Домъ, милый домъ

— Да, именно так.

— И чем же вы вызвали такую симпатию? Или он сторонник прогресса и противник существующих порядков?

— Боюсь, что нет. Я пытался агитировать его, но он сразу отказался меня слушать и пообещал оторвать голову, если я буду приставать к нему с ерундой.

— И почему же он передумал?

— Не знаю. У меня сложилось впечатление, что он просто враждует со всей остальной деревней и был бы рад досадить им.

— Каково!

— Да-да, именно так. Кстати, он первый кулачный боец в тех краях и когда он заступился за меня, добрая половина мужиков тут же разошлась, не желая принимать участие в потасовке.

— А вторая?

— Что, вторая?

— Вторая половина. Ну, тех, у кого желание подраться не пропало?

— О, им пришлось не сладко!

— Даже так?

— Именно так. Это просто какой-то ужас творился, как даст одному в лоб — тот и лежит, будто покойник. Потом другому, потом третьему, а когда один из мужиков попробовал схватиться за оглоблю, он пообещал ему её засунуть прямо в…

— Спасибо я понял, куда именно! И чем же всё кончилось?

— Я сбежал!

— Что значит, сбежал?

— То и значит. Я очень испугался. К тому же моя миссия явно кончилась крахом, и в моем дальнейшем присутствии не было ни малейшей необходимости.

— И вы бросили своего заступника одного?

— А что мне оставалось делать? Вы бы видели этих людей… да они же дикие, разве что сырым мясом не питаются! К тому же этот солдат и без меня прекрасно справлялся, пока не подоспел этот ужасный отец Питирим.

— И как же звали этого солдата?

— Не помню, кажется, Дмитрием.

— Любопытно… опять солдат из-под Рыбинска…

— Простите, а можно я ещё покушаю?

— Да-да, конечно. Вы пока ешьте, а потом пойдете по этому адресу. Я предупрежу, вам там помогут.

— Большее спасибо. Вы не представляете, как я вам благодарен!

— Не стоит. И не торопитесь так, у вас еще уйма времени. Это мне пора.

— Вы уже уходите?

— Да. Дела, знаете ли.

— Простите, а вы не знаете, кто такой Троцкий?

— Э… кто?

— Троцкий.

— Нет, а что?

— Просто этот солдат, Дмитрий, когда я пытался его агитировать, сказал мне, будто я … как бы это… лгу, как Троцкий. Я думал, может, вы знаете?

— Никогда не слышал!

На заводе появление Будищева в парадной форме не осталось незамеченным. Только что начался обеденный перерыв, затих шум станков, стук инструмента, и мастеровые группами и поодиночке покидали рабочие места. Те, кто жили неподалеку, спешили домой, чтобы пообедать. Другим узелки с немудрящей снедью принесли дети. Третьи доставали харч из котомок и устраивались, где придется.

Степаныч с самого утра чувствовавший себя не в своей тарелке, едва прозвучал гудок, поспешно оставил свой пост и почти рысью направился на выход.

— Что это с ним? — недоуменно спросил один из подручных — молодой парень с чудным именем Афиноген.

— Да какой-то постоялец у него объявился, — угрюмо пояснил рябой слесарь Прошка. — Вот и торопится, старый хрыч!

— А зачем?

— Затем, что дочка без присмотра осталась.

— Зря ты так, — насупился сообразивший, наконец, в чём дело парень. — Стеша — девушка хорошая!

— Все бабы — шкуры! — зло мотнул головой слесарь и сплюнул.

Несмотря на несогласие, никто не стал ему возражать. Во-первых, у Прохора был взрывной характер и тяжелая рука. А во-вторых, все знали про его горе. Несколько лет назад от него ушла жена и с тех пор характер некогда спокойного и обстоятельного мужика совершенно переменился. Он стал крепко выпивать, буянить, драться с соседями и грубить мастерам на фабрике. Последнее приводило к тому, что его постоянно штрафовали, и получать за работу оставались самые пустяки, что тоже не улучшало характер несчастного слесаря. Всё шло к тому, что Прохора выгонят, но пока что, спасало мастерство, которое, как известно, не пропьешь.

Филиппов, не слушая пересудов за спиной, молча шагал вместе с другими рабочими к фабричным воротам, как вдруг людской поток притормозил.

— Кто это? — раздался совсем рядом удивленный возглас.

Подняв глаза, Аким Степанович увидел стоящего у ворот рослого унтера, увешанного крестами, в котором не без удивления признал своего постояльца.

— Ишь ты! — только и смог выговорить машинист.

Всё утро он корил себя последними словами за то, что пустил незнакомого человека в дом. Правда, вышло это само собой. Не оставлять же его было на улице, тем более, что сам взялся проводить? А потом Дмитрий достал водку и Степаныч понемногу утратил контроль за ситуацией. Надо сказать, что выпить он любил, но обычно жался. Всё-таки дочка уже почти на выданье, надо приданное копить. Он и за угол заломил целых пять рублей в надежде, что непонятный ему человек пойдет на попятный. А тот, сукин сын, возьми и согласись! С другой стороны — деньги-то не лишние. К тому же, если этот самый Будищев и впрямь служил писарем, да еще и георгиевский кавалер…

Как всякий родитель, Филиппов желал своей дочери счастья, хотя и понимал его сугубо по-своему. Иными словами, он хотел удачно выдать её замуж за порядочного, а главное — небедного человека. Хорошо бы за сына мастера, но тот учится в гимназии и его отец, пожалуй, на дочке машиниста жениться ему не разрешит. Можно за Архипа — приказчика в лавке, но тот, чего доброго, будет чваниться перед тестем и через губу разговаривать…

— Здорово. Дядя, — с усмешкой поприветствовал хозяина квартиры унтер.

