Помоги проекту - поделись книгой:
В первое время бутлегерство привлекало внимание прессы, и конечно, никто не допускал, что контрабандисты смогут стать признанными членами общества.
Бутлегерство было опасным занятием. Империя, мечты о которой лелеял Торрио, неизбежно должна была вызвать нападки, как и сеть борделей Колозимо.
Ему пришлось разобраться с несколькими серьезными неприятностями осенью 1919 года, представляющими особую сложность, так как угрозы распространялись и на Дейл.
Убытки от постоянного воровства были привычны, но тем не менее доставляли неприятности.
В любом случае он боялся расширения бизнеса, которое могло вызвать преследования со стороны федералов и неприятности от рэкетиров и конкурирующих бутлегеров.
Зачем? Банька Джон Кофлин любил повторять слова сенатора Уильяма Мэйсона: «Никогда не хватайся за большое. Держись за малое. Так безопаснее».
Колозимо уже был связан с бутлегерством. Торрио склонил его поддержать Джека Гузика, неприятного, тучного и навязчивого сутенера.
Колозимо дал Гузику $25 000 на покупку небольшой пивоварни, поставляющей пиво в пригородные проекты. Кроме того, весной 1919 года, еще до вступления в силу сухого закона, Торрио прикупил пивоварню Malt-Maid. Это были мелочи, план Торрио предполагал охват всего Чикаго.
В том, что Колозимо позволил Торрио действовать самостоятельно и оторвался от операций, таилась опасность для него. Это означало полную передачу власти, необходимой для личной защищенности в новом и очень уязвимом предприятии. С другой стороны, зачем ему было нужно рисковать свободой, жизнью или собственностью?
Колозимо имел непререкаемый авторитет, и без такого руководителя Торрио не смог бы набрать нужный вес, позволяющий осуществить задуманное. Сухой закон вступил в силу, и Торрио наблюдал, как Драггэн, Лейк и другие глупо, поспешно, мелочно и беспорядочно делали то, что он собирался делать методично и с размахом.
Торрио надеялся повлиять на Колозимо, но все рухнуло, когда он объявил о решении развестись с Викторией и жениться на Дейл.
Ходили слухи, что Торрио сказал Колозимо: «Ты губишь себя». Торрио не мог дерзить боссу и так относиться к любви, порядочной женщине и свадьбе.
В 1912 году Торрио женился на Анне Джейкобс, обворожительной рыжеволосой красавице. Ей было двадцать два года, Торрио – тридцать. Никто не мог понять, как Торрио мог познакомиться с Анной, девушкой из небольшого городка рядом с Лексингтоном, штат Кентукки, далекой от всего, что творилось в Дамбе. Юрист, обедавший у Торрио, сказал, что Анна Торрио была «грациозной, интеллектуальной личностью из хорошего общества».
Женившись, Торрио переехал из отеля, расположенного в самом сердце Дамбы, в квартиру на углу 19-й и улицы Арчер, на севере района, стремясь по возможности оградить жену от тамошней грязи. Он не пил, не курил и не пользовался услугами, которые предлагал клиентам. Он был мягким и умеренным в разговорах, никто не слышал, чтобы Торрио сквернословил.
Каждый вечер около шести часов он летел домой, где проводил вечер в спокойной семейной обстановке, которую так любил.
Анна называла Торрио «лучшим и самым дорогим из мужей», а их брак – «одним длинным и безоблачным медовым месяцем».
Колозимо разошелся с Викторией 20 марта 1920 года. Он дал $50 000 отступных, обвинил бывшую жену в измене и без проблем получил развод. Позже Виктория говорила, что авторитет Колозимо позволил развестись без уведомления. Виктория страдала недолго, уже через две недели она вышла замуж за Антонио Виллано, на двадцать лет моложе. Молодой супруг занимался изготовлением надгробий и мелкими преступлениями.
Колозимо и Уинтер поженились в городке Френч-Лик, штат Индиана, где бракосочетание чикагцев совершалось за несколько минут. Он нанял гастролирующий цирк, чтобы развлечь гостей на приеме в честь свадьбы (медвежонок укусил одного из них). После медового месяца в Вест-Баден, штат Индиана, они вернулись в особняк на улице Саут-Вернон, 3156, примерно в миле к югу от Кафе Колозимо.
