Помоги проекту - поделись книгой:
Щурясь, Эльзбет со стоном выпрямилась.
– Оно здорово?
– Да. – Гертрауд улыбнулась. – А следующие роды будут намного легче, вот увидишь. – Она осторожно забрала у меня младенца, приложила его к груди Эльзбет и объяснила, как его держать, чтобы он мог есть.
– Не хочешь узнать, кто это?
Эльзбет слабо кивнула.
– Мальчик или девочка?
– Девочка. Вы имя уже выбрали?
– Нет. – Глаза Эльзбет наполнились слезами. – Рупрехт хотел мальчика.
– Чепуха. Господу было угодно, чтобы у вас родилась девочка, значит, на все воля Его. А твой Рупрехт привыкнет. И вообще, где он был все это время?
Только сейчас я поняла, что Рупрехт ни разу не дал о себе знать. Во дворе и в мастерской уже давно царила тишина.
Эльзбет осторожно погладила кроху по темному пушку на голове, будто боялась прикасаться к нему.
– Наверное, сидит с подмастерьями в «Быке», – прошептала она и умоляюще посмотрела на меня. – Ты можешь сходить к нему? И сразу ему сказать, что у меня всего лишь девочка?
–
– Это уж точно, – поддержала меня повитуха. – Теперь дождемся последа, вымоем тебя, и ты наконец-то сможешь лечь.
– Последа? – Я сглотнула. Судя по всему, что мне рассказывали, выход последа – самая мерзкая часть родов.
– Сходи-ка ты в кухню и приготовь Эльзбет супа, чтобы она набиралась сил. – Гертрауд рассмеялась. – Я там все подготовила. А мы с тобой выпьем вина на травах, я его в кладовой видела. И не торопись возвращаться.
Когда подмастерье Рупрехта с факелом привел меня домой, уже стояла глухая ночь. Я на цыпочках поднялась в свою комнату, чтобы не будить папу, но стоило двери скрипнуть, как он в ночной сорочке явился ко мне с лучиной в руке.
– У твоей подруги все в порядке? – взволнованно спросил отец. Похоже, он ничуть не рассердился.
– Да, хотя все это продолжалось ужасно долго. Родилась девочка. И сразу смогла пить молоко. Эльзбет так измучилась, что заснула прямо во время кормления.
– Я рад, что с ними обеими все в порядке.
Я не стала говорить папе, что Рупрехт не удостоил дочь и взглядом, когда я привела его из трактира, где он успел порядком напиться. Юркнув под одеяло и вздохнув от навалившейся на меня смертельной усталости, я поклялась, что никогда не выйду замуж.
Глава 14
После молитв за церковь, весь мир и умерших монахи запели «Отче наш». Оставалась еще коллекта[73], затем Генрих произнесет благословение и вечерня подойдет к концу. В последние месяцы в монастырской жизни царила некоторая праздность, но сегодня, после строгого выговора Генриха, все монахи, кроме двух заболевших, наконец-то собрались на литургию часов – молитву, которая должна была играть в их жизни важную роль. Ну что ж, его внушение все-таки принесло свои плоды, и он мог бы быть доволен собой, если бы не некоторое разочарование с этой привилегией на выдачу индульгенций. Крамер надеялся, что отпущение грехов захотят получить куда больше горожан. Дело в том, что страсбургский епископ официально разрешил ему использовать часть прибыли от индульгенций на борьбу с «теми женщинами, которые отрицают веру» –
Неужели жители Селесты так мало задумывались о спасении своей души? После вечерни в их церковь приходило, бывало, по дюжине, а то и вовсе жалких десять человек. Ну да ничего, после того как он попросил обоих городских священников в своих проповедях подчеркнуть важность решения епископа, ситуация несколько улучшилась.
Вначале Сюзанна приходила не очень часто, и это задевало Крамера куда сильнее, чем он мог бы предположить. Выходя после вечерни в дверь в леттнере, он первым делом обводил взглядом собравшихся в церкви. И стоило ему заметить золотистые кудри Сюзанны, как сердце в его груди начинало биться чаще. А если ее не было в церкви, он сердился.
Быть может, он был слишком строг с ней, когда уговаривал ее серьезнее относиться к получению индульгенции для матери. Ее зеленые глаза наполнились слезами, когда он описал ей невыразимые муки души в чистилище, и Генриху захотелось утешить ее, заключив в объятия. Свое отсутствие она объяснила предстоящими родами своей лучшей подруги, что Крамер, конечно же, сразу проверил. А с начала прошлой недели она действительно приходила на проповеди каждый день.
Сегодня он решил при выдаче индульгенции уделить Сюзанне немного больше времени. Тем вечером проповедь для мирян предстояло читать брату Бенедикту, его заместителю в управлении монастырем, сам же Генрих намеревался укрыться от всеобщего внимания и воспользоваться этой возможностью немного понаблюдать за Сюзанной.
– Да благословит вас Господь всемогущий! – торжественным речитативом завершил вечерню настоятель, осеняя своих собратьев крестным знамением. – Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!
– Аминь, – ответили ему монахи.
Монахи неспешно покинули клирос и двинулись в свои кельи – кроме брата Бенедикта и Генриха.
– Посмотрим, сколько человек пришло сегодня, – буркнул брат Бенедикт, подлинный колосс, которому не были чужды мирские услады, и уже по этой причине он не очень-то нравился Крамеру.
Когда субприор[74] открыл дверь в леттнере, настоятель глазам своим не поверил: перед алтарем толпилось больше сотни кающихся, как мужчин, так и женщин, многие из них привели с собой маленьких детей.
– Ну и ну. – Брат Бенедикт присвистнул, точно уличный мальчишка. – Уж у нас-то монеты сегодня в сундуке зазвякают! – Он поднялся на каменное возвышение возле колонны у алтаря.
– Помолимся же! – Его зычный голос разнесся над головами верующих.
Тем временем Генрих прошелся вдоль собравшихся. Заметив Сюзанну – на ней уже вчера было это чудное зеленое платье с узким лифом и рукавами до локтя? – Крамер с улыбкой кивнул ей, и девушка поприветствовала его в ответ. Затем он остановился рядом с исповедальней и прислонился к колонне. Отсюда он мог хорошо рассмотреть дочь Миттнахта.
К словам брата Бенедикта Генрих не прислушивался – содержание его проповеди о необходимости покаяния, которую субприор читал на немецком, настоятель и так знал наизусть. Он заметил, что Сюзанна, закрыв глаза, слегка покачивалась взад-вперед. Быть может, милое дитя устало от тяжкого труда? Или же она отдалась на волю образов из проповеди брата Бенедикта, описывавшего чистилище как царство ужаса, но в то же время и очищения души?
Когда она стояла вот так, погрузившись в собственные мысли, от нее словно исходили какие-то дивные чары. Какая она хрупкая, худенькая, уже не дитя, но еще и не женщина… Крамер вдруг задумался о том, кого она видит в нем. Отечески заботившегося о ней друга? Престарелого монаха, хотевшего сделать что-то хорошее тем, кто еще мог насладиться юностью? Или ей и вовсе не было до него дела?
Он глубоко вздохнул. На церковной трибуне брат Бенедикт завершил общую покаянную молитву, и жители Селесты обступили келаря и его сундук для сбора пожертвований, в то время как Сюзанна отделилась от толпы.
Крамер ждал ее в полумраке бокового нефа перед алтарем Богородицы, где отбрасывала багровые отблески одна-единственная свеча. Он кивнул, они оба преклонили колени и по традиции трижды прочли «Аве Мария». Затем Крамер передал девушке индульгенцию еще на сто дней.
– Как там твоя подруга Эльзбет? – поинтересовался он. – Я слышал, у нее были тяжелые роды.
– О да! Я не понимаю, как она это выдержала. Но каким-то чудом сейчас она уже и не помнит, как ей было больно.
Приор невольно улыбнулся.
– Вам, юным созданиям, еще дарована благодать быстрого забвения.
Сюзанна посмотрела ему в глаза.
– Можно у вас кое-что спросить, брат Генрих?
– Конечно.
– Как так получается, что женщины вынуждены терпеть такую боль, – они ведь дарят жизнь новому человеку?
– Разве ты этого не знаешь, Сюзанна? Адам и Ева вкусили запретный плод и потому были изгнаны из райского сада. С тех пор женщина обречена рожать детей в муках.
– Это мне известно. – Она посмотрела на икону с изображением рождения Христа. – Но мужчина не обречен на такую боль, а ведь и он вкусил запретный плод.
Ему почудилось или на ее лице промелькнуло детское упрямство?
– Послушай, что сказано в Библии, – резко ответил ей Крамер. – «И увидела жена, что дерево хорошо для пищи, и что оно приятно для глаз и вожделенно, потому что дает знание; и взяла плодов его и ела; и дала также мужу своему, и он ел»[75].
– Но разве Еву не искусил змей?
– Именно так. И все же это она первой не покорилась Господу, а не Адам. Кроме того, – его голос смягчился, – Адам тоже был проклят – он обречен на тяжкий труд на земле.
В этот момент к ним подошел брат привратник.
– Прости, отец приор, что прерываю твой разговор, но только что пришло письмо от страсбургского епископа. Гонец сказал, дело срочное.
Генрих нахмурился. Как же все не вовремя!
– Спасибо, брат Клаус. – Он забрал у привратника свиток с епископской печатью и повернулся к Сюзанне. – Надеюсь, завтра ты придешь опять.
– Непременно, – пробормотала она.
– Ну, вот и хорошо. – Он опустил ладонь на ее прохладный гладкий лоб. – Да благословит тебя Господь, да пребудешь ты под защитою Его.
С этими словами он повернулся и поспешно направился с привратником в клирос, где при свете свечей на главном алтаре вскрыл печать. Но его разум отказывался верить прочитанному.
– Мне завтра же утром нужно будет ехать к епископу в Страсбург. – Крамер опустил письмо.
– Что случилось? На тебе лица нет.
– Это коварное виттельбахское отродье! – Генриху едва удалось взять себя в руки. – Епископ осмеливается оспаривать самим понтификом дарованное право на индульгенцию в нашей монастырской церкви! Заявляет, что пожертвования пойдут на его собственные нужды – и ко всему прочему он пришел к выводу, что в нашем монастыре недостаточно пекутся о реформах, и потому мы вообще недостойны этой привилегии. Какое бесстыдство! Уверен, за этим стоит Якоб Шпренгер! И ему хватает дерзости только потому, что во главе Святого Престола нынче Иннокентий. При Сиксте Шпренгеру ни за что не удалось бы втереться в доверие к папе.
Брат Клаус испуганно отпрянул, глядя, как настоятель в ярости машет руками.
– Но со мной такое не пройдет! – Генрих сунул смятую бумагу в рукав. – Я завтра же призову епископа к ответу. И если он не отменит это решение, я отправлю срочное письмо в Рим и пожалуюсь папе Иннокентию. В конце концов, деньги мне нужны для моей работы папским инквизитором.
– Это значит, что нам придется прекратить покаянные молитвы после вечерни? – прошептал брат Клаус.
– Ничего мы не будем прекращать. Продолжаем, как и раньше. Но никому ни слова об этом письме, слышишь? Пока что только мы с тобой знаем, что епископ лишил наш монастырь этой привилегии.
Привратник решительно кивнул. Выйдя из клироса, они оказались в клуатре, и под арками Генрих увидел, как монахи направляются в трапезную на ужин. Завидев своего приора, тихо переговаривавшиеся собратья умолкли.
Генрих отправился на поиски брата Мартина и в конце концов обнаружил его в столовой за кафедрой. Только сейчас он вспомнил, что на этой неделе была очередь Мартина читать молитву перед едой. Пока монахи рассаживались за столами, настоятель жестом попросил Мартина выйти.
– Завтра я на три дня уеду в Страсбург к епископу, – тихо сказал ему Генрих, вернувшись в клуатр. – А после этого, вероятно, задержусь в связи с несколькими судебными процессами над ведьмами – я уже навел предварительные справки по этому поводу. Посему на время своего отсутствия я хочу попросить тебя об услуге: проследи за тем, чтобы твоя сестра Сюзанна продолжала приходить на проповеди, а свидетельства об индульгенции я выдам ей сам по возвращении.
– Конечно, отец приор.
– И еще кое-что. Присмотри за ней, пока я буду в отъезде. Проведывай ее каждый день, а потом отчитаешься мне. Я сообщу брату Бенедикту и брату привратнику, что ты получил от меня разрешение покидать стены монастыря так часто.
Брови Мартина поползли вверх.
– О чем же я должен буду отчитаться вам, отец приор?
– Ну, например, о том, не нашел ли ваш отец для Сюзанны нового жениха. Или не влюбилась ли сама девица в кого-нибудь.
Мартину явно стало не по себе, и Генрих закусил губу. Может, он несколько погорячился. Но ему вдруг стала невыносима сама мысль о том, что на время своей поездки в Страсбург он может потерять контроль над этой юницей.
– Простите мое любопытство, отец приор, но почему вы тревожитесь о моей сестре? Есть что-то, о чем я должен знать?
На такой вопрос Крамер не рассчитывал, поэтому ответил первое, что пришло ему на ум:
– Не совсем. Но я вижу в Сюзанне признаки той же душевной болезни, что и у вашей матери. Если мои опасения верны, ей потребуется своевременная духовная поддержка. А поскольку я в определенной степени полагаю себя другом вашей семьи, я считаю своим долгом проследить, чтобы все было в порядке. – Он приобнял юношу за плечи. – Давай вернемся в трапезную, остальные уже ждут нас.
Немного успокоившись, он занял в столовой место во главе длинного стола. Прерванный разговор с Сюзанной он сможет продолжить после своего возвращения. Но не в церкви, где их могли побеспокоить в любой момент, а в своей гостевой комнате. Крамер хотел знать, что движет этой молодой девушкой.
Глава 15
Десять дней, как и полагается родившей женщине, Эльзбет почти все время оставалась в постели. Роды очень ослабили ее, да и с кормлением грудью вначале возникли некоторые затруднения. К счастью, повитуха заходила к ней каждый день, и постепенно малышка начала есть и спать в определенное время. Я тоже старалась выстроить свой день так, чтобы хоть раз заглянуть к своей подруге, пусть и ненадолго, по пути за покупками или выполняя поручения отца. Каждый раз я приносила Эльзбет фрукты и овощи с нашего огорода. Если мать и дитя спали, я не будила их и с восторгом любовалась малышкой в колыбели. Через неделю после рождения милую темноволосую кроху окрестили прекрасным именем Доротея. Кулачки у нее были не больше грецкого ореха, и когда во сне она сучила ножками и ручками, я раздумывала над тем, видят ли младенцы сны.
Дора, как мы называли малышку, иногда просыпалась, пока я тихонько сидела в ногах у Эльзбет, и начинала плакать от голода. Тогда я осторожно вынимала эту легкую, как пушинка, девочку из колыбели и целовала ее в лоб, прежде чем отдать Эльзбет.
Во время моих визитов Рупрехт не показывался. Я знала, что он терпеть меня не может, но мне было все равно. Так нам никто не мешал. Эльзбет казалась обессиленной, и вначале я списывала ее состояние на тяжелые роды, после которых ей нужно будет долго приходить в себя. Но даже после того, как отец Оберлин с алтарником[76] пришли крестить Доротею, Эльзбет не стало лучше. Она почти не прикасалась к моим гостинцам с огорода и блюдам, принесенным соседками, по традиции помогавшими свежеиспеченной матери. Когда я пересказывала подруге последние сплетни, услышанные на рынке, ее взгляд оставался пустым. А ведь раньше нам всегда удавалось рассмешить друг друга подобными историями, даже если мы были чем-то огорчены. Я начала всерьез беспокоиться за Эльзбет.
– Разве ты совсем не рада рождению малышки Доротеи? – наконец решилась спросить я.
– Конечно, рада, – слабо ответила моя подруга. – Теперь, когда она ест и много спит, все стало хорошо.
– Почему же тогда ты так грустишь?
– Ничего, все образуется. – Эльзбет отмахнулась.
– Это из-за Рупрехта? Он все еще огорчен, что ты не родила мальчика?
Она промолчала.
Так вот, значит, в чем дело! Я почувствовала, как во мне разгорается гнев. И как только этот самодовольный тип мог быть таким жестоким? Любой, кто видел малышку Доротею хоть мгновение, проникался нежностью к ней. На крестинах я заметила, что не только женщины из округи то и дело разражались умиленными возгласами, но и даже мой папа и Мартин, ставший одним из крестных, выглядели растроганными. Даже Грегор не мог сдержать улыбку, глядя на кроху.
– Давай погадаем? – Я попыталась отвлечь Эльзбет от горестных мыслей. – Я принесла кости.
Достав из корзинки кости, стакан и доску, я разложила все на кровати.
– Начинай, – приободрила ее я.
Но моя подруга только покачала головой.
Поделиться книгой: