Человек, стрелявший ядом. История одного шпиона времен холодной войны

Пресс-конференция и то, как Норден вместе с другими участниками действа изображал роль Оберлендера во львовском погроме 1941 года, вывели дело на иной политический уровень. Теперь тяжкие обвинения против члена правительства ФРГ выдвигали не какие-то журналисты, а главный пропагандист ГДР. В конце октября студия документального кино восточногерманской компании DEFA выпустила кинохронику, где после 32 минут репортажа с пресс-конференции Нордена, целых 25 минут уделяли похоронам Бандеры. Покойника выставили подручным Оберлендера в батальоне «Нахтигаль», замаравшим руки массовым убийством во Львове114.

Фильм произвел неожиданно сильное впечатление на Богдана Сташинского, который увидел его в одном из кинотеатров Восточного Берлина. Чекиста ошеломил образ Бандеры в гробу, в окружении семьи – в том числе трех детей. После того как диктор провозгласил, что главаря украинских националистов хладнокровно убил наймит Соединенных Штатов, слово «убийство» не выходило у Сташинского из головы. Он выскочил в смятении на улицу, а позднее сказал Деймону: «У него были жена и дети. Я это сделал, я убийца». Но куратор не понимал, из-за чего тут переживать. Он ответил Богдану с улыбкой: «Это не должно вас никак беспокоить. Когда его дети вырастут и поймут, какую роль играл их отец, они будут вам благодарны за то, что вы сделали». Кающегося убийцу эти слова никак не убедили. «Активные мероприятия» произвели совершенно неожиданный для КГБ побочный эффект115.

Часть III

Московские тайны

Глава 16

Большие надежды

В начале ноября 1959 года Деймон заехал на машине за Сташинским в центр Берлина и отвез его в германскую штаб-квартиру КГБ. Он сказал ценному агенту, что того ждет встреча с генералом, первым лицом всего Карлсхорста. Хоть имени генерала Богдану так никто и не назвал, речь могла идти только об одном человеке – Александре Короткове116.

Коротков предстал в роли любезного хозяина, развлекая гостей беседой. По воспоминаниям Павла Судоплатова, этому человеку «мокрые дела» всегда давались легко. Организатором и соучастником своего первого убийства он стал в 29 лет. В конце 30-х годов Коротков возглавил группу, которая приехала во Францию, разыскала и устранила двоих политических противников советского режима. Один из них был ближайшим помощником Льва Троцкого, заклятого врага Сталина. Второй – бывшим резидентом ОГПУ в Стамбуле. Когда он изменил Кремлю, это стоило разоблачения не одной сотне советских агентов на Ближнем Востоке. Коротков лично принимал участие в обоих убийствах. Трупы (один предварительно обезглавив) сунули в чемоданы и бросили в воду. Один из этих чемоданов выловила из Сены полиция, и Коротков со своими киллерами спешно покинул страну117.

К числу первых мокрых дел, к которым генерал-майор должен быть приложить руку, в очередной раз вернувшись в Берлин весной 1957 года, следует отнести неудачное покушение на бывшего коллегу. Звали его Николай Хохлов. Офицер с немалым опытом работы в тылу врага, чьи операции во время Второй мировой вдохновили фильм 1947 года «Подвиг разведчика», решил стать перебежчиком вот по какой причине. В марте 1954 года, не желая убивать во Франкфурте-на-Майне русского эмигранта, Хохлов явился к нему домой и рассказал все начистоту. Целью был Георгий Околович, один из лидеров Народно-трудового союза российских солидаристов. Позднее Хохлов утверждал, что читал труды Околовича и те пробудили в нем чувства русского патриота. Когда его взяло в оборот ЦРУ, Хохлов поддался на уговоры и провел пресс-конференцию ради разоблачения советских агентов, следивших за русскими эмигрантами. На следующий день в Москве арестовали жену Хохлова – ей дали пять лет ссылки. Теперь в объект охоты превратился сам перебежчик.

К тому времени генерал Коротков стал полновластным хозяином Карлсхорста. Хохлова попытались устранить в 1957 году. Тогда, после возвращения из Соединенных Штатов, где его долго допрашивали, он впервые появился на людях. Беглый разведчик выступал на съезде русских эмигрантов во Франкфурте. Произнеся речь, Хохлов вышел на крыльцо подышать свежим воздухом и насладиться видом. Здание, где он находился, стоит посреди Пальменгартена – самого большого ботанического сада в Германии. Кто-то предложил ему чашку кофе. Хохлов вспоминал, что выпил только половину. Напиток его не взбодрил – напротив, он скоро почувствовал неодолимую усталость.

Вскоре Хохлов потерял сознание. Друзья – в том числе Околович, чью жизнь он спас три с половиной года назад, – отвезли его в больницу. Лицо отравленного покрылось темными буграми, он ничего не видел, так как из глаз выделялась липкая жидкость. Выпадали волосы. Немецкие врачи лечили его от пищевого отравления, но состояние больного ухудшалось, и они не знали, как ему помочь. Хохлова перевели в американский военный госпиталь, где выяснилось, что ему в кофе добавили таллий. Один из докторов заметил, что в организм пациента попал еще один неизвестный элемент – какой именно, установят при вскрытии. До вскрытия, к счастью, не дошло. Перебежчик выжил и узнал, что именно обнаружили в его организме. Радиоактивный таллий был подготовлен в хорошо оборудованной лаборатории – весьма вероятно, что такая могла быть только в распоряжении КГБ118.

Если бы Хохлов выпил чашку кофе до дна, Коротков и его подчиненные из Карлсхорста добились бы своей цели. Но везение и американские военные врачи спасли жизнь отравленного. Операция лишь в очередной раз выставила КГБ в неприглядном свете119.

Зато в октябре 1957 года, через месяц после покушения на Хохлова, Богдан Сташинский отправил на тот свет Льва Ребета. Теперь молодой убийца успешно снял с доски самую крупную фигуру украинской эмиграции – Степана Бандеру. За годы работы в Восточном Берлине Коротков привык лично разговаривать с каждым агентом. Таким образом он получал сведения не только о лидерах эмиграции, об их связях с разведками стран НАТО, но также и о событиях в Западной Германии, перипетиях ее политической жизни. Бывший нелегал слегка тосковал по оперативной работе «в поле». После устранения Ребета генерал не познакомился с восходящей звездой политических убийств, но теперь сделал это с удовольствием. Из Кремля пришли хорошие новости, и хозяин Карлсхорста спешил поделиться ими с Богданом120.

Вначале Коротков спросил Сташинского, какое впечатление на него произвел Мюнхен. Беседа шла около пятнадцати минут, пока генерал не пригласил гостей в соседнюю комнату, где был накрыт обед. В тесной компании они праздновали успех и обсуждали планы на будущее. Коротков предложил коллегам коньяку и рассказал (с огромным удовольствием, как он признался) новость, ради которой и позвал их к себе: Президиум Верховного Совета СССР награждает Сташинского боевым орденом Красного Знамени. Эта старейшая военная награда советской власти уступала только орденам Ленина и Победы, учрежденным значительно позднее. Генерал объяснил молодому агенту, что в мирное время этот боевой орден вручали крайне редко. Это был недвусмысленный жест со стороны правительства – показатель того, как высоко ценили успех Сташинского121.

Богдан на такую награду никак не рассчитывал. Какой бы груз ни лежал у него на душе, новость его порадовала. За выполнение предыдущего задания – убийство Льва Ребета – его премировали фотоаппаратом. Получить же такой орден – совсем другое дело. Сверх того, объяснил Коротков, столь значительную награду ему должны вручить непосредственно в Москве. Что касалось будущего, то Сташинскому предстояло на время покинуть Германию. В отличие от событий двухлетней давности устранение Бандеры вызвало на Западе бурю возмущения, и эту бурю следовало переждать подальше от Берлина. Чем прятаться здесь, лучше поехать в Москву и пройти годичный курс переподготовки. Из этих слов Сташинский понял, что в его карьере наступил новый этап. Куратор, Алексей Деймон, сказал ему, что после учебы его пошлют или в Западную Германию, или в другую западноевропейскую страну. В один прекрасный день – то ли в шутку, то ли всерьез предрек Деймон – новоиспеченный орденоносец, может быть, займет его место в Карлсхорсте122.