Тем временем Торрио готовился к решительным действиям. Он консультировал молодого лейтенанта Аль Капоне, как правильно выбирать людей. От правильного выбора зависело многое. Предстояло совершить не какое-то рядовое убийство; Торрио прекрасно понимал, полиция плотно займется этим делом, и поэтому они с Аль Капоне не могли оставить какие-либо улики или следы. Как бы тщательно дело ни было спланировало, шероховатости могли возникнуть в любой момент.
В этом случае предполагаемому убийце пришлось бы менять решение на ходу.
В то время как Колозимо проводил медовый месяц, Капоне попросил совета у Фрэнка Йеля (это была услуга, которую Йель оказал, и менее чем через год долг был оплачен).
Все произошло через неделю после возвращения Колозимо с молодой женой на Вернон-авеню. Торрио сообщил, что у Джима О’Лири[52], с сарая матери которого предположительно начался Великий чикагский пожар[53], остались два грузовика хорошего довоенного виски. О’Лири должен был встретиться с Колозимо в ресторане в 4 часа дня во вторник, 11 мая 1920 года, и договориться об организации доставки.
Дэйл планировала вместе с матерью, переехавшей жить к молодоженам, пройтись по магазинам. Колозимо обещал отправить им машину после того, как Вульфсон высадит его у ресторана. Во время поездки Колозимо был несколько возбужден и что-то бормотал на итальянском, которого Вульфсон не знал.
Зайдя внутрь, Колозимо прошел в небольшой кабинет, где бухгалтер Фрэнк Камилла работал со счетами. Они обменялись любезностями.
– Привет, Фрэнк, – сказал Колозимо, – как жизнь?
– Все нормально, – дал неизменный ответ Камилла.
Колозимо спросил о посетителях и о телефонных звонках. Нет. Далее последовала небольшая беседа о бизнесе, после босс позвонил адвокату, поболтал несколько минут с другими сотрудниками офиса в задней комнате, а затем пошел в переднюю часть ресторана, намереваясь уйти.
На Уэбеш из ресторана выходили две двери, расположенные примерно в пятидесяти футах друг от друга вдоль фасада. Убийца Колозимо распахнул ту, что ведет прямо на тротуар (дверь имела стеклянные панели, за ней находился большой вестибюль с другой дверью, ведущей в гардероб).
Примерно через пятнадцать минут после прихода Колозимо находящиеся внутри услышали два хлопка подряд, недостаточно громких, чтобы обратить внимание, но достаточно важных для дальнейшего расследования. Никто и не подумал о выстрелах, хлопки больше походили на звуки, издаваемые лопнувшими автомобильными шинами. Шеф-повар Антонио Цезарино выглянул из окна на улицу, но ничего не обнаружил, а Фрэнк Камилла, бросив бухгалтерию, вышел наружу через служебную дверь с южной стороны. За его спиной закрылся пружинный фиксатор, и Фрэнку пришлось вернуться через главный северный вход. Еще не войдя внутрь, через стеклянные панели он увидел Колозимо, лежащего лицом вниз, на кафельном полу вестибюля. Голова была в крови, а тело лежало так близко от двери, что Камилла едва мог туда протиснуться.
Торрио был прав – полиция в самом деле направила все силы на расследование убийства. В ближайшее время в кафе наведались начальник полиции Чикаго, его первый заместитель и глава детективного отдела.
Положение тела и угол ведения огня показали, что Колозимо находился спиной к стрелявшему. Отсюда следовали два возможных сценария. В первом случае Колозимо зашел в вестибюль, в то время как убийца, скрывающийся в туалете, вышел следом. Во втором случае убийца находился лицом к лицу, но Колозимо резко отвернулся – он делал так, когда хотел дать понять собеседнику, что разговор закончен. Одна пуля попала в стену у кассы, другая вошла в голову Колозимо за левым ухом. Он так и не успел вынуть из заднего кармана пистолет калибра 38 с перламутровой рукояткой.
Полиция обнаружила в кафе две весьма интригующие записки. Одна, найденная на столе, была нацарапана на бланке заказов с телефонным номером компании National Rubber Products. Она содержала три непонятных фразы: «Прощай, вампир!», «Прощай, Левша!» и «В субботу вечером», – подписанная Самюэлем Лэвином, которого никто не знал. Другая записка была найдена на телефонной полке в вестибюле и была написана рукой самого Колозимо. В ней были указания неизвестному по кличке Лебедь: «Не держи больше тринадцати человек. Если больше – уволь кого-нибудь. P.S. В любом случае все, что дороже $50, принадлежит мне».
