Храбрые сердца однополчан

Офицер-переводчик заметил ему от себя:

— Верно, обер-лейтенант. Только он не детка, Виктор наш, он и сам воин.

Гвардейский полк готовился к наступлению на сильно укрепленном участке обороны противника. Необходимо было произвести разведку боем. За сутки до начала атаки усиленный взвод разведчиков прорвался в тыл врага. Виктор был в составе этой группы, набросился сам. Не потеряв ни одного человека, разведчики захватили высоту, на которой стояли немецкие артиллеристы. Одно орудие вывели из строя, жерла других повернули в сторону противника.

Гитлеровцы предприняли несколько атак на высоту, но безуспешно — горстка разведчиков удерживала свою завоеванную позицию с исключительной стойкостью. Тогда в атаку были брошены пьяные солдаты с собаками. Орущая ватага ринулась на высоту. Но и этот свирепый штурм был отражен огнем разведчиков.

Фашисты использовали даже авиацию, силясь вернуть высоту, захваченную дерзкими разведчиками. Несколько самолетов Ю-87 нанесли удар с бреющего полета.

Виктор вскочил в окоп уже в тот момент, когда взорвалась бомба. Раненный, он очнулся на краю воронки: взрывом его выбросило из окопа. Когда девушка-санитарка подбежала к нему, он попросил:

— Маруся, дай мне мой автомат… И поверни меня лицом к врагу.

Так он и лежал — лицом к врагу, с автоматом наизготовку, — когда наступавшие гвардейцы подобрали его.

Виктор ослеп, потерял дар речи. В госпитале пришлось врачам поволноваться за него. Через три недели он заговорил и увидел свет. А месяц спустя уже стал проситься на фронт и, так как его не отпускали, пытался бежать из госпиталя.

Предо мною две фотокарточки, сделанные в 1942 и 1954 годах. На одной запечатлены воспитанник гвардейского полка Витя Киселев вместе с капитаном Третьяком, на другой — гвардии лейтенант Виктор Иванович Киселев, командир передового подразделения Н-ской части.

Дороги они мне, эти снимки, не только как память о фронтовых и послевоенных годах, но и как свидетельство большой значимости. Как верно говорится, солдатами не рождаются — становятся, так и патриотами бывают не с рождения. Пионерия, комсомол, школа, армейская служба воспитывают в юном человеке лучшие качества советского гражданина, для которого превыше всего Родина.

Боевое становление порой длится долго, а порой происходит в один день — все зависит от того, какая случится встреча с противником и через какой морально-психологический барьер перешагнет человек. Мое, например, боевое крещение помнится мне как событие отнюдь не личной биографии. То была одна из жесточайших схваток с врагом на крутом повороте в судьбе страны. И прогремел тот бой в историческом сражении под Москвой.

Это было во время наших первых наступательных боев. Наша стрелковая бригада прибыла на этот участок фронта.

…Заснеженное поле. Тяжелая, резко меняющаяся обстановка: наше наступление только еще набирает силу, и гитлеровцы предпринимают все возможное, чтобы не дать ему развернуться, их контратаки злобны и опасны, как смертельные ножевые удары в грудь, в сердце.

Прибывший из Астраханского пулеметного училища выпускник — командир с двумя кубарями в петлицах — уж чего-чего, а из «максима» стрелять умел отлично. Можно сказать, красиво умел стрелять! И вскоре от лейтенанта Третьяка потребовалось показать свое искусство в бою.

Вражеская контратака была внезапной, страшной в своей неотвратимости, скручивающей твои нервы в жгут. Гитлеровцы шли в рост, лишь слегка, для удобства действий, пригнувшись, автоматы, воткнутые прикладами в животы, пока молчали, но были готовы выплеснуть шквал огня. Все ближе и ближе…

У меня, молодого лейтенанта, приникшего к пулемету, — ни страха, ни сомнений в душе. Во-первых, обучен метко стрелять; во-вторых, сам лично подготовил к бою «максим», сальники намотал, водичку залил; в-третьих, вот только что, во время нашей атаки, бил тех же врагов.

Фашисты на таком расстоянии, что надо следить за каждым их шагом. Прицел установлен точно. Огневая бритва пулеметной очереди резанет их всех чуть пониже груди…

Гашетки будто притягивают пальцы какой-то силой — так и хочется нажать. Но еще несколько секунд — пусть подойдут ближе…

Пора?