20 ноября 1959 года Сташинский сел на поезд в Москву. Как обычно, для пребывания в Советском Союзе он имел паспорт на имя Александра Антоновича Крылова. В отличие от апрельской поездки, багажа он вез намного больше: начальство считало, что визит в столицу СССР продлится самое меньшее до лета. Пограничники и таможенники, как правило, тщательно обыскивали вещи пассажиров, выискивая кофе и другие дефицитные товары. Но товарища Крылова они не тревожили. На его проездных документах стояла печать с номером воинской части – надежная защита от досмотра. Номер почтового ящика 42601 означал КГБ123.

Эта поездка в Москву открыла Сташинскому новые горизонты. Еще до обеда у Короткова он слышал от Деймона, что может получить от Лубянки назначение в Западную Европу. Теперь, казалось, мало что могло бы ему помешать. Продвижение по службе значило, что его научат исполнять другие задания – не только убивать, от чего Богдан твердо намерен был отказаться. Курсы в Москве давали возможность перевернуть эту страницу жизни и не повредить карьере в органах. Он знал, что уволиться нельзя: из КГБ, как из мафии, просто так никто не уходил. Да и не освоил он никакой гражданской профессии. Поэтому у Сташинского были большие надежды на предстоявшие в Москве встречи. Возник и немаловажный личный вопрос, дать ответ на который тоже могли только в Москве.

Глава 17

Первое лицо

В Москве известие о гибели Бандеры встретили с ликованием. Немногословные заметки о происшествии публиковали только центральные газеты и далеко не на первых страницах, что не позволяло догадаться, насколько довольны были хозяева кремлевских кабинетов.

Но 3 ноября 1959 года, когда после убийства не прошло и трех недель, Президиум ЦК КПСС во главе с Никитой Хрущевым одобрил проект секретного указа Президиума Верховного Совета СССР о награждении Богдана Сташинского боевым орденом Красного Знамени. Основанием для такого решения стал доклад КГБ, согласно которому этот сотрудник «выполнил несколько ответственных заданий, связанных с риском для жизни». Члены Президиума ЦК, осведомленные, о чем конкретно идет речь, проголосовали за поощрение агента, вернувшегося из опасной командировки за рубеж. Через три дня указ подписал маршал Климент Ворошилов, член Президиума ЦК и председатель Президиума Верховного Совета, – формальный глава государства. Решение дать Сташинскому столь престижную награду приняли на высшем уровне и в рекордно короткий срок124.

Не забыли и куратора Сташинского – Алексея Деймона, известного молодому орденоносцу под именем Сергея. Во время операции в Мюнхене он был подполковником и заместителем начальника отдела, занимавшегося в Карлсхорсте эмигрантами. 3 ноября – одновременно с указом Президиума Верховного Совета о награждении Сташинского – Деймону присвоили звание почетного сотрудника госбезопасности. На следующий день его досрочно произвели в полковники, признав «достигнутые успехи в работе с антисоветской эмиграцией»125.

Такую расторопность власти можно объяснить только одним – глубоким удовлетворением, которое испытал от вестей из Мюнхена Хрущев, настоящий глава государства. Вооруженное сопротивление на западе Украины не давало ему спокойно спать, пока он служил наместником Сталина в УССР. Первый секретарь ЦК КП(б)У горько сожалел о том, что Бандера сумел ускользнуть из тюрьмы в сентябре 1939 года, когда польское государство рухнуло под ударами двух армий согласно пакту Молотова – Риббентропа. Конца затяжной войны против бандеровцев Хрущеву ждать пришлось долго.

Павел Судоплатов, генерал МГБ, на счету которого было устранение Евгена Коновальца – первого руководителя ОУН, – вспоминал, что после смерти Сталина в 1953 году Хрущев потребовал от Берии немедленно удвоить усилия по ликвидации Бандеры. По настоянию Хрущева тот вызвал в Москву двух сестер лидера националистической эмиграции, которые отбывали заключение только за родство с Бандерой. Предполагалось убедить их наладить контакт с братом и вывести на него агента Лубянки в Германии. Не вышло. Убрав самого Берию в июне 1953 года, Хрущев нисколько не забыл о своем враге в Мюнхене. Судоплатов вспоминает, что Хрущев, принимая его вскоре после ареста Берии в присутствии других партийных руководителей, сказал: «Скоро мы попросим вас подготовить план ликвидации бандеровского руководства, стоящего во главе украинского фашистского движения в Западной Европе, которое имеет наглость оскорблять руководителей Советского Союза»126.

Судоплатова вскоре арестовали, и он провел за решеткой много лет. По его мнению, причиной стала роковая ошибка, допущенная им на упомянутой встрече с партийными вождями после падения Берии. Его попросили перечислить тех, кого он и его подручные убили по приказу Берии. Генерал назвал своих жертв, начиная с Коновальца. Зеленый свет на эти мокрые дела, по его словам, давали не только покойный Сталин и «разоблаченный шпион» Берия, но и те, кто слушал его отчет: Молотов, Хрущев и Булганин. Пытаясь отвести от себя обвинение в участии в заговоре Берии, Судоплатов разозлил вождей – ведь им не нужен был свидетель их соучастия в злодеяниях Сталина127.

Пристрастие Хрущева к решению проблем внутренней и внешней политики с помощью убийств разделяли далеко не все чины в органах ГБ – включая, видимо, и министра внутренних дел Берию. Весной 1953 года, в период между смертью Сталина и своим арестом, Судоплатов случайно услышал, как Лаврентий Павлович сказал Никите Сергеевичу по телефону: «Послушай, ты сам просил меня найти способ ликвидировать Бандеру, а сейчас ваш ЦК препятствует назначению в МВД компетентных работников, профессионалов по борьбе с национализмом». Эти слова не оставляют сомнения, что инициатива устранения Бандеры исходила именно от Хрущева. Воспоминания же ветеранов спецслужб позволяют предположить, что в их глазах Бандера становился все менее значимой фигурой в борьбе, продолжавшейся на западе Украины уже девять лет. Убийство лидеров националистической эмиграции никак не обеспечило бы победу. Напротив, чекисты предпочитали склонять их к сотрудничеству с режимом, чтобы они убедили самых упорных повстанцев сложить оружие. Однако Хрущеву такой подход был не по душе – он едва прислушивался к советам даже тех, кому вполне доверял.

Генерал Тимофей Строкач, министр внутренних дел УССР, немного позже долго пытался уговорить Хрущева пощадить Василя Кука (псевдоним «Лемиш»), второго и последнего командующего Украинской повстанческой армией. Кука взяли в плен в 1954 году, когда новый первый секретарь ЦК КПСС набирал политический вес в Москве после смерти Сталина. Строкачу пришлось нелегко. Один из подчиненных вспоминал его слова:

Я говорил Никите Сергеевичу, что обещал этим людям не только свободу, но и нормальную жизнь советского человека. Обещал им высокие правительственные награды. А он мне отвечает: «Мало ли чего мы ради нашего дела, наших целей обещаем. Сам понимать должен, что и Лемиш, и все, кто связан с ним, – заклятые враги Советской Украины. По ним веревка плачет, а ты просишь их помиловать». Я ему говорю: «Никита Сергеевич, так ведь за ним, Лемишем, стоят тысячи его политических единоверцев, с ними же работать надо».

По утверждению Строкача, жизнь Куку спасло вмешательство партийного руководства Украины. Алексей Кириченко, первый секретарь ЦК КПУ и близкий союзник Хрущева, все же сумел его переубедить128.

Бандере не стоило рассчитывать на такое везение. Мнения обоих первых секретарей на его счет, кажется, совпадали. Летом 1953 года, едва заняв самое важное кресло в Киеве, Кириченко выступал на совещании офицеров МВД и настаивал на ликвидации Бандеры. По свидетельству одного из участников, он заявил: «Еще живет и действует на Западе опасный враг советской власти Бандера. Поверьте мне, товарищи чекисты, не станет Бандеры – и конец всему оуновскому движению». Когда Хрущев, покровитель Кириченко, перевел его в Москву в декабре 1957 года, настроение у него не изменилось. При этом он стал вторым человеком в Советском Союзе и курировал КГБ со стороны Центрального комитета.

