Дом трех вдов

Мы допили чай, и я взялась за швабру и бутылку с моющим средством. Но тут, как говорится, нашла коса на камень.

— Убери немедленно, — приказал Коваль, и по его тону я поняла, что он не шутит.

— Да ладно, слушай, чего ты, давай я немного приберусь…

Инвалид недобро глянула на меня и холодно сказал:

— Знаешь, вообще-то это мой дом. Давай-ка ты не будешь здесь распоряжаться.

Я поставила швабру в угол.

— Как хочешь. Ладно, час поздний, я поеду. Вот твой презент.

Я выставила бутылку на край стола, так, чтобы Коваль мог ее достать.

— Скатертью дорожка, — хмыкнул инвалид.

Я подошла к двери и взялась за ручку. Обернулась. Сергей сидел за столом, смотрел в окно, за которым ничего не было видно.

— Слушай, давай тебя в больничку устрою? — предложила я, уже зная, что услышу в ответ. И точно: Коваль усмехнулся уголком рта и спросил:

— И что, там мне пришьют новую жизнь?

Вернувшись домой, я открыла дверь, стараясь не разбудить тетушку. Но Мила, как оказалось, не спала — ждала меня, клевала носом над очередным детективом, до которых была большая охотница.

— Вовсе не обязательно было меня дожидаться! — сердито сказала я, входя в гостиную. Мила ничего не ответила, и я поняла, что тетя все еще обижается.

Но сил на выяснение отношений у меня не осталось.

— Знаешь, русская народная пословица гласит, что утро вечера мудренее, — мрачно сообщила я. — Предлагаю проверить на практике. Спокойной ночи.

Я закрыла за собой дверь комнаты и включила свет.

Первым, что бросилось мне в глаза, была урна.

Я вспомнила то, что прочла в Интернете про убийство Кирилла. Ганецкий был застрелен двумя выстрелами поздним вечером позади собственного дома. Его нашли на бетонной дорожке, ведущей к дому от гаража. Он пролежал там всю ночь.

Я больше никогда его не увижу. Не смогу выяснить отношения, вывалить на него претензии, которые так и не успела озвучить. Все, что у меня осталось, — вот эта урна. Хреновина с ручками, похожая на ночной горшок.

В бессильной ярости я швырнула свое наследство об стену. Миг — и фарфоровая штуковина с ручкой валялась на полу, разбитая вдребезги.

Я почувствовала, как щиплет в глазах. Ну вот, теперь у меня вообще ничего не осталось от Кирилла Ганецкого — не считая воспоминаний, конечно.

Может, это и к лучшему? Ведь каждый раз при виде фарфорового сосуда, который завещал мне покойный возлюбленный, я бы испытывала отрицательные эмоции. А так даже лучше. Воспоминания постепенно развеются, как пепел над водой.

Я присела, собирая черепки. В груде фарфора что-то белело. Я подняла с пола лист бумаги, свернутый в трубку и перевязанный синей лентой. Это еще что такое?!

Я развязала ленту, и лист развернулся у меня в руках. Я увидела четкие буквы и мгновенно узнала знакомый почерк. Я держала послание от Кирилла Ганецкого.

«Меня убили. Если ты это читаешь, значит, они до меня добрались. Женя, ты единственный человек, кому я могу доверять. Найди того, кто это сделал. Найди его. Или ее. Ты умеешь. Вот список тех, кто заинтересован в моем устранении (дальше шли ровные колонки имен). Знай, что из всех женщин в моей запутанной жизни я любил по-настоящему только тебя одну».

Я уронила письмо на пол и задумалась.

Как это похоже на Кирилла — не смириться с таким неудобством, как собственная смерть, а продолжать и с того света руководить расследованием своего убийства!