Слух о сенсационном убийстве всколыхнул весь Чикаго. У Дейл, которая услышала новость еще в торговом центре, случилась истерика. «Джима больше нет, все пропало… Я никогда не буду счастлива», – рыдала она спустя два дня.
У полиции было много подозреваемых. На первом месте братья Виктории – Луи и Хосе, но вскоре их освободили ввиду железного алиби. Виктория навещала новую родню в Лос-Анджелесе вместе с мужем. Скрипач Артур Фабри, старый друг Колозимо, возможно, имевший зуб на почве ревности, вызвал подозрение лишь на короткое время, как и один сбежавший сумасшедший, клявшийся отомстить бывшему боссу за свидетельские показания по делу об убийстве. Другие версии относились к возможной мести банды Black Hand за неуплату долгов, или, наоборот, – за необузданные аппетиты самого Колозимо.
Возможно, убийцей был проигравшийся игрок, доведенный до отчаяния; не исключено, что преступление произошло на почве рэкетирских или бутлегерских войн; в конце концов, убить мог даже менее удачливый коллега по банде. Несмотря на все усилия, полиция оказалась в тупике.
В ходе следствия были допрошены и Торрио, и Капоне, известные как ближайшие помощники. Торрио нарочито горевал из-за кончины Колозимо.
«Я убил Джима? – Джон плакал горючими слезами. – Да мы были с ним как братья!» У обоих было неопровержимое алиби.
Что касается Йеля, полиция подобралась к нему ближе, чем того можно было ожидать. Полиция попросила нью-йоркских коллег провести возможную идентификацию преступника. Портье Джозеф Габрела видел убийцу, ожидающего Колозимо. Габрела описывал коренастого мужчину ростом пять футов восемь дюймов, с полным смуглым лицом, в черном котелке – это описание подходило к Йелю, позволяя запросить его фотографию из Нью-Йорка. «Это тот самый человек!» – сказал Габрела, и чикагские детективы отправили портье в Нью-Йорк на опознание. Однако на живом опознании Габрела проявил благоразумие, заявив, что парня, которого он видел в ресторане, в числе показанных людей нет.
Между тем никто не сомневался, что, если и не сам Йель нажал на курок, действовали его люди в интересах Торрио, однако из-за недостатка доказательств убийство так и осталось официально нераскрытым.
У духовенства были свои соображения. Известная «неприкрытая греховность» Колозимо, редкие появления в церкви, уклонение от пасхальных обрядов, развод и повторный брак – все это убедило Джорджа Манделайна, архиепископа Чикаго (позже американского кардинала Римско-католической церкви), запретить отпевание тела в католической церкви или на кладбище.
Это расстроило планы на проведение мессы в храме Санта-Мария Инкороната и погребение на кладбище Маунти-Кармель[54].
Архиепископ посоветовал провести «скромные обряды» – насколько могли позволить родные и близкие.
Зрелище получилось гротескное.
Толпа собралась за пределами особняка Колозимо задолго до начала службы. Внутри самого здания находилось пятьдесят три человека – несущие гроб, рабочие и почетные гости. На похороны собралось такое количество олдерменов, что их хватило бы для обеспечения кворума городского совета. Присутствовали: конгрессмен, помощник окружного прокурора, два государственных законодателя, два члена окружного комитета, звезды Чикагской оперы, рестораторы самого высокого уровня, наиболее заслуженные игроки, известные сводники и сутенеры, владельцы злачных заведений (включая Джона Торрио) и другие уважаемые люди, подобные Айку Блюму[55] и Сол Ван Прагу[56]. Обсуждая список присутствующих, газета назвала это сборище «странным комментарием к нашей законодательной и судебной системе».
После молитвы, прочтенной преподобным Паскалем Р. де Карло, пастором итальянской Пресвитерианской Церкви, олдермен Джон Кофлин опустился на колени у гроба из красного дерева, отделанного серебром, стоимостью $7500 и произнес еще одну молитву за упокой усопшего. В то время как оперный Квартет Аполло пел что-то подходящее, Дейл Колозимо, пошатываясь, оперлась на руку адвоката, Рокко де Стефано, и гроб вынесли наружу под «Ближе, Господь, к Тебе»[57].