В мае 1959 года Кириченко выступил на всесоюзном совещании работников КГБ. Проводили его с тем, чтобы внушить чекистам ни в чем не отступать от партийной линии. Говоря о группах эмигрантов, секретарь ЦК заявил офицерам: «Я бы считал одной из главных задач – нужно активизировать работу по ликвидации закордонных центров». Затем он перечислил вождей русских и украинских эмигрантов: «Надо активно разоблачать Бандеру, Мельника, Поремского, Околовича и многих других». И особо отметил: «Кто такой Бандера? Он был агентом гитлеровской разведки, потом английской, итальянской и ряда других, ведет развратный образ жизни, жадный к деньгам. Вы же, чекисты, всё это знаете и понимаете, как можно скомпрометировать того же Бандеру»129.

Партийный сановник выражался осторожно, но некоторые из сидевших в зале офицеров КГБ знали, что «компрометация» подразумевает убийство. Месяцем ранее полковник Ищенко передал Сташинскому именно такой приказ сверху и новый, усовершенствованный пистолет с ядом. Те, кто занимался борьбой с украинским национализмом и в пределах УССР, и за рубежом, призывали верхи не рубить сплеча. Как и западные коллеги, они понимали, что Бандера утратил влияние на события за железным занавесом, а гибель только превратит его в мученика. Но руководство Лубянки к ним не прислушалось. В июне 1957 года комиссия из Москвы нашла работу КГБ УССР совершенно неудовлетворительной в нескольких аспектах, включая и внешнюю разведку. Согласно докладу комиссии, в Киеве «не уделялось внимания компрометации вдохновителей и организаторов буржуазного национализма». Председатель союзного КГБ Иван Серов приказал генералу Виталию Никитченко, председателю КГБ на Украине, «проявлять более серьезную ответственность к сотрудникам, плохо работающим, и начальникам, не являющимся примером для подчиненных», а также принять меры «к устранению серьезных недостатков»130.

Надо думать, указания Серова и в Киеве, и в Берлине приняли к исполнению. Едва ли случайностью стало то, что Ребета убили («скомпрометировали» на жаргоне Кириченко) через четыре месяца после того, как председатель КГБ поддержал резкую критику в адрес его украинских подчиненных. Но Бандера и дальше гулял на свободе. Задача убрать вождя ОУН досталась в наследство преемнику Серова – Александру Шелепину. Те, кто служил под его началом в органах, вспоминают Шелепина как требовательного к нижестоящим и угодливого в отношениях с начальством, особенно с первым секретарем ЦК.

Шелепину было всего сорок лет, когда в декабре 1958 года его назначили на самую деликатную должность в государстве. Хрущев поставил ему целью очистить комитет от бериевцев и сталинских обычаев. Сначала сравнительно молодой чиновник от назначения отказывался. Кроме шести лет на посту первого секретаря ЦК ВЛКСМ (назначил его еще Сталин), опыта работы в высшем руководстве у Шелепина не было. Перед судьбоносным вызовом к Хрущеву он лишь несколько месяцев пробыл заведующим отделом ЦК КПСС. Никита Сергеевич убеждал Шелепина в том, что полностью ему доверяет и без помощи не оставит. Шелепин больше не упирался. Напоследок руководитель государства попросил нового главу КГБ избавить его раз и навсегда от прослушки – явный признак того, что Хрущев не мог вполне положиться на собственную охрану.

Первый секретарь хотел держать КГБ в узде и значительно сократить число кадровых офицеров и агентов. Серов, чья карьера началась еще в НКВД при Берии, на эту роль явно не подходил. У Шелепина же идея урезать штат комитета неприятия не вызвала. К тому же он занялся переключением КГБ на работу главным образом за границей. По его мнению, комитету следовало помогать советскому правительству в достижении внешнеполитических целей. Образование отдела по дезинформации стало одним из нововведений молодого шефа Лубянки. Его опробовали в деле, среди прочих стран, и в Западной Германии, а Теодор Оберлендер – министр, обвиненный не только в преступлениях военных времен, но и в заказном убийстве Бандеры, – стал одним из первых объектов разработки131.

Теперь Шелепин мог записать на свой счет и устранение заклятого врага советской власти, который много лет считался личным врагом Хрущева. Дела бывшего комсомольского вождя шли на лад. Он готовился к поощрению за то, что произошло в Мюнхене, и рад был лично вручить орден человеку, исполнившему приказ.

Глава 18

Личное дело

Богдан Сташинский приехал на Белорусский вокзал 22 ноября 1959 года. В Москве его встретил офицер, знакомый еще по Карлсхорсту, – Аркадий Андреевич (фамилии ему не назвали). В апреле 1954 года они вместе с Деймоном выслушали отчет Сташинского, совсем еще неопытного агента, о попытке вербовки одного из лидеров украинских эмигрантов («Максимова»). ЦРУ Аркадий Андреевич был известен как Авраменко. На самом же деле он носил фамилию Фабричников. Он поселил Богдана в гостинице «Ленинград» – такой же сталинской высотке в неоготическом стиле, как «Украина», в которой тот жил в первый приезд в столицу СССР132.

На следующий день, уже в гостинице «Москва» – возведенной в 30-е годы в стиле конструктивизма, – Сташинского принял высокопоставленный чин КГБ, который представился Алексеем Алексеевичем. Согласно рассекреченным биографиям руководства спецслужбы, это был генерал Алексей Крохин. Во время войны он служил в Смерше, а в 1946 году, при первых признаках холодной войны, его перевели во внешнюю разведку. В 1950 году Крохина направили в Париж под псевдонимом «Огнев». Под дипломатическим прикрытием он руководил деятельностью МГБ во Франции, а через четыре года, вернувшись в Москву, стал заместителем начальника Первого главного управления. Какое-то время Крохин же возглавлял управление, ответственное за нелегалов – тех, кто работал за рубежом под чужим именем и без дипломатического иммунитета. В центральном аппарате КГБ он сменил Александра Короткова: тот уехал начальником в Карлсхорст. Встреча генерала со Сташинским говорила о том, что его теперь опекает именно управление нелегальной разведки, а не специалисты по эмигрантам133.

Крохин четко пояснил Богдану то, на что Коротков лишь намекнул: какие именно перемены его ждут. Предстояло обучение в Москве, необходимое для дальнейшей службы за границей. Немецкий следовало подтянуть и выучить английский. В будущем агенту придется привыкнуть к жизни не в Восточной, а Западной Европе. Командировка в капиталистическую страну может продлиться от трех до пяти лет. Сташинскому хотелось подольше оставаться на Западе, так что это его порадовало. Но Крохин тут же огорчил его тем, что работы другого рода на новом месте ему не поручат – он и дальше будет убирать врагов советской власти. Помимо этого, сказал генерал, ему, возможно, доверят командовать группой других нелегалов. Крохин подчеркнул, что Сташинский теперь будет не просто агентом, а войдет в элиту КГБ134.

Богдан о своем нежелании пачкать руки кровью не заикнулся. Но спросил о том, на что, по словам полковника Деймона, ответ могли дать лишь в Москве. Лучший агент Карлсхорста был влюблен. Он сошелся с девушкой из ГДР и хотел жениться на ней перед годичной командировкой в Москву. Инге Поль познакомилась с Богданом в апреле 1957 года. Произошло это в дансинге «Казино», в здании знаменитого берлинского театра «Фридрихштадт-Паласт». К тому времени Сташинский был уже мастером знакомств на танцах. Еще осенью 1955 года он докладывал Деймону о своем пребывании в Цвиккау: «Что касается самих немок, то знакомство с ними заводить очень легко. Для этого нужно знать только язык. Для людей, плохо знающих язык, лучше всего знакомиться в заведениях, где можно танцевать»135.

Восточноберлинское «Казино» привлекало людей, желающих повеселиться. Место пользовалось огромной популярностью – прежде всего благодаря музыке. В 1920-е годы, после того как здание выкупил и перестроил Макс Райнхардт, знаменитый актер и режиссер, там выступали звезды вроде Марлен Дитрих. К концу пятидесятых в моду вошли новые мелодии и новые голоса. Как раз в апреле 1957 года целых восемь недель первую строку в американском хит-параде занимала песня Элвиса Пресли All Shook Up.

В «Казино» был ночной бар с танцплощадкой, открытый с десяти вечера до четырех утра. Лестница вела от входа в зал, похожий на храм, – с потолком пятнадцать метров высотой. Вдоль желтых стен стояли гипсовые скульптуры. Барная стойка в «Казино» тянулась на десять метров, была и небольшая сцена для оркестра. Впрочем, столы и стулья с въевшейся грязью, покрытые красной и желтой обивкой, недвусмысленно говорили о том, что помещение давно пора привести в порядок. Но посетители таким мелочам внимания не уделяли. Вход стоил недорого – две марки.