Я пробежала глазами список. Что ж, есть над чем задуматься. В этом списке кого только нет — многочисленные жены, партнеры по бизнесу, друзья и однокашники… Мое имя, конечно, не упомянуто. И зря. Думаю, у каждого из людей в этом списке есть причины сердиться, обижаться или ненавидеть Кирилла. Как и у меня. Кого же «дорогой покойник» достал больше всех? Кого обидел настолько, что этот человек перешел от слов к делу?

Однако какой оригинальный способ доставить мне послание! Да, такая проделка вполне в духе Ганецкого.

Видимо, свернутая в трубку записка была вложена в урну, узкое горлышко не позволяло ей выпасть. А когда урна разбилась… Теперь ясно, зачем Ганецкий оставил мне такое странное наследство!

Позвольте, но ведь не сам же покойник подложил записку в урну?!

Значит, на свете есть по крайней мере один человек, который может рассказать мне, что все это значит.

А может, записка Ганецкого — очередная мистификация, на которые он был мастер? И Кирилл жив? Сидит где-нибудь и посмеивается, глядя, какая поднялась суматоха?

Глава 2

Остаток ночи я провела без сна. Перед глазами у меня то и дело возникало лицо Кирилла. Вот он стоит на палубе красавицы яхты, ветер треплет его длинные волосы. Волосами Ганецкий гордился и ухаживал за ними, к слову, куда тщательнее, чем я за своими. А вот красавец мужчина подает мне руку — мы спускаемся по трапу самолета, Париж встречает нас фирменным серо-серебристым светом, раннее утро, мы прилетели на романтический уик-энд. Ганецкий не только любил, но и умел жить. В его компании даже поход с рюкзаками превращался в полное романтики приключение — однажды было и такое, и даже злобные комары не смогли испортить мне приятных воспоминаний.

Кирилл брал от жизни только лучшее, причем легко, не задумываясь, как человек, который убежден — он имеет на это право. Ганецкий разбирался в винах так, как никто из моих знакомых. Ценил хорошую кухню — без учета национальных различий. Мог, впервые оказавшись в незнакомом городе, зайти в первое попавшееся заведение — и тут же оказывалось, что это лучший в городе ресторанчик «для своих», о котором знают только местные. Ганецкий любил быстрые яхты и качественные автомобили. Часто менял марки машин, оставаясь верным только одной — своему обожаемому «Ягуару».

Дорогие костюмы и часы, ботинки и белье, сигареты и сигары, парфюм и средства для ухода за собой, любимым, — все у него было лучшего качества.

О женщинах я уже не говорю.

И вот теперь этот человек, любящий жизнь, любимый судьбой, убит. Застрелен в темном переулке. Два выстрела — один в голову, другой в сердце.

За окном слегка посветлело. Поняв, что все равно не засну, я натянула спортивный костюм и приоткрыла окно. Холодный мартовский ветер остудил мою голову. Стало немного легче.

Может быть, все дело в том, что я не видела Ганецкого убитым? Все, что мне досталось, — урна с безымянным прахом.

И тут меня снова пронзила прежняя мысль: а что, если Кирилл инсценировал собственную смерть? Что, если нашел какого-нибудь, к примеру бомжа, похожего на себя, и подставил?

Да, знаю, звучит не слишком правдоподобно. Так поступают в кино, в глянцевых многоцветных блокбастерах. А в жизни все выглядит куда прозаичнее: смурная небритая личность в темном переулке, два не слишком точных выстрела — и вот блестящая жизнь нелепо оборвана…

Но дело в том, что Ганецкий — один из немногих людей, кому по силам такая мистификация.

Помню, однажды он разыграл нашу общую знакомую. Надоедливая дама любила, явившись без приглашения в гости, шарить по ящикам стола и проверять содержимое шкатулок.

Кирилл дождался ее очередного визита, а вскоре извинился и вышел. Соскучившись, дама принялась за любимое занятие. Через три минуты непрошеная гостья тихо покинула дом с тем, чтобы никогда в него не возвращаться. Дама выскользнула тихо, как мышка, сумочку судорожно прижимала к груди, а глаза у любопытной гостьи были безумные.

Кирилл от души хохотал, показывая мне реквизит, который приготовил в ящике стола специально для гостьи: там были окровавленные отрезанные пальцы и пара глазных яблок. Ганецкий купил все это в магазине приколов. С тех пор эта знакомая исчезла с нашего горизонта…

Я взяла записку и еще раз перечитала. Нет, я не верю, что убили именно Кирилла. А что, если бизнесмен чувствовал, что его жизни угрожает серьезная опасность, и подстраховался?

Не зря же он мне пишет: «Если ты это читаешь, значит, они до меня добрались». Получается, он чувствовал опасность? Кто такие «они»? Кириллу кто-то угрожал? Ганецкий знал, откуда ждать удара? Если знал, то почему выразился так туманно? Почему просто не назвал имя того, кого опасался?

И вот теперь мне предстоит принять решение. Я могу сделать вид, что никакой записки не находила. В конце концов, если бы урна не разбилась по чистой случайности, это было бы правдой. Я поставила бы фарфоровый сосуд на полку и раз в год бережно вытирала бы с него пыль. Могло такое быть? Вполне.

Неужели Ганецкому было не важно, как быстро я найду его послание? Или если бы я не разбила урну, то получила бы, к примеру, письмо по почте?

Я не строю иллюзий — связи с потусторонним миром не существует. Никаких спиритических сеансов — сплошное шарлатанство. Никаких посланий с того света. Ведь не сам же Ганецкий подложил записку в урну с собственным прахом. Есть человек, посвященный в детали этой истории. Именно он — ключ ко всему. Когда я его найду, то узнаю правду. Узнаю, что случилось на самом деле.

Стоп, Охотникова! Ты, кажется, уже начала расследование?

Вспомни, как поступил с тобой этот человек. Вспомни, как вы расстались. Не забыла, сколько слез пролила ты, не имеющая привычки плакать, кроме как от злости?

Но не могу же я оставить все как есть? Кирилл обратился ко мне с просьбой. Последнюю волю умершего я просто обязана выполнить!

А ты уверена, что он мертв? Вполне возможно, Ганецкий использует тебя как пешку в своих играх. Ты будешь бегать, землю носом рыть, как ты это умеешь, поднимешь на уши весь город. Может быть, даже найдешь злодея. А Кирилл будет сидеть в безопасном месте и потешаться, наблюдая за тобой…

Да, и я буду очень этому рада! Если выяснится, что мой коварный возлюбленный жив, я согласна таскать каштаны из огня даже голыми руками!

Вот так я и приняла решение. По натуре я человек прямой и незамысловатый. Всяческие терзания и сделки с собственной совестью мешают мне жить. Но уж когда я точно знаю, что мне делать, тогда все в порядке.

Так что я дождалась рассвета и отправилась на пробежку, несмотря на все капризы погоды.

В восемь часов просыпается Мила, так что на обратном пути я завернула во французскую кондитерскую, куда как раз привезли свежие пирожные.

Когда тетушка, протирая глаза, явилась на кухню за первой чашечкой кофе, ее ждал полный ассортимент магазина: птифуры, эклеры, миньоны и профитроли с кракелюрами.

— Ой, Женя! Какая прелесть! — тетя всплеснула руками. Она ужасная сладкоежка, только стесняется это признать. И нет лучшего способа проложить путь к ее сердцу, чем коробочка пирожных.

— Это я подлизываюсь, — честно сказал я. — Прости, вчера я вела себя по-свински.

— Ты же знаешь, я на тебя не сержусь, — отмахнулась Мила, но я видела, что мои извинения ей приятны.

Мирно попивая кофе, мы беседовали о всякой чепухе. И только когда я сполоснула чашки и поставила их в сушилку, Мила тихо произнесла:

— Я все понимаю, Женечка. Я знаю, ты любила этого человека. А он повел себя непорядочно…

— Непорядочно? Какая ты старомодная, тетя! — усмехнулась я совсем невесело.

— Да, это слово слышу очень редко. Но посмотри сама — как он поступил со всеми своими женами? И эта глупенькая девочка, его третья и последняя жена?

— А ты откуда ее знаешь? — подозрительно спросила я. Вот уж не думала, что Мила в курсе личной жизни Ганецкого!

— Валентина Фердинандовна делает брови у нее в салоне, — призналась тетушка.

— Где?!

Мила укоризненно покачала головой:

— Женя, ты же все-таки не солдат, а красивая молодая женщина! Сейчас есть специальные салоны, там делают брови. В нашем возрасте это большая проблема.

Я искренне расхохоталась.

— Вот доживешь до моих лет… — слегка обиделась Мила.

— Обязательно доживу! — пообещала я. — Всем врагам назло.

Вообще-то у меня есть косметолог, и бровями своими я тоже занимаюсь — но так, от случая к случаю. Представив себе Валентину Фердинандовну, в прошлом партийного работника, гордо восседающую в кресле салона, я развеселилась окончательно.

— Ладно, Мила, сейчас мне нужно немного поработать.

Тетя поспешно поднялась:

— Ухожу, ухожу! Не буду тебе мешать!

— Ты мне вовсе не мешаешь. Наоборот — не могла бы ты мне помочь?

Мила всплеснула руками:

— Конечно! Буду рада! А что нужно делать?

Я окинула взглядом голубые кудряшки и ясные глаза тетушки и призналась:

— Я хочу написать несколько анонимных писем.

— Извини? — Мила склонила голову набок. Иногда у нее проблемы со слухом.

— Это не настоящие анонимные письма, — поспешно сообщила я. — Это мистификация. Шутка, понимаешь?

Тетя внимательно вгляделась в меня. Я сделала непроницаемое лицо.

— Хорошо, — вздохнула тетушка. — Чем я могу помочь?

— Принеси мне, пожалуйста, резиновые перчатки, ножницы, клей и пару экземпляров той рекламной газеты, которую ты непонятно зачем забираешь из ящика.

— Мне жалко деревья, которые пошли на ее изготовление, — созналась Мила.

Следующие полчаса прошли крайне познавательно. Никогда в жизни я не занималась таким глупым делом. Взяв три одинаковых листа бумаги, я принялась вырезать из газеты буквы и приклеивать их вкривь и вкось. Я чувствовала себя первоклашкой на уроке труда, пыхтела, злилась, высовывала язык, перемазалась клеем. Но результат получился превосходным.

С видом Леонардо, только что закончившего «Джоконду», я оглядела свое творение. Текст был примерно одинаковым, с небольшими вариациями: «Смерть идет за тобой. Тебе не спастись. Ты заплатишь за все. Мне все про тебя известно. Ты жди, скоро приду за тобой, расплата близко».

— Женя, ты уверена, что тебе ничего не будет за такое? — обеспокоенно разглядывая результат моего труда, спросила тетушка.

— Мила, не смеши. В нашей стране можно украсть миллиарды, быть заказчиком нескольких убийств, развалить отрасль экономики, развязать братоубийственную войну — и тебе за это ничего не будет, — огрызнулась я. — А тут какие-то бумажки. К тому же они не имеют никакой юридической силы. Их даже нельзя представить как доказательства чего-либо. Ты же юрист, ты должна понимать!

— О чем ты? — нахмурилась тетя.

— Это анонимные письма с угрозами, — терпеливо объяснила я. — Если бы я всерьез собиралась привести угрозы в исполнение, то письма могли бы служить обличающим меня материалом для следствия. А поскольку я не собираюсь выполнять угроз, это просто резаная бумага. Главное здесь — намерение, понимаешь?

— Вероятно, ты хочешь этими письмами кого-то напугать, — догадалась тетушка.