— И тебе не хворать, — отвечал Степаныч. — Я гляжу, одежу-то прикупил?

— Нравится?

— Подходяще. Ты говорил, что тебе завтрева на работу?

— Да вот, вызвали. Только успел покупки Стеше отдать, да пообедать. Ты, кстати, поторапливайся, а то остынет.

— Вот спасибо! Ты всегда такой заботливый?

— Нет, только к родне. Дядюшка.

Неизвестно сколько бы они ещё препирались, но тут от заводской конторы отъехал хозяйский экипаж и идущим через ворота рабочим, пришлось посторониться, чтобы его попустить. Но пролётка неожиданно остановилась перед проходной и сидящий на пассажирском месте Барановский крикнул:

— Будищев, давайте сюда!

Дмитрий подмигнул на прощание Филиппову и запрыгнул в коляску. Причем, сел не на облучок к кучеру, а плюхнулся рядом с Владимиром Степановичем, как будто и сам был барином. Возничий легонько тронул вожжи, и застоявшийся рысак, весело цокая копытами, стремительно рванул вперед.

— Кто это? — подозрительно глядя на машиниста, спросил сосед Ерофей.

— Племяш из деревни приехал. Двоюродный.

— А чего это он с господами?

— Ну, так, большого ума человек! — снисходительно пояснил непонятливому Степаныч и, засунув руки в карманы, с независимым видом пошагал домой.

Тем временем Барановский, критически осмотрев наряд своего подопечного, спросил:

— А разве сейчас по форме шинель не полагается?

— Полагается, — пожал плечами Будищев.

— И где же она?

— Самому интересно. Доведется вернуться в деревню — спрошу с пристрастием.

— Ладно, это пустяки. Не замерзнете же?

— Нет. С утра, как дурак, в полушубке поперся, думал, сопрею!

— Да уж. Днем солнышко уже хорошо пригревает. Кстати, отчего вы не спросили, куда мы едем?

— Сами расскажете. В крайнем случае, как приедем — увидим.

— Все-таки, вы весьма занятный человек.

— Есть немного.

— Ну, ладно. Расскажу, отчего бы не рассказать. В общем, дело с вашей комиссией можно полагать решенным. Вчера мой кузен за партией виста имел разговор с одним чиновником из Главного Медицинского управления. В ближайшее время вы пройдете между Сциллой и Харибдой наших эскулапов, и вас комиссуют. С полицией, я полагаю, тоже проблем не возникнет, и вид вы получите. Главное, чтобы вы и здесь не устраивали побоищ, как дома.

— Да не устраивал я никаких побоищ! — усмехнулся Дмитрий. — По-хорошему мне Фогель ещё благодарен должен быть.

— Полицмейстер?!

— Ну да. Селяне наши во главе с отцом Питиримом собирались местного учителя немножечко линчевать, а я не дал случиться беззаконию.

— Очень интересно! А ведь раньше вы всячески уклонялись от рассказа о происшедшем. Кстати, мне в полиции поведали совсем другую историю.

— Понятное дело! Спасенный слинял. Свидетелей не было, а те, что были, против попа не пойдут, не говоря уж о том, что по деревенским понятиям — они в своем праве.

— А правда ли, что оный учитель занимался противоправительственной пропагандой?

— Было дело, занимался. Среди баб деревенских. Да добро бы ещё только среди баб, а то ведь и девок незамужних агитировать пытался.

— Так его за это убить пытались?

— В основном, за это.

— А вы вступились?

— Да у меня как-то накопилось к мужикам нашим. Ну и к батюшке заодно. Я, вообще-то, как раз в город собирался. Ну и пошел к старосте, уведомить, значит. А тут такой гай-гуй-сабантуй! Волокут этого самого Аполинарьевича и кричат, что он, подлец эдакий, Машку — племянницу старосты нашего испортил.

— И вам стало его жаль?

— Немного. Тем более что с Машкой он точно не виноват.

— А вы откуда знаете?

— Владимир Степанович, не задавайте неудобных вопросов — не получите уклончивых ответов! Ну, в общем, учителя я у них отбил, паре-тройке особенно усердных в бубен настучал, а вот за отцом Питиримом не уследил. Не привык я, что попы эдак свою паству благословляют. Ну, а дальше вы знаете.

— Но ваш полицмейстер, как вы сказали, Фогель? Так вот, он мне ничего о конфликте со священником не рассказывал.

— Так отцу Питириму этот скандал тоже никуда не упёрся. К тому же Фогель в курсе его махинаций и, при надобности, запросто может организовать ему неприятностей на ровном месте. И поедет наш батюшка каких-нибудь чукчей духовно окормлять.

— А что за махинации, если не секрет?

— Да так… лучше расскажите, что у вас за планы на меня? Я вашу фабрику видел, никакой гальванической или электрической мастерской у вас нет.

— Пока нет. Но это очень перспективное дело, а вы, кажется, недурно разбираетесь в нём?

— Немного.

— Бросьте. Ваша скромность — делает вам честь, но сейчас она неуместна. Сейчас ради эксперимента, делают электрическое освещение на мосту императора Александра II.[12] Вот-вот должны окончить работы. И если дело пойдет, очень многие богатые и знатные люди захотят себе такую новинку.

— Вполне возможно.

— Вот-вот. Другое направление, то, что вы называете — автоматическим оружием. Сейчас, конечно, энтузиазм в военном ведомстве поутих, но кто знает, как оно повернется завтра?

— А что с беспроволочным телеграфом?