Завсегдатаи и персонал «Казино» хорошо знали Сташинского, который мог позволить себе пошиковать (ему платили 800 марок в месяц и суточные в командировках). Девушка, знакомство с которой обернулось для Сташинского большой любовью, в общем-то красотой не блистала: шатенка немного выше 170 сантиметров ростом, круглолицая, с серо-голубыми глазами и довольно крупным прямым носом. При этом мужчины часто обращали внимание на ее стройные ноги и ямочки на щеках, когда она улыбалась. Постриженная всегда по последней берлинской моде, Инге работала в парикмахерской «Реххольц» в Западном Берлине (район Зименсштадт, округ Шпандау), а жила в пригороде Далльгов, относящемся к ГДР. В Богдана она влюбилась с первого взгляда. Позднее она вспоминала, как он поразил ее своей внешностью. Ее пленили черные волосы, белозубая улыбка и манера носить элегантные темные костюмы.

Инге старалась разузнать как можно больше о новом партнере по танцам. По-немецки тот говорил с акцентом, и она вначале приняла его за чеха. А вот у швейцара «Казино» были надежные сведения: это поляк и служит он в посольстве ПНР в Берлине. Девушке не очень-то хотелось сближаться с поляком, но для такого импозантного кавалера она решила сделать исключение. Впрочем, слова самого «Йозефа Леманна» скоро избавили ее от неприятных мыслей – он этнический немец из Восточной Европы, а никакой не поляк и не чех. Служит в Министерстве внешней торговли ГДР. Девушка вздохнула с облегчением.

Так Инге полюбила «Йоши». Да, грамматика у него оставляла желать лучшего – но с каждым разом он делал все меньше ошибок. Для немца, который вырос в Польше, редко слышал родную речь, а хороший литературный язык – и вовсе никогда, он говорил совсем неплохо. В те дни немецкие девушки предпочитали американских солдат, способных швырять деньгами так, как берлинцам и не снилось. «Йоши» в этом не уступал заокеанским парням, не жалея западных марок. Но для Инге это уже не имело большого значения. По курсу черного рынка ее собственные заработки равнялись окладу высокопоставленного чиновника ГДР, так что в Йозефе она видела человека с таким же достатком. Вежливый, умный и элегантный мужчина был прекрасной партией для девушки из провинции, берлинской парикмахерши.

Сташинского к новой знакомой тоже тянуло все сильнее. Инструкция КГБ обязывала его сообщить куратору о новой связи. Деймон с помощью сотрудников Штази (Министерства государственной безопасности ГДР) проверил фройляйн Поль и не обнаружил ни уголовного прошлого, ни возможных контактов с разведками западных стран. Богдану дали зеленый свет. В то же время его предупредили, что Фриц Поль, отец Инге, считается по меркам ГДР капиталистом – владеет автомастерской и «эксплуатирует» троих рабочих.

И жених, и невеста отмечали день рождения 4 ноября, но Богдан был на пять лет старше Инге. Она родилась в 1936 году в районе Шпандау, на окраине Берлина. Отношения между ее родителями разладились, и к моменту судьбоносной встречи в «Казино» Инге уже снимала комнату у одной дамы, в нескольких минутах ходьбы от родительского дома. Сташинский не был ее первой любовью. Инге встречалась с молодым водителем «Кровавой Хильды» (она же «Красная гильотина»), то есть Хильды Беньямин, в то время – министра юстиции ГДР. С 1949 по 1953 год она была заместителем председателя Верховного суда и заработала недобрую славу, так как с легкостью выносила смертные приговоры. В общем, Йозеф Леманн показался Инге кандидатом куда удачнее. С другой стороны, как и первый жених, Йоши не раз давал повод для идеологических споров.

Инге скоро узнала, до какой степени ее парень пленен Москвой. «Он признавал, что правительственные круги советской зоны ему не нравятся, потому что они, по его мнению, слишком бесхребетны, зато хвалил все, что каким-нибудь образом было связано с Россией и коммунистической идеологией», – рассказывала Инге полиции ФРГ. Агенту Лубянки приходилось терпеть не только антикоммунизм и русофобию будущего тестя, но и схожие воззрения самой невесты, хоть и не столь бескомпромиссные. Инге не во всем соглашалась с отцом, но и жениху поддакивать не собиралась. Влюбленные часто спорили, оставаясь каждый при своем мнении. «Я не разделяла его взгляды и очарование Россией, – вспоминала Инге. – Высказывала ему свое несогласие, и ему приходилось защищать свою точку зрения».

В свободное время они гуляли вместе по Восточному и Западному Берлину, ходили в кино, танцевали в том же дансинге. Постепенно Инге начала замечать странности в поведении своего парня. Он тщательно следил за личными документами – однажды, когда Инге подобрала в «Казино» выпавший у него из кармана бумажник, Богдан немедленно его отнял. Рабочий день у него явно был ненормированным, и порой он исчезал на две-три недели. «Йозеф» уверял, что министерство отправляет его в командировки, как правило, в Польшу. Однажды его не было в Берлине целый месяц – он сказал Инге, что посещал ярмарку в Лейпциге. На самом деле Сташинский ездил в Мюнхен по заданию КГБ. Невеста заподозрила неладное.

Весной 1959 года, после двух лет свиданий, Инге проследила за Йозефом до его съемной квартиры в Восточном Берлине. Она подозревала соперницу. Но он был один, и в ответ на изумление молодого человека Инге высказала все ему в лицо, угрожая разрывом. Сташинский успокоил невесту: у него никого больше нет, он ее любит и вообще хочет на ней жениться. «Йоши» тут же сделал Инге предложение, и она была счастлива ответить «да». Они купили обручальные кольца в Гезундбруннене, районе Западного Берлина. В советской зоне оккупации такие широкие кольца трудно было найти. Молодая пара чувствовала себя на седьмом небе. Несмотря на политические разногласия, их соединила любовь. «На личном уровне мы прекрасно понимали друг друга», – уверяла Инге. Фройляйн Поль не могла похвастать особым образованием или манерами, но отличалась независимым складом ума и сильным характером. Сташинскому важнее всего казалась ее преданность. Он чувствовал, что может положиться на нее, что ее поддержка избавит его от неуверенности в себе на избранном пути. Политические разногласия выглядели мелочью на фоне взаимной любви136.

Богдан не сразу сообщил куратору о помолвке. Но, услышав на встрече с генералом Коротковым, что предстоит долгая командировка в Москву, он понял, что держать это в тайне больше не может. Сташинский спросил у Деймона, как быть с Инге Поль, на которой он намерен жениться. Полковника новости не порадовали. Он сказал подопечному, что немка, да еще такого социального положения – не лучшая пара. Брак с немкой помешает его карьере, а ведь перед ним теперь открылись хорошие перспективы. Деймон полагал, что переезд в Москву станет удобным предлогом для разрыва. А чтобы фройляйн Поль пережила это легче, можно дать ей денег. По такому случаю Карлсхорст был готов расстаться с несколькими тысячами марок. Сташинский ждал совсем другого ответа и заявил Деймону, что любит Инге и женится в любом случае. Тогда куратор решил потянуть время и сказал, что этот вопрос следует обсудить с вышестоящим начальством в Союзе. На это возразить было нечего137.

Теперь, на аудиенции в отеле «Москва», Богдан спросил о том же генерала Крохина – никого выше рангом он пока не встречал. Крохин отреагировал так же холодно, как Деймон. По его словам, сотрудники КГБ на иностранках не женились. К тому же недолгая биография «Йозефа Леманна» подошла к концу. Сташинскому следовало привыкать к новому имени и новой легенде. Генерал предложил ему подыскать себе в жены коллегу с советским паспортом. В таком случае новая пара могла бы получить одинаковую подготовку и вместе уехать на Запад, тогда брак, напротив, дал бы толчок карьере Сташинского, облегчив нелегальную работу. Но Богдан не сдавался. Он возразил, что как раз женитьба на немке пойдет ему на пользу с точки зрения службы, ведь так будет легче сойти на Западе за своего. Крохин от его доводов отмахнулся и велел молодому агенту забыть о фройляйн Поль. Таким образом, куратор в Карлсхорсте лишь пытался поберечь Сташинскому нервы – он знал, что и в Москве не дадут добро на свадьбу138.