— Огонь!

Заработал «максим», заговорил с врагом на своем беспощадном, огненном языке.

Но что это: я секу их слева направо длинными очередями, а они не падают?! Еще очередь, еще! «Максим» захлебывается в бессильной ярости. А гитлеровцы все не валятся, как ожидалось, снопами, только отдельные фигурки сникли, припали к земле, основная же масса движется вперед. Уже бросились бегом, открыли огонь из автоматов…

Через несколько секунд они могли ворваться в нашу траншею, если бы я не догадался в последний момент отпустить рукоятки пулемета, не виснуть на них. И пошел, и пошел косить… Да и другие наши пулеметчики поддержали меня. Залегли гитлеровцы, потом поползли назад. Большинство из них осталось лежать на заснеженном поле.

Поздняя, хотя и облегчающая душу догадка осенила меня. Прицел был взят мною точно, расчеты сделаны правильно. Не учел я должным образом поправку на психологическое воздействие вражеской контратаки. В момент смертельной опасности взялся за рукоятки пулемета очень цепко — ведь надежда была только на «максим». Под тяжестью моих налившихся кровью рук ствол приподнялся. И хотя я целился, как учили, чуть пониже пояса, чтобы, значит, бить наверняка, по груди, трассы моих очередей шли над головами гитлеровцев или на уровне шеи, в самом узком, маловероятном для поражения месте. Вот они и не падали, перли вперед, как завороженные от огня. Но не они были в тот страшный миг завороженными, а сам пулеметчик: хоть он вроде и не робкого десятка, а все ж таки его душу заледенило, его оттренированные движения сковало.

Почему ничего подобного не случалось, когда в училище выполнял сложнейшие огневые задачи? Да потому, что фанерные фигуры мишенной установки, они ж… не кусаются. На стрельбище брался за рукоятки пулемета мягко, изящно, а во время контратаки навалился, зажал — в этом вся разница, мизерная в градусах угла возвышения цели и громадная по эффективности огня. А пулемет ни в чем не виноват. Старый добрый «максим» работал честно.

В последующих боях, как уже вскользь упоминалось, мне довелось командовать ротой и батальоном. Столь же молодыми да неопытными были и другие наши командиры. Конечно же не обходилось без ошибок, малозначительных и существенных, тем более что некоторые заученные уставные положения не совпадали с реальными ситуациями боевой обстановки. Старший адъютант батальона (так именовалась должность начальника штаба батальона), бывалый, мужественный воин, доброволец, штабс-капитан старой русской армии, на практике учил нас, молодых командиров, воевать. Но и он недоуменно разводил руками, когда приходилось действовать вразрез с общеизвестными канонами. Однако решения вырабатывал правильные.

Все мы, и молодые, и пожилые, проходили на первых порах науку войны — науку суровую, не делавшую скидок никому. Это стоило тяжелых потерь и большой крови. О тех грозных временах, о беспримерном мужестве фронтовиков, о неимоверной стойкости тружеников тыла хорошо и честно рассказано в мемуарных книгах советских военачальников, в художественной литературе, посвященной начальному периоду войны.

В настоящем повествовании речь пойдет о более поздней стадии войны, когда автору этих строк и его товарищам довелось принять наиболее активное участие в боях.

ГЛАВА 1

ВОИНАМИ СТАНОВЯТСЯ

К 1943 году наша армия, как известно, приобрела уже опыт ведения сложных боевых действий наступательного характера, накопила силы и ресурсы для нанесения решающих ударов по врагу и последующего стремительного движения вперед. В войсках появилось много техники, новых видов оружия. На рабочих картах командиров и офицеров штаба все чаще и ярче выражались смелые замыслы: охват, удар с фланга, выход противнику в тыл. Энергичное маневрирование, тесное взаимодействие подразделений стали в тактике обычным делом. Противник, будучи сильным и решительным, не любил и побаивался «неуставных» вариантов. А наши командиры, воспитанные в духе творческого мышления, старались при каждом возможном случае воспользоваться этой слабинкой врага.

Вместе с армией росли ее кадры. О том и другом неустанно заботились Коммунистическая партия и Советское правительство, ради этого ничего не жалел наш советский народ.