Дейла и де Стефано следовали за катафалком в закрытой машине. Олдермены Кофлин и Кенна возглавляли толпу из пяти тысяч человек, вытянувшуюся на целую милю. В районе Дамбы, около любимого Кафе Колозимо, была сделана десятиминутная остановка, и два духовых оркестра сыграли траурный марш. Зеваки перекрыли окружающие улицы и заполнили все пожарные лестницы в поисках лучшего обзора.
На Оквудском кладбище де Стефано не дочитал панегирик, не совладав с нахлынувшими эмоциями. Банька Джон Кофлин закончил речь за него. Джон Торрио тоже оплакивал погибшего. Возможно, он искренне страдал из-за того, что человек, помогавший ему подняться в Чикаго, умер. Аль Капоне не брился с момента гибели Колозимо, следуя старой традиции. Гангстеры Чикаго соревновались между собой в красоте и размахе проводов Колозимо.
Колозимо не оставил завещания. По законам Иллинойса, он умер холостым, потому что женился второй раз раньше, чем через год после развода.
Ни Виктория, ни Дейл не получили никакого значимого имущества, включая недвижимость. Ожидалось, что наследство составит от $250 000 до $500 000 наличными, плюс список интересов Колозимо. Вместо этого в офисном и банковском сейфах покойного обнаружилось $28 000 в государственных облигациях, бриллиантовый кулон ценой $2000, какая-то разменная мелочь и акции отеля. Особняк стоимостью $81 000 достался отцу Колозимо, Луиджи, по решению суда. Щедрый папаша выделил Дейл $6000 в облигациях и бриллиантовый кулон; Виктория получила $12 000. Дейл вернулась в шоу-бизнес и вышла замуж за актера и продюсера в 1924 году[58]; Виктория развелась с молодым мужем через год после убийства Колозимо и исчезла из Чикаго.
Значимость жизни Колозимо можно подытожить двумя посмертными эпитафиями. Первую высказал Айк Блюм: «Большой Джим никогда не был скрягой. В какую бы игру ни играл, никогда не стрелял из-за угла. Он не был жадным, в отличие от десятков других. Большой Джим привлекал в район красных фонарей и молодчиков разного сорта, и миллионеров. Благодаря Колозимо огромное количество людей получило работу. Он не позволял обмануть приятеля, отказать в чем-нибудь хорошему парню и всегда умел держать рот на замке».
Вторая появилась в газете: «Со временем его имя все меньше и меньше ассоциировалось с чем-то дурным».
Колозимо сумел добиться того, что теневая деятельность стала не убийственной игрой, а рациональным бизнесом.
Партнеры ценили предпринимательский талант Колозимо и не боялись его, в отличие от других бандитов, что сделало Большого Джима популярным. Он погиб, потому что пошел против правил.
Глава 5
Восхождение Торрио
Торрио предвосхитил расцвет бутлегерства как бизнеса, с точки зрения классического восприятия торговых ограничений, свойственных XIX веку. Он понял, что может осуществлять достаточно поставок при минимальном риске. Один из федеральных агентов в скором времени назвал Чикаго «самым пьющим городом Соединенных Штатов». Главное было у Торрио в крови – страсть к организации. Эта страсть была особенно сильна среди выходцев из юга Италии, выработавших ее усердным трудом на неподатливой иссушенной земле, продолжавшимся столетиями.
Итальянский журналист Луиджи Барцини отстаивал теорию, что «особая страсть итальянцев к геометрическим структурам… и симметрии вообще… обоснована в основном страхом перед неконтролируемыми и непредсказуемыми опасностями, которые таит жизнь и подстерегают на каждом шагу в мире природы…». Барцини видел проявления этого во всем, начиная от аккуратных пирамид, которые итальянцы выстраивали на тележках с овощами и фруктами, и заканчивая сложным устройством садов, жесткой симметрией улиц и почти что восточным пристрастием к бюрократии. «Это называется sistemazione[59]. Систематизировать все и вся – главная, возможно, единственная даже миссия человека в этом мире. Систематизировать – значит победить природу… «Ti sistemo io»[60] – весьма широко используемая угроза. Ее можно истолковать как: «я задавлю твои бунтарские стремления…» Промышленники систематизируют конкуренцию путем создания сильных картелей и нерасторжимых соглашений…» – писал Барцини.
Со временем Аль Капоне опередил наставника на этом поприще – современный наблюдатель отмечает его организационную гениальность. Торрио разглядел потенциал ученика и тщательно его развивал. Оба прекрасно понимали, как сложно превратиться из головорезов в респектабельных бизнесменов.