Перед уходом генерал советовал Богдану хорошенько подумать над тем, что он сказал насчет невесты. «Через несколько дней, когда вы это дело уже обдумаете, дайте мне знать – я охотно приду к вам, и мы обговорим это еще раз», – сказал он Сташинскому. Тот понял, чего от него хотят: чтобы он бросил Инге и нашел себе жену из числа сотрудниц КГБ. У жениха оставалось лишь несколько дней на размышление139.

Глава 19

Награда

Как всегда, в первую неделю декабря в Москве бурлила жизнь. Пятого числа праздновали День Конституции. Газеты рапортовали об экономических достижениях СССР, а в кинотеатрах Москвы, Ленинграда, Киева и других городов зрителям предлагали кинохронику визита Никиты Хрущева в Соединенные Штаты. «Радостно видеть плоды миролюбивой внешней политики Советского государства», – писали в «Правде» о премьере фильма, где Хрущев дружески общался с президентом Эйзенхауэром. Днем ранее советское Министерство иностранных дел презентовало ООН два незаурядных подарка: статую прославленного Евгения Вучетича «Перекуем мечи на орала» и модель первого искусственного спутника Земли, запущенного СССР в октябре 1957 года. Скульптура мускулистого обнаженного мужчины, бьющего молотом по сломанному мечу, должна была показать миролюбие Советского Союза. «Спутник-1», с другой стороны, воплощал технологический прогресс государства и намекал, что советские ракеты теперь могут долететь до Северной Америки140.

Именно в первые дни декабря Богдана Сташинского наконец-то пустили в святая святых КГБ – штаб-квартиру на Лубянской площади. Подходя к зданию, о котором столько всего рассказывали, он, само собой, заметил недавно установленную перед ним статую Феликса Дзержинского – поляка и отца-основателя ВЧК. Памятник говорил о попытке нового руководства поправить репутацию комитета после ужасов сталинизма, обратившись к мифологизированному прошлому – к эпохе Ленина и первых чекистов.

Когда Сташинский прошел охрану на входе, его встретил старый знакомый – полковник Георгий Ищенко, начальник девятого отдела Первого главного управления, специалист по эмигрантам. Это от него в апреле 1959-го, во время прошлого визита в Москву, Богдан получил приказ убить Бандеру. Теперь полковник сопровождал одного из лучших своих агентов к председателю КГБ Шелепину. Когда дежурный офицер провел их в кабинет, молодой украинец увидел невысокого человека сорока с небольшим, лысеющего, с высоким лбом, острым носом и внимательным взглядом. Там же Сташинского ждал его новый начальник – Алексей Крохин.

Председатель улыбнулся, встал с кресла, подошел к новому гостю и поздоровался. Затем он взял со стола папку, на которой красовалось большое фото его же, гостя, прихваченное скрепкой. Шелепин прочел вслух документ из папки. Это был указ Президиума Верховного Совета, подписанный 6 ноября 1959 года председателем Ворошиловым. Согласно указу, Богдан Николаевич Сташинский награждался боевым орденом Красного Знамени за выполнение важного правительственного задания в чрезвычайно трудных обстоятельствах. Прочитав указ, Шелепин взял со стола коробочку с орденом, вручил ее Сташинскому, пожал ему руку и поздравил. Другие офицеры КГБ стояли в тот момент по стойке смирно. «Это было торжественно», – показал Богдан на суде. Он получил орден, но не указ, оставленный в его личном деле. Текст указа так и остался засекреченным. В прессе о награждении, конечно же, не могло быть никаких упоминаний. «Вы знаете, что о таких вещах не пишут», – сказал Шелепин подчиненному141.

Председателю не терпелось поговорить с ценным агентом в менее формальной обстановке и узнать из первых рук о том, как был выполнен его тайный приказ. Он хотел разузнать все подробности, начиная от первых попыток выследить главаря ОУН в Нидерландах и Баварии. Особенно интересовали Шелепина детали самого убийства. Он даже спрашивал, где стоял Сташинский, когда выстрелил, а где – его жертва. И какого цвета были помидоры в сумке Бандеры, красные или зеленые? Средства массовой информации сообщали о зеленых, а вот очевидец уверял Шелепина, что они были красные. На тот случай, если бы Хрущев спросил председателя КГБ о последних минутах жизни Бандеры, Шелепину стоило выяснить ход событий в мельчайших деталях142.

После долгих расспросов об успешно выполненном задании, Шелепин подтвердил Сташинскому то, о чем уже говорили Коротков и Крохин, – необходимо остаться в Москве и пройти курс дополнительной подготовки. А когда волна от ликвидации Бандеры уляжется, Богдана отправят на Запад исполнять задания того же рода. Шелепин, сыпля штампами советской пропаганды, вещал, что дело Сташинскому поручат трудное, но почетное. Агент не спорил и не упустил возможности решить самое важное для него теперь дело – личное. Богдан сказал председателю КГБ, своей последней надежде на успех, что хочет жениться на Инге Поль.

Шелепину успели доложить и об этом. Как и Деймон с Крохиным, он отговаривал Сташинского от такой затеи. «Не рановато ли? – и повторил то, что жених уже слышал: – Вы знаете, так не принято, чтобы сотрудник КГБ женился на иностранке». Богдан ответил, что знает ее три года и уверен, что она ему вполне подходит. «Я описал ее как порядочную и трудолюбивую девушку, с которой я хорошо уживаюсь, и которая вовсе не относится плохо к советской идеологии», – показал он на суде. Инге ни Россию, ни коммунизм терпеть не могла, Богдан же отчаянно врал начальству, понимая, что единственный шанс осуществить свою мечту – пойти ва-банк.

Генерал давал ему несколько дней, чтобы крепко обдумать это дело, – Богдан так и поступил. Он не только должен был учесть настроение начальства, но и преодолеть собственные сомнения. Жениться значило втянуть любимую женщину в трясину его отношений с КГБ. Но альтернатива – бросить Инге и подыскать хорошенькую сотрудницу органов, – была ему глубоко противна. «Этого я не хотел и не мог сделать», – признавался он на суде. Человек, который безнадежно разочаровал семью и сделал обман своей профессией, не желал предавать невесту.

Однако на его решение повлияли не только любовь и нежелание от нее отрекаться. Сташинскому после убийств было стыдно смотреть в зеркало. Он нуждался в человеке, который его поймет и простит. По его словам, теперь, когда он преисполнился отвращения к своей карьере, в его жизни наступил решающий момент. Трудно сказать, что он думал в тот момент, но на суде он заявил, что, если бы бросил Инге, то, скорее всего, остался бы приверженцем коммунизма и исполнителем приказов КГБ. Именно такой путь лежал перед ним, последуй он совету Шелепина и Крохина. И этого пути Богдан хотел избежать любой ценой, оберегая свою душу. Инге могла стать его спасательным кругом.

Однако Шелепин не давал ему передышки. Он разыграл карьерную карту: «Вы уже добились больших успехов, – и не погнушался ролью сводника. – У нас тоже есть красивые женщины. Взгляните-ка вот на эту», – председатель показал Богдану фото привлекательной девушки в своей папке. «Дело не в красоте, – ответил упрямый агент. – Когда знаешь человека долгое время и понимаешь, что и дальше совместная жизнь будет хорошей, то это именно то, что нужно». Тогда Шелепин наконец бросил попытки убедить его жениться на советской гражданке. Если уж он настаивает и ручается за благонамеренный образ мыслей невесты, руководство так и быть постарается сделать исключение. Но с одной оговоркой. Для иностранки, пусть даже из соцстраны, это было невозможно. Инге следовало принять гражданство СССР и согласиться служить ему помощницей как агенту КГБ.

На Лубянке рассуждали просто: если Сташинский не выберет себе советскую женщину из органов, тогда его немке придется вступить в их ряды и сменить гражданство. Без ее согласия на это о свадьбе нечего было и думать. Уильям Худ, шеф мюнхенского отделения ЦРУ, в чью «смену» был убит Бандера, позднее писал, что Кремль, видимо, стал относиться с чрезвычайным вниманием к личной жизни тайных агентов после измены Георгия Агабекова в 1931 году. Советский резидент в Турции влюбился в юную британку, у которой брал платные уроки английского. Многие полагали, что эта связь подтолкнула его дезертировать и раскрыть данные об агентурной сети Кремля на Ближнем Востоке. Высшие чины КГБ дело Агабекова помнили очень хорошо. В конце концов, ликвидацией предателя занимался будущий начальник Сташинского и Деймона – генерал Коротков. Он помогал киллеру уложить труп Агабекова в чемодан и выбросить в Сену143.

