все будет хорошо.

– Я рада, что вам понравилось, Гарольд. Счастливого Рождества. И передайте мои наилучшие пожелания вашей супруге. – Ласково похлопав его по руке, она поворачивается, чтобы уйти.

– Не так быстро, – говорит Гарольд, вскинув ладонь. Он нагибается, достает из-под стойки упакованный подарок и вручает его Гвенди.

Она удивленно смотрит на охранника, потом читает надпись на подарочном ярлычке: Госпоже конгрессмену Гвенди Питерсон; от Гарольда и Бет.

– Спасибо, – благодарит она, искренне тронутая. – Спасибо вам обоим.

Она открывает подарок. Это толстенная книга в переплете и ярко-оранжевой суперобложке. Гвенди читает название… и мир вокруг резко взлетает вверх, затем падает вниз и опять устремляется вверх, словно она качается на качелях.

– Что-то не так, госпожа конгрессмен? – спрашивает Гарольд. – У вас уже есть эта книга?

– Нет-нет, – отвечает Гвенди, прижимая книгу к груди. – Я ее не читала, но всегда хотела прочесть.

– Ну, хорошо, – говорит он с облегчением. – Я сам пытался читать и вообще ни черта не понял, но супруга прочла и сказала, что это великая книга.

Гвенди заставляет себя улыбнуться.

– Спасибо, Гарольд. Это и вправду приятный сюрприз.

– Спасибо вам, госпожа конгрессмен. Вы меня балуете, но я вовсе не против. – Он смеется.

Гвенди кладет книгу в сумку и идет к лифту. По пути вниз она решает еще раз взглянуть на обложку. Просто чтобы убедиться, что не сошла с ума.

Нет, не сошла.

Гарольд подарил ей «Радугу земного тяготения». Именно эту книгу читал Ричард Фаррис на скамейке в парке Касл-Вью двадцать пять лет назад – в тот день, когда отдал Гвенди пульт управления.

18

Гвенди и раньше – еще до того, как у нее неожиданно появилась «Радуга земного тяготения» – подумывала отменить давно назначенный на сегодня ужин с подругами, и сюрприз от Гарольда, сделанный из лучших побуждений, но не слишком приятный, лишь укрепил ее в этой мысли. Она сразу идет домой, вынимает из тайника пульт управления, переодевается в домашние брюки и свитер и заказывает еду на дом.

Пока ее подруги – две бывшие однокурсницы из Брауна – вкушают филе с запеченными овощами в легендарном гриль-баре «Олд Эббит гриль» на Пятнадцатой улице (столик надо заказывать за месяц вперед), Гвенди сидит в одиночестве у себя дома и ест пиццу и жалкое подобие зеленого салата.

В одиночестве, но не одна. Пульт управления стоит на столе, прямо напротив нее, и наблюдает за ней, как молчаливый воздыхатель. Минут пять назад Гвенди оторвалась от еды и серьезно спросила:

– Ну, хорошо. Ты вернулся. И что мне теперь с тобой делать?

Пульт, разумеется, не ответил.

Сейчас все внимание Гвенди сосредоточено на вечерних новостях в телевизоре. Новости, прямо скажем, нерадостные. Она по-прежнему не может поверить, что Клинтон проиграл этому придурку.

– Президент США – идиот, каких мало, – говорит она вслух, отправив в рот лист салата, по идее зеленого, а на деле скорее коричневатого. – Объясни им, Берни.

Диктор новостей, Бернард Шоу, с его фирменными пышными усами и темными с проседью волосами, как раз говорит:

– …вспомнить цепочку событий, чреватую потенциально катастрофическими последствиями. Недавние фотоснимки с разведывательного спутника дают основания подозревать, что Северная Корея строит новый ядерный объект рядом с ядерным центром в Йонбёне, закрытым по соглашению тысяча девятьсот девяносто четвертого года. На основании этих снимков Вашингтон требует допуска на объект для инспекционной проверки, а Пхеньян, в свою очередь, требует от США триста миллионов долларов в качестве платы за допуск. Ранее на этой неделе президент Хамлин сделал публичное заявление в адрес лидера Северной Кореи – заявление гневное и, по мнению многих, крайне неуважительное. Президент заявил, что Америка не будет платить никаких инспекционных взносов, и назвал само предложение «нелепым и смехотворным». Сегодня Пхеньян опубликовал письменное заявление, в котором назвал президента Хамлина «прозомбированным дебоширом» и пригрозил в одностороннем порядке расторгнуть соглашение девяноста четвертого года. Белый дом еще не дал официального ответа, но согласно источнику, пожелавшему остаться неназванным…

– Замечательно, – говорит Гвенди, поднимаясь из-за стола, чтобы выбросить в мусор остатки салата. – Два эго-маньяка меряются пиписьками. Комментарии излишни…

19

Гвенди ложится в постель и, в последний раз взглянув на пульт управления, выключает лампу на тумбочке у кровати. Перед тем как лечь спать, она принесла пульт к себе в спальню и поставила на комод. Теперь она думает, что, наверное, надо поставить его поближе. На всякий случай.

