Через полюс в Америку

Беляков, устало наклонив голову, силится принять обрывки телеграфных звуков по радио. Его губы посинели, на лице появились морщины — он очень устал.

Я предложил ему отдохнуть, а сам сел на его место. Со свежей головой мне вскоре удалось исправить поломавшийся прибор. Какая радость! Теперь мы полетим прямо через полюс в Америку.

Тут же передал по радио в Москву последние сведения.

Я взглянул на часы. Они показывают одиннадцать часов вечера. В Москве уже темно, и все укладываются спать. Наверно, и моя маленькая дочь Эмма уже видит во сне петушка или медвежонка. А здесь, среди Ледовитого океана, летом нет ночи, и солнце светит, не закатываясь, с мая по сентябрь, много суток подряд. Солнце никак не налюбуется на далекие просторы ледяных полей. Но зато уж зимой солнце не выглядывает полгода.

Полюс

В лоб дует сильный ветер и здорово нас задерживает. Мы летим целые сутки. В Москве люди уже выспались и спешат на работу. А мы еще не добрались до полюса. Время идет медленно. Кажется, что летим целый месяц. Это от усталости. Наверное, утомила большая высота полета.

За все время закусывали только раз. Да и съели-то всего по бутерброду с ветчиной. А московские ребята за это время успели поесть не меньше чем шесть раз. Но мы вам не завидуем. Вы еще маленькие — кушайте, зато в Америку летим мы. А когда прилетим, то и покушаем как следует.

Вот пить хочется ужасно! Горло пересыхает. Но вода у нас холодная — как лед.

Скоро, скоро будет полюс!

Мы здорово утомились. Часто меняемся местами. Работать стало труднее — сильно бьется сердце. Ведь работа на земле куда легче, чем в воздухе, да еще над облаками. Двинуть рукой на высоте — это все равно, что поднять мешок зерна. Чтобы было легче, мы иногда дышим кислородом. Надеваем маски, как противогаз, и вдыхаем ртом через трубку кислород из металлической бутыли. Это здорово освежает человека.

А забрались мы все-таки высоко — четыре километра над землей!

Земли мы попрежнему не видим, она закрыта облаками.

У Белякова что-то случилось с радиостанцией. Он никак не расслышит Москвы.

Я сижу за штурвалом, веду самолет и жду с нетерпением, когда будет полюс. Беляков часто направляет приборы на солнце, чтобы не сбиться с пути.

Ровно в четыре часа утра 19 июня подлетели к полюсу. С огромной высоты полюс выглядит, как гигантская ледяная пустыня.

Все приборы и мотор работают хорошо.

Внизу на льдине сидят Папанин, Кренкель, Федоров и Ширшов. Они уже много дней живут одни среди молчаливых и суровых льдов; их льдина не стоит на одном месте, а движется вместе со всеми палатками. А папанинцы не боятся. Хорошие, храбрые советские ученые-полярники! Они сообщают погоду нам, летчикам.

Мы проходим над их лагерем. Но как жалко, что облака закрывают их от наших глаз!

Привет вам, отважные папанинцы! До свиданья, товарищи! Наш путь идет дальше…

Чкалов радуется, как ребенок. Он смеется, часто выглядывает за борт и, ослепленный блеском льда, щурится, надевает очки и вновь оглядывает просторы льдов.

Своей радостью мы решили поделиться с тем, кто нас научил храбрости и спокойствию. Мы составили телеграмму товарищу Сталину:

МОСКВА, КРЕМЛЬ, СТАЛИНУ.

Полюс позади. Идем над льдинами дальше к Америке. Полны желанием выполнить ваше задание. Все чувствуем себя хорошо. Привет.

ЧКАЛОВ. БАЙДУКОВ, БЕЛЯКОВ.

Эту телеграмму послали по радио в Москву. Мы летим уже день, ночь и еще день.

Над полюсом неприступности

Местность между полюсом и Америкой называют «полюсом неприступности». Здесь еще не летали самолеты. Мы, советские летчики, летим первые. С гордостью несемся над суровыми льдами неизвестной Арктики. Настроение бодрое и веселое. Погода улучшилась. Ярко-ярко светит солнце. Без очков нельзя смотреть на льды: можно в два счета ослепнуть.

Куда ни посмотришь, на сотни километров видны льды, льды и льды… Все белеет и блестит, чернеют лишь глубокие трещины.

Кругом — никакой жизни. Красивое и страшное зрелище!

А что если у нас сломается мотор и мы сядем на трещину? Тогда наверняка погибнем…

Но ровный и сильный гул мотора разгоняет наши страшные мысли, и мы спокойно летим над неисследованными местами. Так прошло несколько часов. Но вот впереди мы заметили облака. Они начинались у земли и лезли высоко в небо. Как надоели нам облака! А тут и жидкость против образования льда уже кончилась.

Решили забраться выше облачности и пройти над ней.

В полдень самолет был на высоте шести с половиной километров над землей. Наверно, снизу нас никак не увидишь. Но облака еще выше нас. Воздуха для дыхания нехватает.

Самолет в облаках

Наконец стало ясно, что перелететь через облака мы не можем. Они вновь поглотили нас. На этот раз самолет швыряет, как игрушку. Я еле успеваю его выправлять. Так летим целый час. Дело плохо — опять нарастает лед на крыльях. Нужно уходить вниз. Убавляю силу мотора, и мы плавно скользим к земле.

Внизу появился просвет. Облака, как вата, разорвались. Мы увидели какой-то остров. Но не прошло и минуты, как он опять скрылся. В это время из передней части самолета что-то вдруг брызнуло. Переднее окно самолета сразу покрылось толстым слоем льда. Значит, мотор выбросил воду, и она на морозе мгновенно замерзла.

Мурашки пробежали по спине. Я закричал во всю мочь, чтобы мне дали кинжал. Чкалов подал длинный и острый кинжал. Через боковое окно я просунул руку и срубил им кусочки льда. Получилось светлое окошечко, через которое я вновь увидел мотор. И — о, ужас! — прибор, стоящий над мотором, показывает, что в моторе нет больше воды. А без воды наш мотор не проработает и часа — сломается. Вот-вот — и мы безудержно пойдем вниз, как подстреленная птица.

— Воды, воды давайте, иначе сломается мотор! — закричал я Чкалову.

Чкалов бросился к баку с запасной водой и вместе с Беляковым стал осматривать его.

Там, в баке, были ледышки, но никак не вода. Где взять воды? Вон в резиновом мешке вода для питья. Но и она превратилась в лед. В других мешках то же самое. Беляков разрезает резину, раскалывает ледяную скорлупу и с радостью видит, что внутри еще есть немного жидкости.

Валерий и Саша слили все остатки воды в запасной бак и взволнованно закричали мне:

— Есть вода!

Я начал качать насосом. Вскоре к мотору пошла вода. Прибор показал, что теперь все в порядке — мотор будет работать.

Осторожно я дал полную силу мотору. Он вновь, как и раньше, стал работать ровно и четко.

Через три часа мучений облако разорвалось, и мы вылетели на чистое голубое небо.

Внизу медленно проплывает большой остров. Виднеются еще бесчисленные черные островки меньших размеров. А вокруг них все забито льдом.

При помощи солнца и карты Беляков установил, что мы летим над островом Бенкс. Остров очень большой, изрытый оврагами и речушками. В оврагах — снег, на речках — лед. Берега островов высокие и обрывистые.

Мы опустились еще ниже. Как хорошо быть на такой малой высоте! За окном кабины мороза почти нет. Внутри самолета тепло. Дыхание нормальное. Настроение веселое. Даже захотелось поесть.

Я попросил Белякова дать мешки с путевым питанием. Вот курица, вот мясо, вот ветчина, вот апельсины, яблоки и шоколад. Я выбираю розовые яблоки. Они промерзли насквозь. Даю Валерию и Саше и начинаю сам уплетать вкусное мороженое яблоко. Ломит зубы и приятно холодит внутри. Затем достал апельсины. Те совершенно промерзли и только на трубе отопления кабины оттаяли. Чкалов отказался от этого блюда. Он вообще ничего не ел всю дорогу. Беляков съел один апельсин, а я докончил остальные. Эх, как подкрепили испанские апельсинчики! За два дня и две ночи это только второй наш завтрак в пути.

Долетели

В Москве было семь часов вечера 19 июня, когда мы наконец подошли к берегам Америки. Ура! Ура! Задание великого Сталина выполнено. Это подбавляет бодрости и сил. Хочется сделать еще больше, чтобы наш народ и Сталин сказали: «Ну и молодцы ребята!»

Мы впервые пролетели над неизведанными местами, где еще не бывал до нас человек. Теперь начинались исследованные места.

Мы очень давно не сообщали в Москву, как идут у нас дела.

Я составил телеграмму:

СТАЛИНУ, ВОРОШИЛОВУ, КАГАНОВИЧУ, ШТАБУ ПЕРЕЛЕТА.

Я понимаю, что вы очень беспокоитесь. Но поймите, что у нас было много трудных часов полета. Теперь мы более свободны. Погода хорошая. Все здоровы. Передаю от экипажа наилучшие пожелания в ваших делах. Благодарю за все и прошу не беспокоиться. Трудное побороли и рады, что задание своего правительства и своего народа уже выполнили. Привет.