Сташинского предложенный Шелепиным выход застал врасплох. Брак на таких условиях превратился бы в ловушку для него и невесты и не дал бы ему желанной отдушины. Тем не менее ничего лучшего он добиться не сумел бы – стоило ухватиться и за такой компромисс. Богдан согласился и сказал, что попросит ее руки в конце декабря в Восточном Берлине. Но у Крохина на уме было кое-что другое. Он хотел отправить подчиненного на курсы как можно скорее, а свадьбу в ГДР назначить на весну или начало лета. До этого жених и невеста имели бы право только на переписку. Сташинский, как он сказал на суде, с генералом не согласился: «Мне было ясно, что он хочет использовать это время, чтобы расстроить мои планы».

Настойчивый агент мгновенно придумал, что возразить начальнику. Он сказал, что ему трудно было бы провести столько времени в состоянии неопределенности и он предпочел бы наладить личную жизнь, прежде чем переходить к учебе и выполнению новых заданий. Шелепину его доводы показались убедительными. Он сказал Богдану, что благонадежность Инге в Восточной Германии проверят. «У нас с нашими друзьями из Демократической республики хорошие отношения. Если она такая, то мы не имеем ничего против». Председатель посоветовал Сташинскому вначале привезти невесту в Москву на пару недель, познакомить ее с советской действительностью, а потом рассказать правду о службе в КГБ и сделать ей предложение. В Москве, понятное дело, сотрудники КГБ сами бы нашли возможность изучить фройляйн Поль. Сошлись на том, что Богдан поедет в Германию на Рождество и привезет оттуда невесту в СССР144.

Глава 20

Предложение

Вечером, после приема у Шелепина, Богдан Сташинский обмыл орден с Аркадием Фабричниковым и неким Николаем Николаевичем, еще одним офицером, назначенным опекать его в Москве. Судя по рассекреченным биографиям сотрудников КГБ, речь идет о подполковнике Николае Кравченко. Он служил помощником генерала Ищенко, начальника отдела по разработке экспатриантов и эмигрантов.

Фабричников, русский, сражался с немцами в рядах Красной армии, а в органы попал уже после войны. Одним из первых его заданий было раскрыть польское подполье на западе Украины. С польских националистов он переключился на украинских, сначала в Чехословакии, затем в Германии. Разрабатывал находившиеся в Мюнхене радиостанции «Свобода» и «Свободная Европа» (их вещание на страны соцлагеря финансировали США). В Берлин Фабричников впервые приехал в феврале 1954 года, а к 1957-му в берлинском ЦРУ его уже знали как офицера КГБ.

В октябре 1959 года, едва ли не одновременно с убийством Бандеры, майор уехал в Москву. По коридорам Карлсхорста ходил слух, что он, признанный эксперт по делам эмиграции, выступил против устранения вождя ОУН, доказывая, что тот превратится в мученика. Что бы Фабричников об этом ни думал, при Сташинском он не откровенничал. Успешная операция несла с собой награды и продвижение по службе не только исполнителю, но и вышестоящим офицерам. Николай Кравченко, третий в компании, получил высшую ведомственную награду – знак почетного сотрудника госбезопасности – в тот же день, когда Сташинскому вручили орден. Весьма вероятно, что именно он координировал ликвидацию Бандеры из Москвы145.

У Сташинского был повод праздновать. Свадьбе с Инге Поль уже почти ничего не мешало. В середине декабря он подробно обсудил с Кравченко, как повести себя с невестой и ее берлинской родней. Перед приглашением в Москву он должен был признаться, что служит не в министерстве внешней торговли ГДР, а в другом министерстве – Штази. И что начальство якобы решило поощрить его за усердную службу курсом подготовки для работы в Западной Германии. Потом Богдану следовало предложить Инге учиться вместе с ним, чтобы она помогла ему в важном задании – борьбе за мир на территории ФРГ. Согласно такому плану, вербовка опиралась бы и на личный мотив – желание выйти за Сташинского, и на мотив идеологический. Если Инге согласится бороться за мир вместе с ним и под крылом Штази, он пригласит ее в Москву, а там уже расскажет правду. Точнее, полуправду о том, как они вместе будут служить в КГБ. Сташинский не возражал146.

Когда «Йоши» вернулся в Берлин, Инге бросилась ему на шею. Он сказал, что не приедет раньше лета, но нежданно-негаданно выпросил маленький отпуск на Рождество. Приятная неожиданность. До его возвращения Инге получила лишь одно письмо – как будто из Варшавы. (Уезжая в Москву, Богдан уверял девушку, что будет жить в польской столице.) На самом деле, он послал ей два письма, но первое, переданное им куратору для отправки из Варшавы, загадочным образом исчезло по пути в Берлин. Сташинский подвез невесту домой после работы, и они провели сочельник вместе с семьей Поль в поселке Далльгов, у самой границы Западного Берлина. За столом всех интересовало, как «Йозеф» провел время в Варшаве, но он предпочитал обсуждать другие темы.

После праздничного ужина Богдан с Инге пошли в дом, где она снимала комнату. По дороге он поинтересовался у невесты, не просил ли ее кто-нибудь в последние дни спрятать у себя пакет. К облегчению Сташинского, ничего такого не было. Он подозревал, что кураторы из КГБ хитростью всучат ей передатчик, чтобы подслушивать их разговоры. Полковник Деймон ничтоже сумняшеся попросил его самого записать на пленку их разговоры с Инге. «Он объяснил причину, по которой хотел это сделать, – показал Сташинский на суде. – Не потому, что мне не доверяют». Куратор хотел лишь «помочь» жениху узнать, что Инге думает на самом деле. «Мол, я нахожусь в близких отношениях с невестой и поэтому не всегда могу правильно воспринимать ее ответы, а вот он мог бы ее ответы понять хорошо». Само собой, КГБ не доверял полностью даже столь ценному агенту147.

Уильям Худ, вышеупомянутый офицер ЦРУ, писал позднее, что задачей любого куратора было деликатно довести своего подопечного «до такого состояния, чтобы тот не мог ничего утаить – ни самой пустячной информации, ни самой интимной детали личной жизни». И далее:

Каковы бы ни были его мотивы, роль шпиона в том, чтобы предавать. Логично рассуждая, человеку, который вызвался на измену (или был вовлечен в нее), никогда не следует доверять. […] Какие бы условия ни ставил агент перед вербовкой, истина в том, что, если уж разведслужба покупает шпиона, то покупает его абсолютно. Ни одна подобная организация не потерпит и намека на независимость либо границы допустимого со стороны агента. Профессия шпиона – дорога в один конец148.

Кураторы Сташинского из КГБ явно следовали общему правилу спецслужб, а вот их суперагент правила собирался нарушить. За годы в рядах чекистов Сташинский научился водить кураторов за нос. Он понял, что лучший способ отказать – в общем согласиться, но указать на объективные причины, по которым выполнить именно этот приказ трудно или невозможно. Сташинский был якобы обеими руками за то, чтобы подслушивать Инге, но с сожалением указал Деймону на максимальное расстояние до передатчика – двести метров. В таком случае, возле дома пришлось бы припарковать фургон с оборудованием для прослушки. А поскольку дом стоял на отшибе, далеко от других, чужая машина наверняка вызвала бы подозрения. Деймону оставалось только согласиться с Богданом и отказаться от идеи записать его разговор с Инге.

Сташинский в первую очередь признался невесте: он выдавал себя за совсем другого человека. Его зовут не Йозеф Леманн, да и немцем он притворялся – он из Советского Союза. Инге его слова ошеломили. По ее словам, она как будто упала с небес на землю. Богдан вспоминал, что пытался смягчить удар – он все же не русский, а украинец, – рассчитывая на то, что немцы в его земляках видели один из покоренных советами восточноевропейских народов, тогда как русских обычно воспринимали как старых врагов, а теперь и оккупантов. Таким признанием он открыто нарушил инструкции, данные ему и на Лубянке, и в Карлсхорсте. Он не стал выдавать себя за агента Штази, а прямо заявил, что служит в КГБ, в Варшаве не был и приехал из Москвы. Там его принял сам председатель комитета и дал добро на их свадьбу. Инге станет первой женщиной-иностранкой, которой позволят выйти за агента КГБ. Однако ей придется тоже стать сотрудницей комитета149.