Она тянется к выключателю, чтобы опять включить свет – но замирает, услышав скрип дверцы на петлях, которые давно пора смазать. Она узнает этот звук. Это дверца платяного шкафа.

Не в силах пошевелиться, она в ужасе наблюдает, как из шкафа выходит темная фигура. Она пытается крикнуть: Стоять! У меня пистолет! Я уже набрала службу спасения! – все, что угодно, лишь бы выиграть время, но вдруг понимает, что затаила дыхание и не может выдавить из себя ни звука. Внезапно вспомнив о пульте, оставшемся на комоде, она резко отбрасывает одеяло и пытается встать.

Но ночной гость не дает ей подняться.

Он бросается к ней, хватает за талию и валит обратно на кровать. Она кричит и пытается вырваться, бьет его по лицу, целясь ногтями в глаза, и срывает с него лыжную маску.

Гвенди видит его лицо в тусклом свечении телеэкрана и задыхается от испуга.

Это Фрэнки Стоун – почему-то снова живой и точно такой же, каким был почти двадцать лет назад, в тот вечер, когда он убил парня Гвенди, – в камуфляжных штанах, темных очках и футболке, с дурацкой ухмылкой на прыщавом лице, с длинными сальными волосами, рассыпавшимися по плечам.

Он наваливается на Гвенди всем своим весом, прижимает к матрасу и шипит ей в лицо, обдавая несвежим, проспиртованным дыханием:

– Отдай мне пульт, тупая сука. Отдай его мне, или я съем тебя живьем.

А потом его рот открывается нереально широко, и мир вокруг Гвенди гаснет, когда Фрэнки Стоун глотает ее целиком.

20

Гвенди резко садится на постели, цепляясь за мокрые от пота простыни, и ловит ртом воздух. Ее взгляд устремляется на дверцу шкафа – она плотно закрыта, – потом к пульту на комоде. Пульт на месте, там же, где Гвенди его и оставила, лежит в темноте, пристально наблюдая за ней.

21

– Может, я все-таки положу ваш чемоданчик в багажный отсек, госпожа конгрессмен?

Гвенди смотрит на второго пилота (он представился пару минут назад, когда она вошла в восьмиместный частный самолет, но его имя уже вылетело у нее из головы).

– Спасибо, не надо. У меня там ноутбук. Может быть, я поработаю, пока мы летим.

– Хорошо, – говорит он. – Взлет через двадцать минут.

Он ободряюще ей улыбается – мол, ваша жизнь в моих руках, дамочка, но я замечательно выспался, а утром лишь немного нюхнул кокаина, так что все под контролем – и ныряет обратно в кабину.

Гвенди зевает и смотрит в окно на оживленную взлетно-посадочную полосу. Полет будет коротким, и меньше всего ей хочется работать в пути. Она не выспалась, и настроение у нее скверное. Не прошло и двух суток с тех пор, как в ее жизнь вернулся пульт управления, а потрясение и любопытство уже успели смениться злостью и возмущением. Она смотрит на свой чемоданчик, лежащий под сиденьем впереди, и с трудом подавляет желание снова проверить, на месте ли пульт.

Она закрывает глаза и пытается угомонить навязчивый внутренний голос, который никак не желает умолкнуть. Потом резко вздрагивает и открывает глаза, сообразив, что чуть не заснула. Спать нельзя. Нельзя оставлять пульт без присмотра.

– Это не опасно? – спрашивает она и только потом понимает, что говорила вслух. Снова смотрит на чемоданчик. Лететь часа полтора. Что такого ужасного может случиться, если она ненадолго вздремнет? Гвенди не знает, и ей как-то не хочется выяснять. Поспать можно будет и дома.

Это не опасно? Ей вспоминается старый фильм с Дастином Хоффманом, где был зловещий нацист-стоматолог. Это не опасно?

Когда дело касается пульта, Гвенди знает ответ. Пульт управления очень опасен. Очень.

– Мы готовимся к взлету, госпожа конгрессмен, – говорит второй пилот, выглянув из кабины. – Мы должны приземлиться в Касл-Роке за пять минут до полудня.

22

Если быть честной с собой – а когда самолет поднялся в облака над бурой лентой реки Потомак, Гвенди решила быть с собой предельно честной, – то придется признать, что главной причиной ее паршивого настроения нынешним утром служат давно позабытые воспоминания из юности.