БАЙДУКОВ.

Все это передал по радио на американские станции. А они передадут в Москву.

Я сильно устал. Следует отдохнуть, а то скоро нужно сменять Чкалова. Положив голову на столик, я задремал сидя. У моих ног на полу еще спит Саша. Разбудил резкий свисток. Это Чкалов просит смены. Бужу Белякова. Сдаю дежурство, а сам лезу к штурвалу. Я дружески похлопываю Валерия, и мы от радости пожимаем друг другу руки. У него глаза налились кровью, но зрачки веселые и нежные. Он улегся за моей спиной. Как приятно сидеть за штурвалом, когда чувствуешь, что все, что мы уже сделали, радует не только нас, но и весь великий народ!

К вечеру увидели большую и извилистую американскую реку Мекензи. Кругом реки много болот и разливов.

В Москве давно уже лето. А здесь весна только началась. Земля голая, безжизненная, коричневого оттенка. Ни леса, ни кустарника.

Вскоре появляются высокие и суровые горы Америки. На вершинах лежат снега и льды.

Погода вновь ухудшается. Горы закрылись облаками. Начинается сильная качка. Самолет испытывает воздушные удары. Крылья жалобно вздрагивают. Надо забираться выше, иначе ударишься о какую-нибудь скалу. От большой высоты в кабине стало морозить. Дышать трудно. Все надели кислородные маски.

Мы решили повернуть направо, подальше от опасных гор. К вечеру вышли из облаков. Внизу мы увидели бушующие волны Тихого океана.

Летим вдоль берега. Полет тянется уже два дня и две ночи.

«Сейчас в Москве полночь, — думаю я, — кремлевские часы играют «Интернационал». А здесь, над океаном, только-только начинает темнеть».

Чкалов проснулся. Он прекрасно отдохнул и теперь предлагает мне заняться тем же. Я, усталый, повалился на спальный мешок и сразу уснул.

Облачность постепенно поднимается снизу и из темноты подкрадывается к самолету. Земли и воды не видно. Солнце ушло куда-то за горы.

— Георгий, вставай, вставай! — слышу я сквозь сон и чувствую сильную руку Чкалова.

Вскакиваю на ноги. В кабине горят огни. Спросонья долго не понимаю, где же я нахожусь. Гляжу на часы. Всего восемь часов утра по московскому времени. А здесь наступила настоящая ночь. Как интересно устроен мир! У нас, в Советском Союзе, утро, а у американцев — ночь.

— Давай садись за штурвал!

Я лезу на сиденье летчика и ругаю все эти облака. Наступила темная южная ночь. Солнце долго нас выручало, и теперь впервые за двое суток оно скрылось из глаз. Очень жалко. Но ведь и солнышку нужно отдохнуть! В полночь из-за туч выглянула серебристая луна. Но скоро и она куда-то опустилась вниз. Стало темно, как в погребе. Товарищи мои безмятежно спят. Мне в эту ночь в облаках и над водами Тихого океана показалось страшно сидеть одному за штурвалом.

Но в трудные минуты я вспомнил, как Сталин всю жизнь никогда никого не боится и как он всегда выходит победителем. Вспомнил его ласковые глаза и сразу забыл об усталости и страхе.

В темноте громко запел песню о моей родине. Но звуки песни глушил веселый свист ветра, проносившегося за окнами кабины.

Перед рассветом проснулись Чкалов и Беляков.

Настроение у всех прекрасное. Только Саша Беляков очень обиделся на американцев — они ведут разговор по радио на своем языке, а Беляков их не понимает.

Слева, где-то далеко внизу, замелькали огни океанского парохода. Мы повернули к земле.

Выглянуло солнце. Теперь ясно видны большие и незнакомые города Америки. Гористая местность прорезается широкими долинами рек. Пошел сильный дождь.

Америка

Мы подсчитали, на сколько времени хватит у нас бензина. К сожалению, его немного.

Мы влезли в дождевые тучи. Дождь густой и теплый. Жалко, что скрылась земля. Ведь интересно посмотреть чужие города. Время идет. Мы летим все дальше над американской землей.

Но вот сигнальный прибор дал знать, что нужно садиться. Бензина почти нет. Всем нам хотелось лететь дальше и дальше. Но ничего не поделаешь — надо спускаться. Без особого желания пробиваемся вниз, к земле. Облачность кончилась, и мы оказались над широкой рекой. Рядом виднелся город. Мы его разглядели. Оказывается, это Портланд. Здесь была скверная, туманная погода.