В 1942 и 1943 годах я воевал в прежней своей должности командира стрелкового батальона, но был уже другим человеком. Будто не год-полтора минуло за время пребывания на фронте, а много лет прошло. И вместе с какими-то определенными чертами характера накрепко утвердилось в душе чувство боевой зрелости. А еще возросло сознание ответственности. Во время войны «командирских нянек» не было. Каждому офицеру без скидок на молодость и неопытность доверялось решение боевых задач и с каждого строго спрашивалось. Командиры (независимо от ранга — полком ли, взводом ли поручено командовать) отвечали за действия своих подразделений головой.

Все фронтовые звенья, сверху донизу, работали надежно — в этом была твердая уверенность. Самостоятельность и целесообразность действий командиров мелких подразделений, стоящих лицом к лицу с врагом, не вызывала сомнений у старших начальников, в вышестоящих штабах. Вместе с тем и взводный, и ротный, и комбат всегда могли рассчитывать на совет и помощь старших в критических ситуациях боя. Старшие начальники, как правило, хорошо знали командиров подразделений по их боевым делам.

Не раз я убеждался в этом. Особенно запомнился случай, когда к нам в часть приехала группа офицеров оперативного отдела армии. Мне довелось быть невольным свидетелем одного разговора. Группа разместилась в полуразрушенном доме, через стенку от нас. Была глубокая ночь, держалось затишье на передовой, но мне не спалось. Любопытства ради заглянул я к операторам. Они не возражали.

Офицеры сгрудились у стола, на котором цветастой скатертью была расстелена рабочая карта. Один наносил цветными карандашами новые условные знаки, другие обсуждали что-то, иногда вступая в спор.

Сложное построение боевых порядков отражала та штабная карта. Где-то у самого обреза ее заметил я вычерченный карандашом флажок с обозначением «29 гв. сд». В данном масштабе весьма скромное место занимала в гуще войск наша гвардейская стрелковая дивизия. Флажками помельче были помечены полки и уж совсем малозаметными дужками — батальоны.

«Кто тут тебя, комбата, знает?.. — вкралась в голову случайная, немного обидная мысль. — Обозначен ты вон той дужкой величиной с ноготь, вот и действуй: в атаке порывисто, в обороне намертво».

В комнате, где шла напряженная работа, и впрямь никто не обращал на меня внимания. И еще раз где-то ущипнуло за душу: дескать, живого человека и то не видят перед собой, в расчет не берут. Я ушел к себе за переборку и улегся, стараясь поскорее уснуть.

А переборка в том полуразрушенном доме была тонкая — все мне слышно сквозь нее. Вот зашел кто-то в смежную комнату со двора. Говор мгновенно стих, один из операторов доложил:

— Товарищ генерал, по вашему указанию готовится второй вариант…

После некоторой паузы (видимо, генерал бегло окидывал взглядом карту) прозвучало в ответ басисто:

— Ну-с, давайте посмотрим ваш второй вариант…

Разговаривать они стали тише, было трудно уловить смысл коротких, рубленых фраз, да и сон начал меня одолевать. И вдруг сквозь дремоту мне явственно послышались в басистой речи генерала хорошо знакомые фамилии наших комбатов.

— Передвиньте-ка Боронина и Чухомова севернее — вот сюда, ближе к лесному массиву.

Пока офицер переносил условные знаки, генерал молчал, а потом опять:

— Здесь возможен и желателен охват фланга. Это чей батальон, Третьяка? Намечайте ему задачу выхода в тыл противника.

Гляди-ка, думаю, знает высокое начальство нашего брата не только по номерам подразделений, но и по фамилиям…

Сон у меня как рукой сняло.

Весь фронтовой путь, который выпал на мою долю, я прошел с одной стрелковой дивизией, в числе первых соединений ставшей гвардейской. Мне довелось служить во всех трех стрелковых полках дивизии, а потом удостоиться чести двумя из них командовать — 87-м гвардейским и 93-м гвардейским. 32-я дивизия получила боевое крещение и накопила определенный боевой опыт еще до 1941 года. Отличившись в боях у озера Хасан, стала Краснознаменной. Стойкость, самоотверженность, мужество проявили воины 32-й Краснознаменной стрелковой дивизии в тяжелых боях начального периода Великой Отечественной войны. Вместе с другими соединениями дивизия защищала Москву, ее части героически выдержали натиск гитлеровских полчищ, а потом перешли в решительное наступление, явившееся началом разгрома врага.

Боевая история дивизии прямо и непосредственно связана с рождением Красной Армии. В 1918 году в состав дивизии вошли полки, созданные из партизанских отрядов, петроградских рабочих, крестьянской бедноты. Части дивизии самоотверженно защищали молодую Советскую республику в боях с иностранными интервентами и бандами внутренней контрреволюции. За проявленные на Восточном фронте революционную стойкость и мужество одному из полков (ставшему впоследствии 87-м гвардейским) в 1919 году было вручено Почетное Красное знамя ВЦИК, а за подвиги на Польском фронте он был награжден орденом Красного Знамени.

В годы становления и развития Советской страны дивизия не раз отличалась на маневрах и учениях, ее личный состав успешно решал задачи боевой и политической подготовки, активно участвовал в социалистическом строительстве, бдительно нес боевую вахту. В довоенное время дивизия трижды занимала первые места в округе, завоевывала переходящие призы и Красное знамя Реввоенсовета.

В 1938 году наша дивизия участвовала в боях в районе озера Хасан. В ожесточенных боях с 5 по 11 августа красноармейцы, командиры и политработники проявили исключительную стойкость, наступательный порыв. На полях сражения ими было совершено множество героических подвигов. 1577 воинов дивизии удостоились орденов и медалей, пятеро из них — капитан Бочкарев, лейтенант Винокуров, младший командир Баринов, красноармейцы Чуйков и Рассоха — стали Героями Советского Союза.

Боевой путь дивизии в Великой Отечественной войне начался в октябре 1941 года под Москвой. Частям была поставлена задача на оборону рубежей, один из которых проходил по священному Бородинскому полю.

За период оборонительных боев под Москвой наша дивизия нанесла гитлеровским захватчикам большой урон. Было уничтожено около 200 танков, 25 бронемашин, более 400 орудий и минометов, 225 автомашин, истреблено свыше 10 тысяч вражеских солдат и офицеров.

В обороне, в тяжелых боях зрели и крепли потенциальные силы наступления. В том, что оно вот-вот начнется, все были уверены. О том же свидетельствовали и выдвигаемые в районы боевых действий весьма значительные резервы.

Приказ о наступлении был воспринят в войсках с большим воодушевлением.

Наша дивизия получила задачу: прорвать сильно укрепленную полосу противника в районе Деткоммуны. В январские морозы, при сложнейшей обстановке в течение двух суток воины взламывали инженерные заграждения, подавляли огневые средства, уничтожали живую силу противника. В тесном взаимодействии всех родов оружия полки пробили брешь в обороне врага. Это дало возможность ввести в прорыв ударные части армии, развивать успех наступления, первого крупного наступления в Великой Отечественной войне.

За время наступательных боев зимой 1942 года наша дивизия освободила от немецко-фашистских оккупантов более 200 населенных пунктов, уничтожила до 6 тысяч солдат и офицеров, захватила большое количество военной техники и снаряжения.

В героическом сражении под Москвой советские воины разгромили отборные фашистские полчища, нанесли врагу первое крупное поражение, развеяв миф о непобедимости гитлеровской армии. Достойный вклад в этот ратный подвиг защитников Родины внесли воины нашей стрелковой дивизии, преобразованной вскоре после этих боев в 29-ю гвардейскую.

Весной 1942 года, после успешных, хотя очень тяжелых боев нашего первого наступления, дивизия сосредоточила основные усилия вдоль Минского шоссе, на 147-м километре. Впереди был Гжатск.

Западный фронт завершил выполнение поставленной ему незадолго перед этим задачи по разгрому юхновско-моссальской группировки врага. Предполагалось главным ударом на Вязьму, во взаимодействии с войсками Калининского фронта, окружить можайско-гжатско-вяземскую группировку немецко-фашистских войск, одновременно частью сил развивать наступление в направлении Шаховская, Гжатск.

5-й армии предстояло прорвать оборону противника, опиравшуюся на полосу укреплений по западному берегу рек Лама, Руза и Нара. А оборона эта была крепкой и развитой. За первой оборонительной полосой на расстоянии 8 — 10 км находилась вторая, а за ней в 18–20 км — третья. Города и поселки, такие, как Шаховская, Поречье, Гжатск, были превращены в сильные опорные пункты и настоящие цитадели. На основных, наиболее угрожаемых направлениях гитлеровцы возвели искусственные ледяные валы, в лесных массивах соорудили крупные завалы, оплетенные колючей проволокой и окруженные минными полями.