Благосклонность Торрио убедила Капоне, что его будущее лежит в Чикаго, а не в Бруклине, где теперь заправлял мстительный Билл Ловетт, возглавивший банду White Hand после убийства Дени Михана, устроенного Фрэнки Йелем 31 марта 1920 года, за месяц до убийства Колозимо. Торрио дарил сыну Капоне, Сонни, $5000 на каждый день рождения, что затронуло сердце отца, крайне восприимчивого к подобным сантиментам.
Приверженность Капоне к Торрио имела и рациональную основу. Как утверждал Айк Блюм, «работа под эгидой Торрио отличалась от работы под Колозимо или Йелем». Капоне восхищался Торрио, наблюдая системность, необходимую для организации эффективного бутлегерского картеля.
Торрио стремился договориться с людьми, проживающими рядом с его загородными борделями, достичь выгодных соглашений, не прибегая к угрозам.
Как выразился один из первых исследователей жизни Аль Капоне, он «быстро усвоил пользу простой улыбки и дружеского рукопожатия». Слоган Торрио вскоре стал его собственным любимым выражением: «Мы не хотим никаких проблем».
Торрио настаивал, чтобы Капоне посещал вечернюю школу, которая не только давала образование, но и сдерживала вулканический характер молодого человека, готового среагировать на случайную провокацию. Превращение бруклинского бандита в чикагского бизнесмена продвигалось медленно, но верно.
Гораздо позже, когда встал вопрос о налогах, Капоне утверждал: что Торрио платил ему $75 в неделю, более независимые источники утверждали, доход Аля составлял около $25 000 в год (четверть этой суммы составлял доход от борделей, половина – от других криминальных действий). Обязанности Капоне постоянно росли.
Вернувшись в Бруклин, отец Капоне долго лечился от сердечного заболевания.
Вечером 14 ноября 1920 года Габриэле Капоне, в возрасте пятидесяти пяти лет, рухнул прямо в бильярдном зале неподалеку от собственной квартиры на Гарфилд Плейс и умер до приезда врача. Надгробную плиту на могиле на кладбище Маунт-Оливье установили Аль и его брат Фрэнк.
Хорошо или плохо, для Капоне это означало, что он не позорно бежал из Бруклина, а уехал в Чикаго с целью дальнейшего обеспечения семьи. Кроме матери и братьев на его попечении оказалась восьмилетняя сестра Мафальда (имя итальянской принцессы отчаянно сопротивлялось американизации). Вскоре семья присоединилась к Капоне в Чикаго, вместе с тремя двоюродными братьями, Чарльзом, Рокко и Джозефом Фишетти.
Сначала за Аль Капоне последовал старший брат Ральф, в надежде получить работу. После неудачной сделки по продаже автомобиля в 1916 году Ральф вел себя относительно спокойно: работал телеграфистом, переплетчиком, продавцом, кондуктором в трамвае и портовым грузчиком.
Во время Первой мировой войны Ральфа отчислили из рядов морских пехотинцев из-за плоскостопия. Он вернулся в Бруклин, где начал работать барменом в подпольном салуне, за что был дважды арестован и оштрафован (в то время такого человека не считали преступником).
В Чикаго Ральф тоже начал как бармен, а вскоре сменил Аля в качестве управляющего Four Deuces. Он жил с Альфонсом и Мэй недалеко от клуба. У семьи Фисчетти (которая работала с Торрио) тоже была квартира в этом здании.
Для остальных членов семьи Аль Капоне купил пятнадцатикомнатный дуплекс по адресу улица Саут-Прэри, 7244. Это был тихий, приятный буржуазный район. Здание находилось рядом с новым жилищем Джона Торрио, в доме 7011 на улице Саут-Клайд.
Мало что радует чикагцев больше, чем описание города Карлом Сэндбергом[61] – «Города широких плеч»[62] – прагматичного, рабочего и беспрестанно трудящегося. В двадцатые годы друзья, поклонники и апологеты бесконечно превозносили взрывной рост Чикаго, промышленную мощь и богатство. Один парень из Небраски добрался до города автостопом, чтобы посмотреть, как Бейб Рут[63] играет против Уайт Сокс[64]. Он высадился на углу Мичиган и Рузвельт-Роуд и двинулся на север. «Достигнув почти самого севера, – рассказывал Говард Браун, – я решил, что не уйду из этого проклятого города. Я влюбился в него, как влюбляются в женщину». Девяностошестилетний отставной полицейский Майкл Джей Маллинс говорил: «Этот замечательный город создан для людей. Если вы не сможете получить в нем работу, не получите нигде».