Инге разрыдалась. Память о войне никак не располагала ее ни к русским, ни к другим выходцам из Советского Союза. Ее отца Фрица Поля в свое время призвали в вермахт, а в начале 1945 года Инге с матерью бежали в страхе перед Красной армией из Берлина на север – в городок Фельдберг в Мекленбурге. И в итоге оказались в советской зоне оккупации. Администрация назначила бургомистром Фельдберга известного писателя-антифашиста Ганса Фалладу, который с восторгом принял смену власти. В своих романах он как мог идеализировал оккупацию, – когда, мол, еще завоеватели были так добры и щедры с покоренным народом?

На самом деле немцы переживали совсем другие чувства, когда попали под каток Красной армии. Инге помнила советских солдат и групповые изнасилования в Фельдберге. «Хуже всего были монголы, – говорила она, – в казачьих шапках и с плетками в руках». Возможно, она имела в виду уроженцев Средней Азии и южной Сибири – тех «азиатов», которых нацистская пропаганда изображала недочеловеками. Мать Инге изнасиловали трижды. «Ни одну женщину не пощадили», – вспоминала Инге. Многие жертвы покончили с собой, но семейство Поль вытерпело все испытания. На Рождество 1945 года приехал домой отец, выпущенный из плена англичанами. Его ждал «сюрприз»: немногим раньше его жена родила сына, которого тоже назвали Фрицем. Пережитое отцом никак не переполняло его душу любовью к новому режиму. Сташинский знал, что его будущие жена, тесть и теща, мягко говоря, не русофилы, а советскую оккупацию воспринимают враждебно. Герр Поль не делал из этого тайны, особенно навеселе. Однажды его выпады против нового режима опубликовали в местной газете, назвав его по имени. Фриц-старший этого нисколько не стеснялся. Его зять запомнил, с какой гордостью он показывал эту вырезку, когда об этом заходил разговор (она всегда была у него в кармане)150.

Инге признание жениха привело в ужас. Ее не волновало, что он всего лишь пересказывал требования начальства. Она сказала: «Ты, видно, немного рехнулся, если предлагаешь мне такие вещи». Ведь он хорошо знал, как она относится к этой системе. Но Богдан ответил: «Если мы хотим жить вместе и будь что будет, ты должна это сделать. Ты должна вести себя так, будто приняла их предложения и согласна сотрудничать». Инге не могла отказаться от него, от мечты выйти за него замуж – но и вступать в ряды КГБ не желала.

Она придумала план получше: им с Богданом надо немедленно бежать на Запад. Из Далльгова рукой подать до Западного Берлина, поэтому такой вариант казался ей вполне резонным. Но теперь заупрямился жених. На суде он признался: «Я ей сказал, что теперь не могу этого сделать, но такая возможность останется у нас в будущем. Надо выиграть время». Сташинский думал, что полученные в Москве знания помогут ему, когда настанет время обосноваться в капиталистическом мире. «Я знал, что после переподготовки меня пошлют в Западную Германию или другую западноевропейскую страну». Он убеждал Инге, что дело с его командировкой за пределы соцлагеря решено окончательно.

Разговор у них был долгий. Инге более-менее смирилась с положением. Сташинский уверял ее, что настоящей сотрудницей КГБ она не станет, а он сделает все возможное, чтобы оградить жену от каких бы то ни было заданий. От нее требовалось лишь войти в роль. Богдан раскрыл много деталей своей биографии, но ничего не сказал о двух убийствах и вообще о своей функции в органах. Он не боялся, что она может его случайно выдать, но считал, что для ее же безопасности ей лучше этого не знать. В итоге невеста согласилась изобразить приверженку коммунизма, готовую помочь будущему мужу в трудном, но почетном деле борьбы за мир во всем мире, и поехать в этом образе в Москву.

Сташинский вспоминал, что они пришли к такому компромиссу: она не скажет никому ни слова об их разговоре – не только в Москве, но пока что даже своим родителям. Они должны были держаться придуманной в КГБ легенды. Инге обещала так и поступить151.

Глава 21

Невестины смотрины

9 января 1960 года Богдан Сташинский и Инге Поль сели на поезд в Москву. При них были выданные куратором паспорта. Несколькими днями ранее полковник Деймон попросил немку сделать фото, и теперь она превратилась в Ингу Федоровну Крылову. У Богдана был его старый паспорт на имя Александра Антоновича Крылова. Фройляйн Поль пока еще оставалась девицей, зато гражданка Крылова стала замужней. В Москве их встретил офицер КГБ и отвез в знакомую Сташинскому гостиницу «Украина». Однако тот и виду не подал, что уже бывал и в городе, и в этом отеле. Начальство велело ему играть роль и говорить невесте, что он тут впервые – в награду за усердную службу в Штази.

Само начальство тем временем тщательно изучало немку. Майор Фабричников – чичероне молодой пары в походах по магазинам и прогулках по Москве – расспрашивал ее о впечатлениях от советского образа жизни, от столицы. Он хотел знать ее мнение буквально обо всем вокруг. Инге притворялась, что не узнала в нем человека с Лубянки, хотя его назойливое присутствие говорило само за себя. Она ловко изображала восторженную туристку, но с глазу на глаз просила у Богдана совета, в каком случае разыгрывать удивление, а в каком нет. КГБ следил за ними и в отсутствие Фабричникова. В их вещах рылись, а номер в гостинице «Москва», куда их переселили из «Украины», как подозревал Сташинский, прослушивался. Майор при нем отчитал портье, едва не определившего молодую пару «не в те» апартаменты152.

Инге с самого начала была не рада поездке, а оказанный им прием произвел гнетущее впечатление. Более того, обстановка ее просто пугала. Еще на вокзале в Варшаве она почувствовала себя загнанной в ловушку, преданной и проданной в рабство. В Москве это ощущение стало только сильнее. Богдан и его куратор показывали ей шедевры дореволюционной архитектуры и мраморные станции московского метро, но ее поражал контраст между роскошью отделки и плохо одетыми пассажирами. Женщины в шерстяных платках, фуфайках и валенках, с набитыми хлебом вещмешками за спиной, выглядели очень бедно – этот образ врезался ей в память. А еще ей казалось, что повсюду пьяницы. Нередко они собирались в группки в метро или в роскошных вестибюлях зданий в центре города, спасаясь от мороза. Те, кто не добрался до цели, валялись на снегу.

По сравнению с Берлином, Москва просто утопала в грязи. Из неизменно полных урн мусор сыпался через край – их надо было обходить стороной. Люди на улице плевали куда попало. Туалеты же она называла «общественной трагедией». «О туалетах и вспоминать не могу. Ужас!» – жаловалась она одному журналисту через несколько лет. Таким образом, у кураторов из КГБ, стремившихся очаровать ее Москвой и советской действительностью, ничего не вышло. Фабричников, известный ей под именем Александра, и его жена (или подставная жена – Инге окрестила ее «немцеедкой») показались ей надменными. На ужине в дорогом ресторане, куда пригласили чету «Крыловых», Фабричникова едва коснулась тарелки с икрой и другими деликатесами. Люди, мол, обычно считают русских женщин толстыми, потому что те слишком много едят. Инге не нравилось ничего вообще – даже дети выглядели некрасиво. Она впала в депрессию и часто плакала153.

Сташинский и фройляйн Поль провели в Союзе два месяца – главным образом в Москве, но на пару недель съездили и в Ленинград. У них было достаточно времени для сравнения советского быта с тем, как его изображала пропаганда. В конце января того же 1960 года Хрущев произнес длинную речь в Верховном Совете, хвастая успехами экономики СССР на фоне экономики американской. Он подчеркнул, что между 1953 и 1959 годами выплавка чугуна и стали выросла на 57 %, тогда как в США упала на 16 %. На самом деле, это «достижение» показывало, что Советский Союз застрял в довоенной экономической модели. Но первый секретарь ЦК КПСС видел в этом залог превосходства над Америкой.