Войска правого крыла Западного фронта, в составе которого наступала 5-я армия, прорвав оборону противника на реках Лама и Руза, развивали успех. 20 января частями армии был освобожден город Можайск. К концу месяца ее дивизии и полки продвинулись вперед на 50–70 км и вышли к заранее подготовленному оборонительному рубежу противника. Попытки преодолеть его с ходу результатов не дали. Войскам, взаимодействовавшим в операции Западного и Калининского фронтов в течение января — апреля, не удалось полностью разгромить ржевско-вяземскую группировку противника, овладеть Ржевом и Вязьмой. Фронт стабилизировался.

Как раз в это время я прибыл в дивизию из госпиталя. Встретили меня радушно, как бывалого фронтовика, но попотчевать особо было нечем. На паек выдавались сухари, в приварок шла конина. Было холодно и голодно. В таких условиях какая же поправка после лечения? Вместо того чтобы окрепнуть, организм ослаб. Открылись раны.

Возвращаться в госпиталь я наотрез отказался. Мне предложили должность ротного командира в учебном батальоне — в этом сметливые кадровики усматривали две пользы: во-первых, у фронтовика есть чему поучиться другим, во-вторых, ему самому на первых порах полегче будет, пока раны заживут. И я охотно согласился принять учебную роту, временно забыв о том, что до ранения исполнял обязанности комбата. Только бы не отправили в госпиталь долечиваться, только бы оставили на фронте.

Редко, но бывают на войне и праздники. Одним из них явился день, когда дивизии вручали гвардейское Знамя, заслуженное ею в наступательных боях под Москвой. Несмотря на тяжелую, напряженную обстановку на фронте, с переднего края вывели лучшие подразделения, которым выпала честь представлять на торжестве весь личный состав дивизии.

Огласили приказ Народного Комиссара Обороны от 25 мая 1942 года: «За проявленную отвагу в боях за Отечество против немецко-фашистских захватчиков, за стойкость, мужество, дисциплинированность и организованность, за героизм личного состава 32-ю стрелковую дивизию преобразовать в 29-ю гвардейскую стрелковую дивизию».

Этим же приказом был определен следующий состав дивизии: 87, 90, 93-й гвардейские стрелковые полки, отдельный гвардейский учебный стрелковый батальон, 62-й гвардейский артиллерийский полк, 34-й отдельный гвардейский противотанковый дивизион, 33-я отдельная гвардейская зенитно-артиллерийская батарея, 32-й отдельный гвардейский 120-мм минометный дивизион, 31-я отдельная гвардейская мотострелковая разведывательная рота, 32-й отдельный гвардейский саперно-понтонный батальон, 41-й отдельный гвардейский батальон связи, 35-я отдельная гвардейская рота химзащиты, 27-я отдельная авторота подвоза…

И еще значилось в этом перечне много мелких подразделений, удостоившихся гвардейского звания. На слух впечатление: армада! А оглянешься, кто и что в строю? Батальоны, дивизионы, роты, батареи едва половинного состава, укомплектованность боевой техникой процентов на 60–70, не больше. Усталые, выдохшиеся, раненые воины… Но моральных сил и боевого духа — все сто процентов! Гвардия!

— Родина, слушай нас! — сталью звучал в утреннем воздухе голос командира дивизии.

— Родина, слушай нас!.. — дружно и могуче повторял коленопреклоненный строй.

Эхо откликалось в полях и перелесках теми же словами, повторяя их многократно, — будто звучала торжественная клятва и в других местах, у наших соседей слева и справа по фронту. В известном смысле так оно и было: в наступательных боях под Москвой отличились многие соединения и части, став гвардейскими.

Не забыть мне тот день в лесу прифронтовом, не умолкнет в моей душе эхо священной клятвы. На правом фланге нашего строя запылало алым огнем гвардейское Знамя. Как искры от него, засверкали на гимнастерках офицеров, сержантов, солдат гвардейские значки. Их привезли тогда всего полторы сотни и вручали как боевые ордена. В числе других гвардейцев я также удостоился высокой чести.

И опять потянулись фронтовые будни. Именно потянулись, однообразной, серой чередой, потому что уж давненько была получена директива перейти к обороне, и 147-й километр Московско-Минского шоссе наши подразделения заселили, обжили, как стационарные военные городки. Жизнь и быт в них, правда, многим отличались от гарнизонных в худшую сторону.