Однако у Чикаго была и другая сторона.
Примерно в то время, когда Аль Капоне переехал в Чикаго, один из гостей города охарактеризовал его как долину фабрик, жуткую смесь пивоваренных заводов, салунов, магазинов, телеграфных линий, железнодорожных путей и отвратительных маленьких домишек. Он назвал Чикаго городом-уродом.
Чикаго активно проходил через то, о чем в Америке позднее заговорили как о болезни городов и окрестностей. Золотой берег по-прежнему простирался за барьером Мичиган-авеню, однако респектабельные горожане к тому времени переместились в пригород Норт-шор или на юг от Чикаго.
Например, из тридцати четырех семей, проживавших в 1929 году в том же квартале, где находился дом Аль Капоне на улице Прэри, итальянской была только одна – семья Капоне.
В число других входили трое полицейских, имеющих неплохой теневой бизнес, портной, аптекарь, бакалейщик и бывший пресвитерианский священник. Это позволяло следующим волнам разномастных иммигрантов, живущих в нищете и бедности, заполнять свободные места, пока они не создали собственные национальные кварталы.
Этническое многообразие способствовало развитию бутлегерства и усилению промышленного и культурного превосходства Чикаго. Согласно переписи населения 1920 года, 11,81 % от общего населения Чикаго, составлявшего 2 701705 человек, были поляками, 10,55 % – немцами, 5,4 % – ирландцами, 4,8 % – итальянцами, 0,29 % – бельгийцами, 0,11 % – индийцами, китайцами. Для львиной доли этих людей запрет традиционной кружки пива, рюмки сливовницы или бокала кьянти приравнивался к преступлению против культуры.
Но даже 23,8 % населения, определенные переписью как американцы, не обремененные культурными обязательствами по употребению алкоголя, испытывали острую неприязнь к воздержанию.
Чикаго оказался самым подходящим городом для обогащения на сухом законе, но то, что предлагал Торрио, было необычным для других главарей, привыкших к преступлениям по старинке, то есть с помощью случайных и неорганизованных бутлегеров.
От преступлений по старинке не отказывались и Терри Драггэн, и Фрэнки Лейк. Бутлегерство спасло их от честных трудовых будней и сделало такими богатыми, что к концу 1923 года Налоговое управление США объявило на них охоту.
Тем не менее в первые годы действия сухого закона Терри и Фрэнк действовали, как в бурной юности.
В 1921 году полиция арестовала Драггэна за ограбление ювелирного магазина на $11 000 долларов, а Лейка – за убийство бывшего полицейского Тимоти Малвихилла, компаньона по клубу Little Bohemia.
Затем оба приятеля попались на угоне грузовика с пивом (и это в то время, когда они всерьез рассматривали вопрос о приобретении пяти пивоварен!). То, что они никогда не предстали перед судом за вышеперечисленные художества, в этом контексте не имеет значения.
Таким же бессмысленным, хотя и более важным для истории, стало убийство Стивена Висневски в июле 1921 года. Практически он был никем – один из работников дешевой забегаловки, завязанной на бутлегерстве. Однажды Стивен выразил недовольство, что Драггэн и Лейк не согласовали с ним время приема товара после очередного ограбления винного склада. Будучи холерической натурой, Драггэн оскорбил Висневски, а Висневски – настоящий великан, прозванный в газетах Большим Стивом и Белокурым гигантом – ответил обидчику действием. Три недели спустя Драггэн и Лейк поймали едва держащегося на ногах Большого Стива в одном из салунов и, запихнув в машину с помощью двоих помощников, вывезли в неизвестном направлении. Тело нашли на обочине дороги около Либертивилля, примерно в двадцати пяти милях к северо-западу. Это было первым зафиксированным мафиозным убийством, связанным с сухим законом, совершенным путем вывоза жертвы на прогулку в тихое и безопасное место.
Героями следующего убийства стали Херши Миллер, глава банды Вест-Сайда и Гвоздь Самюэль Мортон (урожденный Маркович), награжденный во Франции Военным крестом за командование подразделением при обороне высоты, будучи дважды раненным.