«Спутник-1» и другие успехи космической программы еще убедительнее говорили о первенстве Кремля в технологической гонке с Западом. На это и упирал Хрущев во время знаменитых «кухонных дебатов» с вице-президентом Ричардом Никсоном на открытии американской выставки в Москве. Спор разгорелся в кухне, смонтированной в выставочном павильоне и набитой современной бытовой техникой. Хрущев сказал Никсону, что Советский Союз опережает Америку технологически, а по производству потребительских товаров перегонит за семь лет. Дебаты часто крутили по американским каналам, но лишь один раз поздно вечером показали на советском телевидении. Кремль не хотел, чтобы зрители слышали, как их вождь признает отставание от капитализма хоть в чем-нибудь154.

Инге едва ли знала о «кухонных дебатах» – они произошли за полгода до ее приезда в Москву. Впрочем, все громкие заявления Хрущева в стиле «догоним и перегоним» она несомненно воспринимала с крайним скепсисом. Наедине с Богданом она подчеркивала огромную разницу между правдой жизни и словами с трибун и из газетных передовиц. Когда они только познакомились в Берлине, «Йоши» упорно отстаивал генеральную линию партии, но теперь он уже почти не возражал. Невеста уверяла его, что скоро он придет в себя окончательно, – слишком разителен был контраст между действительностью и пропагандой. Богдан понимал, что она права.

Перед тем как Сташинскому разрешили признаться невесте в работе на КГБ, начальство еще раз попыталось отговорить его от свадьбы. Полковник Ищенко, начальник отдела в Первом главном управлении, спросил Богдана, не передумал ли он все-таки жениться на Инге. Подчиненный ответил «нет», на что Ищенко сказал: «Смотрите, чтоб в будущем не пожалеть о таком решении». После этого он дал добро на откровенный разговор жениха с невестой и подготовку Инге к вступлению в ряды сотрудников КГБ. В Москве, как и в Берлине, кураторы хотели этот разговор слышать. Ищенко намекнул Сташинскому, что признаться невесте лучше всего в их номере – здесь уютно и не будет лишних ушей. Богдан понял: номер в «Москве» и впрямь нашпигован жучками. На улице он сказал Инге, что ей больше не нужно притворяться, будто она не знает о его службе в КГБ. Затем ему пришлось искать оправдания перед руководством – обстоятельства, мол, вынудили сказать ей об этом в другом месте. Зато Инге, к счастью, якобы выразила желание ему помогать155.

Сташинский доложил об этом наверх в конце февраля. Теперь, казалось, ничто не мешает их возвращению в Восточный Берлин и свадьбе. Но Лубянка изматывала влюбленных промедлением. Сташинскому приказали сдать билеты на поезд в ГДР, срок действия выездных виз продлили. Богдан с Инге встревожились: неужели в комитете разгадали их замысел? По ее настоянию агент решился покинуть Москву без разрешения кураторов. Но как только он начал наводить справки об авиабилетах в Берлин, КГБ немедленно включил зеленый свет. Перед Международным женским днем в номер Сташинского явился Фабричников в компании еще одного старшего офицера. Тот презентовал Инге коробку конфет и поздравил ее с наступающим праздником. И с тем, что им уже можно играть свадьбу – в Германии. Однако после этого пара должна будет вернуться назад, чтобы Богдан все же прошел намеченный для него годичный курс повышения квалификации. Инге расплакалась156.

Жених и невеста приехали в столицу ГДР 9 марта, ровно через два месяца после отъезда в Москву. Они безукоризненно исполнили свои роли и достигли желаемого – 23 апреля 1960 года вступили в законный брак. Сначала они расписались в центральном бюро записи актов гражданского состояния Восточного Берлина, а потом – против желания КГБ и без ведома куратора из Карлсхорста – венчались в лютеранской Гольгата-кирхе на Борзигштрассе. Воздвигнутая во второй половине XIX века в неоготическом стиле (из красного кирпича) церковь чудом выстояла под бомбами союзников. В Москве Сташинскому велели соглашаться на церковный брак, только если отказ грозил бы разрывом с тестем и тещей. Но Богдан и не думал отговаривать Инге от венчания. «Я хотел, чтобы все было как положено, – вспоминал он позже. – Я знал, что это осчастливило бы и моих набожных родителей». У него становилось все больше секретов от КГБ.

На свадебном торжестве Инге блистала в белом платье с фатой, Сташинский – в черном костюме с белым галстуком. На фото молодожены за свадебным столом выглядят довольными, хоть лица их и не лучатся радостью. Инге как раз моргнула – кажется, что она, закрыв глаза, вновь переживает болезненные события последних месяцев. Богдан смотрит прямо в объектив и выглядит скорее решительным и собранным, чем счастливым. В этот день умерла бабушка Инге, но родственники не спешили слать телеграмму. Они хотели, чтобы ее свадьбу ничто не омрачало157.

Глава 22

Холодная война

Сташинские выехали из Берлина в Москву 9 мая 1960-го – в пятнадцатую годовщину подписанной в Карлсхорсте капитуляции Третьего рейха. Как говорила Инге, вместо медового месяца их ждал Советский Союз – ничего трагичнее она и представить не могла. Родственникам они сказали, что будут жить в Варшаве, поэтому сделали там остановку. Один из командированных в Польшу сотрудников КГБ выдал Сташинскому почтовые принадлежности местного производства, а также прейскурант на разнообразные товары. Открытки и марки предназначались для Фрица, тринадцатилетнего брата Инге. Цены нужно было знать, чтобы убедительнее рассказывать родственникам о жизни в Варшаве. Письма из ГДР должны были поступать на их варшавский адрес, откуда их уже переправляли бы в Москву. На письма Инге и Богдана в Германию клеили польские марки. В Далльгове знали, что молодожены вернутся через год.

В Москве, на Белорусском вокзале, Сташинских встретил все тот же Аркадий Фабричников. Он представил их новому куратору – Сергею Богдановичу Саркисову. Комитет великодушно снабдил их отдельной квартирой, но Инге подарок совсем не порадовал. Многоэтажку построили недавно, и асфальтированной дороги (или хотя бы дорожки) к ней не проложили. В дождливую погоду они приходили домой по колено в грязи. Сама квартира сразу же требовала капитального ремонта. Паркет положили так, что между планками выступала смола, плитка в ванной была заляпана той же смолой. Полы настелили неровно, поэтому вся мебель шаталась. Криво установили канализационный стояк, дверь на кухню как будто приросла к полу. Не закрывалось толком и одно из окон, из-за чего дождевая вода протекала внутрь. Инге возненавидела даже обои. «От советских обоев кружится голова», – злилась она.

Обстановка в подъезде и на лестничной клетке угнетала ее не меньше. Повсюду валялись рыбьи и куриные головы. Лузга устилала пол едва ли не ковром – подметать или мыть подъезд никто и не думал. Казалось, будто в каждой квартире держат кошку, и ночью эти кошки бродили по подъезду, мяукали и вопили. Спать мешали не животные так люди: соседи закатывали до поздней ночи такие гулянки, что у Сташинских дрожал потолок. Жизнь превратилась в нескончаемый кошмар, Инге теряла остатки терпения, устраивала сцены и мужу, и кураторам. На Лубянке решили переселить их в другую квартиру – на этот раз в обжитом районе и ближе к центру. Однако эта перемена к лучшему уже не могла поколебать отвращение Инге к советскому укладу жизни158.

Новый дом стоял на севере Останкино, населенного тогда главным образом заводскими рабочими с семьями. Через пару лет там воздвигли монумент «Покорителям космоса». В те же годы многие соседние улицы получили «космические» имена: Академика Королева (главного конструктора советской ракетно-космической программы), Цандера (пионера ракетостроения) и т. д. Появился даже Звездный бульвар. К концу 60-х годов район украсила Останкинская телебашня – несколько лет она была самим высоким в мире свободно стоящим сооружением159.

Когда Сташинские добирались из центра домой на метро, выходили они на станции «ВДНХ». Фонтан Дружбы народов, окруженный статуями женщин из каждой республики в национальных костюмах, служил символом указанной дружбы, а сама Выставка достижений народного хозяйства – символом научно-технического прогресса. Москвичам и гостям столицы оставалось делать выводы, насколько представленные там новшества отражают будни советских граждан. Инге после первого визита в Москву твердо знала, что разница огромна. Известный диссидент Александр Зиновьев позднее много напишет о лживости советской пропаганды в романе «Зияющие высоты» (1976) – сатире на окружающую действительность.