Крепко удерживал свои позиции и противник, бдительно хранил свои секреты — нашей разведке долго не удавалось добыть нужные сведения. Поисковые группы, уходившие по ночам во вражеский тыл, наталкивались на засады, теряли людей.

Командованию нужен был пленный. «Язык», как понятно каждому фронтовику, он всегда нужен, но в тот момент складывалась особая ситуация. Мы о ней догадывались, окопные слухи да разговоры вертелись вокруг того, что в ближайшее время ожидается прибытие представителей антифашистской коалиции. За каждым поворотом траншеи можно было услышать примерно такой солдатский диалог:

— Союзнички, значит, жалуют к нам…

— Говорят. А по какому случаю? Как думаешь?

— Вот не соображает, дурья башка! Второй фронт открывать будут.

— Пора бы! Давно ведь обещано…

— А теперича приедут поглядеть, как тут у нас дела и какие мы сами из себя. Я так думаю.

— Принюхаться…

Как бы там ни было, а «язык» все не давался нашим разведчикам. Вражеское боевое охранение, парируя их смелые вылазки, оставалось неуязвимым.

Командир дивизии полковник Ф.Гладышев поругивал разведчиков, хотя понимал, что они делают все возможное, начальник штаба нервничал, подолгу просиживал над картой.

Однажды мне передали приказание срочно явиться в блиндаж комдива, и я понял, что настал мой черед.

Полковник посмотрел на меня усталыми, покрасневшими от бессонницы глазами, заговорил хриплым голосом, обращаясь ко всем собравшимся в землянке офицерам:

— Противника мы не знаем. То, что было известно в начале периода обороны, теперь безнадежно устарело: противник перегруппировал силы, создал новые резервы и ударные кулаки… — Полковник дополнил свою мысль выразительным жестом, опустив на дощатый стол свой тяжелый кулак. Вдруг резко повернулся ко мне, смерив с головы до ног отнюдь не ласковым взглядом: — Капитан Третьяк!

Я вскочил со скамейки:

— Слушаю, товарищ полковник.

— Сиди, сиди! — велел комдив и продолжал сердито, будто я уже провинился: — Ты мне каблуками не щелкай, это каждый умеет. Ты мне «языка» добудь — вот в чем вопрос!

В дальнейшем полковник ставил мне задачу спокойнее, но вместе с тем очень жестко:

— О том, что наши поисковые группы успеха не имеют, конечно, знаете. Что противник охраняет себя с высочайшей бдительностью, надеюсь, слыхали. Что его передок прикрыт пристрелянным огнем и многослойными минными полями… — Запнувшись, комдив все-таки сорвался: — Укрылся, сволочь, как тремя одеялами, и только, понимаешь, воняет…

Мы сдержанно посмеялись, да и он тоже. В заключение приказал:

— Отберите лучших людей, капитан Третьяк, облюбуйте на свой вкус участок прохода в тыл противника, подготовьте все как положено и…

— Без «языка» не возвращайтесь, — договорил за него начальник штаба.

Полученная задача требовала какого-то нового, оригинального решения — только в этом случае можно было рассчитывать на успех. Следовало крепко над ней подумать.

Разрешением комдива отобрать разведчиков из любого подразделения я не воспользовался, будучи убежден, что у нас в учебном батальоне люди не хуже. И не ошибся. Стоило объявить о предстоящем деле, как нашлось много добровольцев, а ведь каждому было ясно, что задание крайне опасное, все знали о трагическом исходе нескольких предыдущих попыток добыть «языка». Что же касается предоставленных комдивом возможностей для подготовки и самостоятельного выбора варианта поиска, то тут я постарался исчерпать все.

И себя, и своих помощников, особенно старшего сержанта К.Иванова, настроил на то, чтобы отныне думать категориями противника, оценивать обстановку с его позиций. Это напоминало игру шахматиста «сам с собой», когда он в одиночку решает на клетчатой доске сложную задачу. Только таким методом, как мне казалось, можно предусмотреть неожиданные повороты и обострения обстановки в будущем поиске.

Раздумья, мысленный спор с противником порой уводили меня тропой разведчика очень далеко, как бы отодвигая в сторону, скрывая в тумане все окружающее.