Мортон славился как игрок на высоких ставках и занимался вместе с Миллером бутлегерством. 23 августа 1920 года в начале второго (в то время различные заведения Чикаго официально закрывались в час ночи) Миллер и Мортон покинули танцпол Айка Блума и направились в отель Pekin Inn, на верхнем этаже которого размещалось кабаре Beaux Arts. Около трех часов ночи туда вошел детектив-сержант Джеймс А. Мулкахи, оставив на улице коллегу, сержанта Уильяма Э. Хеннесси, в компании с бывшим федеральным агентом по надзору за соблюдением сухого закона. Миллер, Мортон и Мулкахи прошли в винную комнату, чтобы обсудить сделку с алкоголем. Неизвестно, из-за чего возник спор, но он быстро перерос в драку Мортона и Мулкахи. Мортон избил детектива, превратив его лицо в кровавое месиво. Свидетели рассказывали, что видели Мортона, стоящего над лежащим полицейским, и удерживающего его Миллера. Услышав шум, коллега Мулкахи, Хеннесси, бросился наверх. Поверженный полицейский вытащил револьвер и крикнул Хеннесси, доставшему оружие: «Задай им».
Гвоздь Мортон отступал к нише, но упал и растянулся на полу. Вскочивший Мулкахи ударил Мортона по голове. В это время Миллер выхватил оружие, и они открыли огонь вместе с Хеннесси. Хеннесси умер, получив четыре пули, а его единственный выстрел разбил зеркало. Следующим выстрелом Миллер убил Мулкахи.
Громкий скандал закончился ничем: Pekin Inn закрыли (позже там разместился полицейский участок и зал судебных заседаний), а Миллер с Мортоном заявили о самообороне, и были оправданы.
Разве это был бизнес? Два года спустя Аль Капоне тоже занесло, но он был достаточно разумным, чтобы наводить шумиху убийством полицейских. Торрио стремился внушить Капоне, что в приоритете должен быть бизнес, связанный с удовлетворением нечистых желаний клиентов, а не сторонние отвлечения вроде краж драгоценностей, нападений на склады и случайных убийств.
Вопиющим примером безрассудства стал Дион О’Бэнион[65].
В юности он обворовывал пьяниц, а потом поднялся до подмастерья взломщика сейфов, однажды умудрился снести стены здания, так и не вскрыв сейф.
Занявшись нелегальной продажей алкоголя, Дион сменил пять мест работы, заработав на этом в 1918 году всего лишь $9919.
Возможно, О’Бэнион стал первым угонщиком той эпохи. Утром 30 декабря 1919 года, незадолго до начала действия запрета, Дини (как его называли многие друзья) увидел, что переулок в Чикаго Луп был заблокирован грузовиком.
Машина, груженная виски Grommes&Ullrich, находилась около отеля Bismarck, а водитель не обращал внимания на прохожих. Подчинившись внезапному импульсу, О’Бэнион вскочил на подножку, оглушил водителя и, выбросив его из кабины, уехал прочь. «Я понятия не имел, что делать дальше, – рассказывал он позже. – Покатавшись минут пятнадцать, направился к гаражу Гвоздя Мортона на улице Максвелл». (Помимо игорного дела и бутлегерства, Мортон занимался реализацией украденных автомобилей.) Примерно через двадцать минут телефонных переговоров нашелся салун – покупатель виски, а грузовик продали пивоварне Peoria.
Деньги легкие, риск малый. Однако в сравнении с оптовым производством и продажей алкоголя такая деятельность, сопряженная с опасностями, казалась сомнительной. Невероятно, но О’Бэнион понимал это! Он купил несколько пивоварен и вскоре стал одним из самых богатых бутлегеров Чикаго, но не прекращал угонять грузовики и совершать нападения на склады.
Свидетель обвинения по делу ограбления склада компании Price Flavoring Extract Company 14 марта 1921 года сообщил о двадцати баррелях похищенного алкоголя стоимостью $5500; аналогичный инцидент случился 12 апреля 1922 года с Susquemac Distilling Company, когда было украдено 225 ящиков виски на сумму $6075. О’Бэнион откупался или прибегал к запугиванию. Игра не стоила свеч, но этот сумасброд не унимался почти до самого конца. В середине 1922 года О’Бэниона поймали с поличным за очередным подрывом сейфа! Ему пришлось заплатить $30 000 за оправдательный приговор.
Поделиться книгой: