Помоги проекту - поделись книгой:
На следующий вечер Констанция сидела в дорогом автомобиле Лекси, который несся на восток от Берлина в сторону каналов. Они остановились у большого мрачного дома, который, как сообщили Констанции, принадлежал Эрнсту Рему. Когда Лекси три раза постучала, «входная дверь резко распахнулась». У двери никого не было, но наверху крутой лестницы стоял штурмовик, готовый вывести их к «свету». Двенадцать мужчин приветствовали Констанцию щелчком сдвинутых каблуков и кивком. Их черные и серебряные униформы, украшенные черепом с перекрещенными костями, высокие черные сапоги, тяжелые пояса и револьверы показались Констанции странными в этой уютной берлинской гостиной с тяжелой мебелью из красного дерева, изразцовой печью и столом с зажженными свечами. Дочь посла обратила внимание на то, что в комнате у стен стояло несколько пружинных кроватей. «Почему так много кроватей?» – невинно спросила она. После неловкой паузы ей объяснили, что Рем принимает посетителей из отдаленных частей рейха, которым иногда приходится заночевать. Нацисты сообщили Констанции, что Рем уехал по делам, передает ей наилучшие пожелания и надеется, что ей понравится типично баварское угощение, которое приготовили в ее честь. Констанция писала: «Мне приходилось периодически щипать себя для того, чтобы убедиться, что я действительно сижу во главе длинного деревянного стола, напротив меня сидит Лекси, а между нами в дрожащем свете свечей двенадцать самых отъявленных головорезов, которых мне когда-либо приходилось видеть в жизни».
Во время ужина немцы начали ее «обрабатывать». Они были уверены в том, что Констанция расскажет об этой беседе своему отцу, который затем передаст суть разговора в Лондон: «После того, как подали колбаски, каждый из них по очереди говорил, точно заведенная граммофонная пластинка. Их было невозможно остановить. Когда я все-таки умудрялась вставить слово и высказать свою точку зрения, я понимала, что своими аргументами полностью сбиваю их с толку. Они смотрели на меня с полным непониманием. Возникала неловкая пауза, после которой произносили тост, пили пиво и потом снова заводили свою пластинку. В конце концов я сдалась и решила не перебивать»[307].
К концу ужина дверь неожиданно распахнулась, и в комнату вошел Рудольф Гесс. Констанция отметила, что его темные волосы стояли торчком, а глаза под кустистыми бровями были ясными и серыми. Молодые люди мгновенно потеряли интерес к дочери английского посла и окружили заместителя фюрера для того, чтобы узнать последние партийные новости.
В отличие от Гесса и Рема, летом 1933 г. имя Иоахима фон Риббентропа было мало кому известно. Поскольку его жена происходила из семьи, владевшей компанией по производству шампанского Хенкель, а сам Риббентроп хорошо говорил по-английски, считалось, что он принадлежал к более элитарным кругам, чем большинство людей из окружения Гитлера. Правда, приставка «фон» к его фамилии была фальшивкой. Риббентроп был известным человеком в дипломатических кругах Берлина, хотя в то время большинство иностранцев не знало о его связях с нацистами.
Констанция познакомилась с Риббентропом во французском посольстве и часто приезжала в его дом, расположенный в берлинском районе Далем, для того чтобы поиграть в теннис. «У Риббентропа была белая, современная вилла, окруженная небольшим садом. Дом был хорошо обставлен, а стены украшала современная французская живопись. На участке располагались бассейн и теннисный корт. Все выглядело так, будто ты на юге Франции», – вспоминала дочь английского посла. После напряженного матча (Риббентроп отлично играл в теннис) они пили лимонад и говорили о политике. «Англичане не понимают, что Германия – это защита Европы от большевизма», – повторял Риббентроп уже давно знакомый ей мотив. У жены Риббентропа Аннелизы «было постоянно раздраженное выражение лица» из-за бесконечных головных болей и большого количества детей в семье. Спустя годы «один видный немец» сказал Констанции, что Риббентроп стал нацистом только по причине уязвленного самолюбия. Ему отказали в приеме в самый престижный клуб Германии, после чего он присоединился к нацистам[308].
Семья Рамболдов уехала из Германии 1 июля 1933 г., после череды прощальных ужинов и обедов. В тот же день в аэропорте Темпельхоф приземлился англиканский священник, настоятель Чичестерского собора Артур Дункан-Джоунс, который «за исключением шума» был полностью доволен перелетом. Настоятель приехал в Германию по делу. Епископ Глостер, глава Совета по международным связям при Англиканской церкви, попросил его изучить положение Евангелической церкви в Германии. Несмотря на существенную разницу между жизнью англиканских священников, описанную Энтони Троллопом, и нацистским Берлином, настоятель с энтузиазмом отнесся к своему «шпионскому» заданию. «Я не в состоянии описать тебе свои последние 24 часа, – делился священник со своей женой, – даже если бы это и было благоразумно. У меня такое чувство, что о моем приезде уже известно».
В мемориальной церкви кайзера Вильгельма (известной также как Гедехтнискирхе[309]) он послушал проповедь нацистского епископа и богослова Иокима Хоссенфельдера. «Евангельские гимны «Возблагодарим Господа», «Бог наш – оплот», Аллилуйя и так далее, – рапортовал Дункан-Джоунс жене. – Масса нацистов. Вот так вот. А сейчас наслаждаюсь бокалом мозельского с сигарой. Вылетаю назад во вторник. Чувствую себя, словно герой истории Энтони Хоупа, Филлипса Оппенхайма или Эдгара Уоллеса». Заканчивая письмо, он приписал: «Немцы всегда останутся немцами, и худший из них – Лютер!»[310]
В самолете настоятель познакомился с одним фашистом, который совершенно неожиданно помог Дункан-Джоунсу встретиться с самим фюрером. «Как я понимаю, эту беседу было непросто организовать, – писал священник членам церковного совета по международным связям. – Когда я пришел, я почувствовал, что атмосфера была немного напряженной». Далее священник заявил, что верит Гитлеру, который заявил, что, будучи католиком, не имеет никакого желания вмешиваться в дела протестантов и ограничивать свободу церкви.
Несмотря на непродолжительность своего визита, священник сообщал совету, что понял сложившуюся ситуацию. Он узнал, что даже те, кто страдает в условиях нового режима, продолжали поддерживать Гитлера, так как считали нацистов единственной альтернативой коммунистам. Роль Христа изменилась – теперь он был скорее духовным лидером в борьбе против коммунизма, а не спасителем от греха. Оставался вопрос – как в данной ситуации должна была вести себя Англиканская церковь? Дункан-Джоунс, пообщавшись со многими священниками, пришел к выводу, что любое выражение сочувствия со стороны Англиканской церкви к людям, которых преследует новый режим, будет «совершенно катастрофическим»[311].
Иностранцы, наблюдавшие за церковной жизнью Германии, очень быстро понимали, что «религия» нацистов имела крайне мало общего с традиционным христианством. Журналист Филип Гиббс, ставший впоследствии писателем, зафиксировал мысли, высказанные по этому поводу одним французским бизнесменом в 1934 г. Француз считал, что новая немецкая религия представляет собой возвращение к расовому и племенному язычеству. Новая религия горячо отвергает конституционную форму правления, парламент и свободное выражение мнения. Народом управляют вожди, во главе которых стоит один главный вождь, его слово – это закон. Подобно божествам древнего мира, он наполовину бог и наполовину воин. Национальные границы при такой религии не существуют, так как самая важная роль в этой системе отводится кровным узам. Высшая цель – это свободная конфедерация германских племен, появившихся на свет много веков назад в первозданном лесу. К этой конфедерации смогут присоединиться скандинавские племена Польши, Венгрии и России, так как и они тоже происходят из глубин германского первозданного леса. Старые боги не умерли, они пока спят. Этих богов оттеснил на второй план христианский миф, который по своей сути враждебен инстинкту и природе, он ослабил немецкий дух, опустошил и дегуманизировал его. Но сейчас сила, смелость и энергия снова станут истинным достоинством настоящего мужчины, который отбросит в сторону самоанализ, интеллектуализм и угрызения совести. Вернутся языческие боги и дух язычества[312].
Насколько Дункан-Джоунс смог воспринять все это за время своего короткого визита в Берлин, нам судить сложно (однако епископ Глостера заверил епископа Чичестера, что расходы священника в 25 фунтов будут возмещены). В письме, написанном несколько лет спустя, настоятель утверждал, что многие немцы уже отказались от христианского вероучения и в качестве молитвы повторяли такие слова: «Я верю в немку-мать, которая меня родила. Я верю в немецкого крестьянина, пашущего землю. Я верю в немецкого рабочего, который производит вещи для людей. Я верю в мертвых, отдавших жизнь за свой народ. Мой бог – это мой народ. Я верю в Германию»[313].
Любопытно, что главным пророком этого пангерманского видения оказался англичанин Хьюстон Стюарт Чемберлен[314], а религиозным центром новой Германии стал небольшой баварский городок, расположенный далеко не в глубинах леса, а на холмах, на полпути между Берлином и Мюнхеном. И называется этот городок Байройт.
8. Фестивали и фанфары
Хьюстон Стюарт Чемберлен был сыном английского адмирала. Еще в молодости в его душе зародилась навязчивая любовь к Германии, а также маниакальная неприязнь к стране, в которой он родился. В 1882 г. он впервые увидел в Байройте музыкальную драму Рихарда Вагнера «Парсифаль». Чемберлен находился под таким впечатлением, что послушал оперу еще пять раз подряд. Воображение мужчины поразил созданный Вагнером мир музыки, драмы, религии, философии, а также арийской мифологии и первозданного леса, и он понял, что искал в жизни.
В 1899 г., когда Чемберлену было сорок пять лет, вышла его яростно антисемитская книга «Основы XIX века». Главная мысль книги заключалась в том что в физическом и интелектуальном плане арийцы якобы стоят выше, чем не ариийцы. Чемберлен обосновал свои идеи настолько убедительно, что книгу высоко оценили во Франции, США и России. Драматург Бернард Шоу назвал ее историческим шедевром. До начала Первой мировой войны было продано 100 000, а к 1938 г. – 250 000 экземпляров. Произведение Чемберлена очень понравилось кайзеру, который так похвалил автора[315]: «Вашу книгу немцам подарил Господь Бог»[316]. Гитлер считал труд Чемберлена священным текстом, а самого автора, который в 1908 г. женился на дочери Вагнера Еве, своим любимым пророком.
Чемберлен жил в Байройте по соседству со своей родственницей Винифред Вагнер (в девичестве Уильямс). Оба они в такой степени стали германофилами, что даже не общались между собой на английском. Хьюстона Чемберлена и Винифред Вагнер объединяло также и то, что у обоих было несчастное детство (особенно у Винифред). Англичанка осиротела в раннем возрасте, и ее удочерила пожилая немецкая семья, которая хорошо знала Вагнера. В 1915 г. в возрасте восемнадцати лет она вышла замуж за сорокапятилетнего сына Вагнера Зигфрида. В следующем году Хьюстон Чемберлен стал гражданином Германии.
Во время Первой мировой войны никаких опер Вагнера в байройтском Фестивальном театре не ставили. В 1919 г. на сцене театра все еще стояли пыльные декорации к опере «Летучий голландец», которая должна была состояться 2 августа 1914 г. За день до представления, во время третьего акта оперы «Парсифаль», Германия объявила войну России. Спустя пять лет Гарри Франк посетил Байройт и констатировал, что будущее вагнеровского фестиваля находится под большим вопросом. Франк посмотрел «гала-представление» в Фестивальном театре и заметил, что в оркестровой яме многие стулья и пюпитры были сломаны, а сами музыканты, казалось, были едва живы. «Под потолком тускло горела одна лампочка, освещая пышный, но пыльный декор». Несмотря на то, что стоял теплый вечер, немногочисленные зрители, «одетые в подобие одежды, стучали зубами от холода»[317].
Тем не менее летом 1923 г., несмотря на инфляцию и всеобщий пессимистический настрой, началась подготовка к будущему фестивалю. Прослушивание на роли Зигмунда и Парсифаля прошел датский тенор Лауриц Мельхиор. Тогда имя этого прекрасного певца было еще никому не известно. Он приехал в Байройт вместе со своим покровителем – успешным, а самое главное, богатым английским писателем Хью Уолполом. Уолпол стал поклонником таланта датского тенора (которого называл Давидом), после того как услышал его пение на концерте в Лондоне.
В тот раз писатель пробыл в Байройте всего десять дней, однако за этот короткий промежуток времени успели завязаться любовные интриги, достойные шекспировской «Двенадцатой ночи». В Мельхиора, который не пропускал ни одной женской юбки, был влюблен Уолпол, в которого, в свою очередь, была влюблена Винифред (ее муж был гомосексуалистом). Несмотря на все эти сложности, Уолпол близко подружился с Винифред, которую называл «простой и милой женщиной»[318]. Он уважал ее за мужество, с которым она встречала «непреодолимые жизненные трудности», и был тронут, когда Винифред лично отвела его к могиле Вагнера в дальнем конце сада. Спустя несколько недель, 1 октября 1923 г., Винифред отвела к могиле композитора другого мужчину, с которым у нее позднее сложились тесные дружеские связи. Этим человеком был Адольф Гитлер.
Гитлер не смог присутствовать на открытии фестиваля в 1924 г., поскольку отбывал наказание после неудавшегося путча. Однако 23 июля 1925 г. он вместе с Хью Уолполом сидел в семейной ложе Вагнеров и смотрел постановку «Парсифаля». «Не день, а драма, – заметил Уолпол. – Гром снаружи и внутри»[319]. Тогда он не упомянул Гитлера, однако через пятнадцать лет англичанин написал в одном литературном журнале: «Мне он показался крайне плохо образованным, третьесортным человеком. Когда Винифред Вагнер сказала, что он спасет мир, я громко рассмеялся… мне он показался глупым, смелым и потрепанным»[320]. Так или иначе, оба мужчины были глубоко тронуты представлением. Уолпол восхищался оперой, потому что партию главного героя исполнял Мельхиор, в которого писатель был безответно влюблен: «Он прекрасно выступил, все были в экстазе»[321]. Гитлеру, у которого «слезы текли по лицу»[322], опера понравилась, вероятно, потому, что он увидел в образе Парсифаля самого себя – простого и невинного человека, которому было суждено спасти Германию.
Естественно, присутствие Гитлера на фестивале 1925 г. придало этому мероприятию национал-социалистический характер, который, впрочем, проявлялся уже годом ранее. Тогда Винифред сделали серьезное замечание за то, что она разговаривала с Уолполом по-английски, в то время как, к ужасу иностранных гостей и местных жителей, в конце оперы «Нюрнбергские мейстерзингеры» гитлеровцы в зале спонтанно поднялись и запели гимн «Deutschland über Alles» («Германия превыше всего»).
Несмотря на то, что шовинизм стал неотъемлемой частью вагнеровского фестиваля, Уолпол рассказывал своему издателю: «Все ко мне относятся с ангельской добротой, и должен сказать, что немецкие любители музыки, если абстрагироваться от политики, очень добрые и теплые люди». При этом писатель называл «закулисные интриги» «просто невероятными»[323]. К началу августа Уолпол решил, что с него хватит: «С большой радостью покину эти места. Погода омерзительная и слишком много раздражающих факторов»[324]. Писатель уехал из Байройта 8 августа и больше уже никогда не возвращался в этот город.
Пожалуй, самым известным иностранцем, который участвовал в вагнеровском фестивале, был итальянский дирижер Артуро Тосканини[325]. В 1920-х гг. музыкант не смог дирижировать на фестивале из-за ксенофобии вагнерианцев, а вот в 1930-х его собственное чутье должно было бы подсказать ему, что от Байройта следует держаться подальше. Однако любовь маэстро к музыке Вагнера оказалась сильнее его ненависти к нацизму. Игнорируя все предостережения друзей-евреев, среди которых был Франческо фон Мендельсон, итальянец с таким энтузиазмом принял приглашение Зигфрида Вагнера дирижировать на фестивале 1930 г., что отказался от гонорара. Появление Артуро Тосканини за дирижерским пультом вызвало сенсацию, и далеко не только музыкальную. Для консервативных вангерианцев было настоящим кощунством то, что иностранцу, еще и итальянцу, позволили прикоснуться к святая святых. Однако Тосканини настолько хорошо дирижировал оркестром, исполнявшим оперы «Тангейзер» и «Тристан и Изольда», что даже самые негативно настроенные к нему вагнерианцы изменили свое мнение. В американском журнале «Time» писали:
«Тангейзер» звучал божественно до самых последних аккордов. После окончания критики наперебой расхваливали постановку и пришли к мнению, что это лучший концерт в Байройте за последние несколько лет. До этого ни один дирижер из южной Европы не руководил оркестром в Фестивальном театре. После каждого акта публика кричала, бросала шляпы, топала, аплодировала и вызывала на «бис» труппу и дирижера. Но публика звала их зря. В Байройте на «бис» не выходят»[326].
Успех итальянца поставил традиционалистов в сложное положение. Вагнерианец Пауль Претцш считал, что «чистокровный представитель романской группы не в состоянии идеально исполнить немецкую музыку». Блистательное выступление итальянца Претцш объяснил в своей статье для местной газеты так: «О великом смешении крови нордических народов в северной Италии часто пишут даже в наши дни специалисты по расовым вопросам»[327]. Теперь все могли расслабиться, потому что родившийся в Парме Тосканини оказался арийцем. Нельзя, правда, утверждать, что вел он себя как настоящий арий. Секретарь Винифред Вагнер писал, что во время первой репетиции дирижер был настолько раздражен игрой второй скрипки, что сломал пополам дирижерскую палочку, бросил ее через плечо и рассерженно топнул ногой[328].
Тосканини дирижировал в Байройте и на следующий год. Выступление вновь прошло успешно, а вот за кулисами все было совсем по-другому. Произошел ряд инцидентов, в результате которых дирижер покинул фестиваль, заявив, что никогда больше не будет в нем участвовать. Тосканини написал Винифред, что приехал в Байройт, как в храм, а оказался в обычном театре[329]. В одном интервью Тосканини подчеркнул, что причинами разногласий стали не только проблемы с руководством и творческие противоречия. Весной 1931 г. дирижер выступил против режима Муссолини, а затем через несколько недель приехал в Байройт и увидел, что невестка композитора активно поддерживает национал-социализм. Тосканини заявил, что он не готов «делать Вагнера средством гитлеровской пропаганды»[330].
Тем не менее после долгих уговоров членов семьи Вагнера итальянец согласился дирижировать на фестивале 1933 г., однако приход Гитлера к власти смешал все карты. Тосканини подписал направленный фюреру из США протест против преследований таких музыкантов еврейского происхождения, как Бруно Вальтер и Отто Клемперер. Винифред сочла, что личного письма Гитлера дирижеру будет достаточно, чтобы уладить этот конфликт. Но она ошиблась. В мае 1933 г. Тосканини отправил невестке Вагнера следующее сообщение: «После печальных событий, ранивших мои чувства как человека и художника, ничего не изменилось, хотя я очень на эти изменения надеялся. Поэтому должен сказать вам… что больше не стоит думать о моем возвращении в Байройт»[331]. Тосканини был большим поклонником Вагнера, и даже через много лет он вспоминал все это с величайшим сожалением: «Байройт! Самое глубокое горе моей жизни!»[332]
То, что дирижер принял правильное решение, отказавшись от участия в фестивале, становится ясно из заголовка статьи, опубликованной в английской газете «Manchester Guardian»: «Фестиваль Байройт 1933 с Гитлером в главной роли»[333]. Музыкальный критик Вальтер Легге[334] писал, что фестиваль Вагнера превратился в фестиваль Гитлера. Если раньше в городе продавали керамические фигурки композитора и его автобиографию, то сейчас на полках в магазинах стояли «бюсты Гитлера и «Моя борьба» вместо «Моей жизни»[335]. После отказа Тосканини принимать участие в фестивале сотни иностранцев вернули купленные билеты, которые потом распределили среди нацистов. Легге писал, что зрители часами ждали Гитлера около здания театра, а зайдя в зал, с любовью «и почти с чувством преклонения» смотрели на его ложу: «В конце каждого акта все внимание переключалось со сцены на ложу, в которой сидел рейхсканцлер».
Старшая дочь Винифред Фриделинд Вагнер не любила нацистов и оставила любопытное наблюдение, как люди преклонялись перед фюрером. Жена австрийского певца Йозефа фон Мановарда носила на правой руке огромную золотую свастику, которая держалась при помощи цепочек, пристегнутых к браслету и кольцам на большом пальце и мизинце. Когда ее попросили объяснить это странное украшение, она ответила, что свастика закрывает место, в которое фюрер ее поцеловал[336]. Вот общий вывод Легге о фестивале 1933 г.: «Не стоит обманывать себя надеждами на то, что превращение фестиваля в политическое мероприятие сделало его более привлекательным для иностранных любителей музыки»[337].
Вагнеровский фестиваль в Байройте был не единственным ежегодным культурным мероприятием с сильным политическим уклоном. Нацисты прекрасно понимали, какой силой обладают зрелища. Для привлечения сторонников и укрепления своей власти они регулярно организовывали различные фестивали, митинги и другие мероприятия подобного рода.
Каждый год в период с 1933 по 1937 г. на холме Бюккебург рядом с городком Хамельн, известным благодаря легенде о гамельнском крысолове, проходил совершенно уникальный фестиваль сбора урожая. Американская писательница Нора Валн однажды упомянула в разговоре со своими либерально настроенными немецкими друзьями, что она с удовольствием бы съездила на этот фестиваль. Женщину удивило молчание, которым немцы отреагировали на ее высказывание. Валн почувствовала, что допустила какую-то оплошность, но не могла понять, какую именно. Что может быть безобидней фестиваля сбора урожая в горах Гарц, в котором участвуют тысячи крестьян в народных костюмах?
Двое молодых друзей писательницы, члены гитлерюгенда Отто и Рюдигер, были добрыми, милыми парнями. Именно они с большим воодушевлением рассказали Валн об этом фестивале. Они говорили, что красочно одетые крестьянские семьи со всего рейха приезжают в Хамельн на автобусах и поездах. Из города колоннами всех цветов радуги они идут около восьми километров до холма Бюккебург, раскрашенного яркой осенней листвой. Те, кто приходит раньше других, располагаются на вершине холма среди серых валунов. С вершины открывается панорамный вид на окрестности. Случайному наблюдателю может показаться, что это трогательное действо имеет библейский подтекст. Однако либеральные друзья Норы напомнили писательнице, что именно на гранитную вершину холма в горах Гарц Мефистофель привел Фауста, о чем Отто и Рюдигер должны были бы в принципе знать[338].
Американка так никогда и не посетила этот праздник. А вот корреспондент английской газеты «Times» побывал на фестивале сбора урожая 1 октября 1933 г. Пекло солнце. На вершине холма Бюккебург репортер вместе с тысячами немцев ждал появления Гитлера. После прибытия фюрера началось действо для крестьян, «чистокровных, сильных и свободных от долгов». Именно такие люди были нужны новой Германии[339]. Швейцарский журналист Конрад Варнер, посетивший фестиваль в 1935 г., был поражен тому, какое напряженное ожидание охватило всю огромную толпу на холме. Все присутствовавшие старались найти место повыше для того, чтобы лучше увидеть священный миг появления фюрера. Наконец вдалеке на равнине появился кортеж автомобилей. «Когда он подъехал ближе, – писал Варнер, – непрерывный крик «хайль» тысяч и тысяч голосов покатился с холма к человеку, который заворожил немецкий народ»[340].
Послы Великобритании, США и Франции из года в год отклоняли официальные приглашения посетить фестиваль сбора урожая, но в 1934 г. бельгийский министр иностранных дел граф де Кершов приглашение принял, «чтобы показать, что Бельгия не всегда следует примеру великих держав»[341], как отметил сэр Эрик Фиппс. Вместе с женой министр наблюдал, как кавалеристские части выполняли сложные маневры в построении в виде свастики; супруги слушали нескончаемые речи и наслаждались красочным буйством осени. Графиня потом рассказывала леди Фиппс, что кульминацией мероприятия стала инсценированная баталия, которая проходила внизу в специально построенной для этого деревне. Крестьяне сидели на холме, словно экзотические птицы, и с удовольствием смотрели представление. Журналист Варнер писал, что в толпе постоянно раздавались возгласы удивления: люди были поражены скоростью танков, свирепыми обстрелами, взрывами снарядов. Публика ахнула, когда акулоподобные самолеты низко пролетели над «захваченной» деревней и разбомбили ее на куски. Участники фестиваля пребывали в полном восторге. «Гул моторов, – писал Варнер, – сливался с криками ликования толпы»[342].
Рецепт чудесного праздника для всей семьи был прост: народные традиции, показательные выступления боевой техники, вкусная еда, фейерверк и, конечно же, присутствие самого фюрера. Как отмечала газета «Times», хваленые нацистские организованность и порядок подкачали только тогда, когда все зрители стали расходиться. Транспорт на дорогах встал, и тысячам людей пришлось провести ночь под открытым небом. «Такого огромного количества людей в городе Хамельн не было со времен Крысолова»[343], – писали в издании.
Крайне маловероятно, что на фестиваль урожая приезжало много иностранцев, но вот на постановках «Страстей Христовых» в Обераммергау зарубежных гостей было достаточно. 1 августа 1934 г. компания «Томас Кук и сын» разместила в газете «Times» рекламу:
«Новости из Германии
Все обсуждают положение дел в Германии, размышляют, удивляются и часто преувеличивают. Многие люди путают политические потрясения с вмешательством в нормальную жизнь общества, поэтому они будут приятно удивлены, обнаружив, что жизнь в Берлине такая же спокойная и мирная, как в Лондоне»[344].
Неудивительно, что британская туристическая компания «Томас Кук» пыталась смягчить негативные новости о Германии: летом 1934 г. отмечалось трехсотлетие постановок «Страстей Христовых» в Обераммергау. На предыдущем представлении в 1930 г. присутствовало 100 тысяч иностранцев, главным образом американцев и англичан. В юбилейный год ожидался еще больший приток туристов. Томас Кук рассматривал свой туристический бизнес прежде всего как религиозное и социальное предприятие. Его компания успешно организовывала поездки в Обераммергау с 1890 г. Набожность туристов приносила хорошую прибыль. Это был идеальный тур, в который отправлялись даже одинокие молодые женщины, не опасаясь за свою безопасность. Гостей ожидали средневековая деревня у подножия живописных Баварских Альп и спектакль мирового уровня в исполнении крестьян. Компания Кука не хотела, чтобы политика помешала туристам приехать в Обераммергау.
Идея театрализованной постановки появилась в 1633 г. Жители Обераммергау поклялись раз в десять лет ставить «Страсти Христовы», если Господь спасет их от эпидемии бубонной чумы, которая в то время обрушилась на их края. Первая постановка состоялась в следующем, 1634 г., когда крестьяне сочли, что Господь выполнил свою часть соглашения. Спустя сорок лет жители Обераммергау решили, что будут ставить спектакль в первый год каждого десятилетия. Постановка должна была пройти в 1920 г., но из-за сложностей послевоенного времени она не состоялась. Спустя два года, в 1922 г., жители деревни все-таки поставили «Страсти Христовы». Поскольку продуктов катастрофически не хватало, иностранным туристам рекомендовали привозить их с собой. Не обращая внимания на материально-технические трудности, компания Кука принялась за организацию тура, поскольку увидела прекрасную возможность привлечь британских туристов. В ежемесячном журнале, который издавала компания, постановку назвали «праздником примирения». Туристическая фирма подчеркивала тот факт, что благодаря инфляции поездка стоила дешевле, чем в 1900 г. Правда, люди все еще помнили ужасы войны, и нужно было убедить их поехать в Германию. Но кто же мог не поддаться искушению, прочитав вот такой текст?
«Длинные улицы, вдоль которых стоят аккуратные деревянные домики. Невысокая церковь. Утопающие в садах крестьянские дворы, разбросанные по всей деревеньке. Кристально чистые воды реки Эммер. Цветущие луга в окружении поросших соснами склонов. Скалистые высоты Баварских Альп. Гора Кофель, увенчанная мраморным крестом. Все это Обераммергау – деревня, в которой живут простые ремесленники, резчики по дереву и гончары. Именно они с благоговейной преданностью и энтузиазмом ставят «Страсти Христовы», выполняя обещание, данное их предками»[345].
К 1930 г. тысячи людей по всему миру начали воспринимать жителей Обераммергау и их «Страсти Христовы» как уникальную реликвию, духовное наследие безвозвратно утерянного прошлого. Один британский журналист писал: «Кажется, что это мероприятие уходит корнями в детство современного мира»[346]. Впечатление туристов еще больше усиливалось, когда они видели очаровательные разноцветные дома Обераммергау и нетронутый горный пейзаж. Кроме того, жители деревни, участвовавшие в спектакле (около тысячи человек), отращивали свои волосы и бороды, чтобы действительно походить на библейских персонажей. Женщины носили традиционные длинные юбки черного, красного или синего цвета и передники.
Многие туристы, как, например, американская суфражистка и писательница Ида Тарбелл, искренне верили в то, что из-за участия в «Страстях Христовых» жители Обераммергау отличались от простых смертных: «Что бы они ни делали, все кажется простым, честным, прямым, исходящим прямо из сердца, а также нетронутым имитацией, жадностью и обманом»[347]. Один турист, остановившийся в пансионе Алоиса Ланга (ярого нациста, который исполнял роль Христа в 1930 и 1934 гг.), писал, что проживавшие в пансионе американцы просили Ланга благословить их детей[348].
Люди, уставшие от войны и экономической депрессии, во время фестиваля испытывали самые разные, иногда надуманные, эмоции. Раймонд Фуллер, обращаясь к своим читателям, писал: «Обераммергау расположен в 60 милях к югу от прекрасного города Мюнхен, и на 1050 футов ближе к звездам. Гораздо ближе к раю, в чем вы сами прекрасно убедитесь! Через несколько часов солнце зайдет, и вы поймете, что получили нечто большее, чем просто мимолетные впечатления. Вы узнали новое значение слов «постоянство», «верность» и «искренность»[349].
Впрочем, не все были без ума от «Страстей Христовых». Сидни Ларкин (отец поэта Филипа Ларкина) смотрел постановку в 1934 г. Он писал, что в деревне все «коммерциализировано настолько, насколько это в принципе возможно в религии». Ларкин слышал об известном Антоне Ланге, исполнявшем роль Христа в 1900, 1910 и 1922 гг., и представлял себе его сидящим на скамейке перед «скромной лавкой» и вырезающим деревянные фигурки. На самом деле магазин Ланга оказался «огромным заведением, которое нисколько не уступало крупным торговым точкам в Вест-Энде. Ларкин оставил в своем дневнике такую запись: «В нем много витрин и отделов… я бы предположил, что Ланг уже много лет ничего не вырезал из дерева». Ларкин считал, что «Страсти Христовы» были хорошо поставлены, однако сомневался в том, что спектакль был сделан «так называемыми» крестьянами. «Само здание театра, – писал он, – свидетельствует о том, что в него вложено много денег. Совершенно не похоже, чтобы он имел хоть какое-то отношение к деревне. Все это грандиозный обман, полное надувательство»[350].
Занятно, что такие энтузиасты Обераммергау, как Раймонд Фуллер, ни словом не упоминают антисемитизм. Уже изначально в «Страстях Христовых» убийцы Христа были изображены с такой ненавистью, словно сценарий спектакля писал нацист. Гитлер считал, что эта крестьянская постановка, созданная много веков назад, изображает истинную картину событий[351]. Среди 50 тысяч американцев, увидевших «Страсти Христовы» в 1930 г., был известный антисемит Генри Форд. В газете «New York Times» писали: «Мистер Форд сегодня с большой радостью подарил Антону Лангу[352] автомобиль, предложив ему самому выбрать в Мюнхене машину, которая ему понравится[353].
Многие другие известные люди также посещали Обераммергау. Индийского писателя и поэта Рабиндраната Тагора настолько вдохновили «Страсти Христовы», что он сразу же после поездки написал свое единственное известное стихотворение на английском языке под названием «Ребенок». Рамсей Макдональд также приезжал в Обераммергау. В 1900 г. они с женой неделю пешком шли в Обераммергау, «как паломники». В свой четвертый приезд Макдональд занимал пост премьер-министра Великобритании, тогда он стал первым премьер-министром, посетившим Германию после войны.
Гитлер считал, что «Страсти Христовы» надо ставить в разных городах Германии, так как этот спектакль показывает, что евреи представляют угрозу для арийской крови. Иностранная пресса опасалась, что постановка 1934 г. может превратиться в настоящий нацистский праздник: Христос станет арийцем, а декорации будут изображать Германию времен тевтонских рыцарей. Хотя несколько жителей деревни были замечены в нацистской униформе, «которая плохо сочеталась с длинными волосами»[354], к облегчению иностранных туристов, постановка не изменилась.
Тем летом спектакль увидели две учительницы из небольшой деревни в графстве Западный Йоркшир Люси Фэйрбэнк и Кларис Маунтин. Обе женщины впервые посетили Обераммергау в 1930 г., получили большое удовольствие от представления и снова приехали на трехсотлетие постановки в 1934 г., на этот раз захватив с собой кинокамеру. В то время кинокамеры были редкостью, тем более в руках женщин средних лет. Только «посоветовавшись с сотрудниками мюнхенского отеля и полицейским на улице», Люси и Кларис решили, что «все-таки будет не очень опасно взять с собой кинокамеру»[355]. Деревня Обераммергау полностью оправдала ожидания англичанок:
«Мы вышли из поезда и словно перенеслись в другой мир, фантастический и сказочный. Мужчины с длинными волосами в белых расшитых рубашках, вышитых подтяжках и кожаных шортах. У них сильные загорелые ноги. Они взваливают на свои широкие спины чемоданы с такой легкостью, словно это спичечные коробки. Вверх по главной улице, застроенной домиками с остроконечными крышами, через небольшой мост над рекой Эммер масса людей идет от железнодорожной станции к центральной площади. На одной стороне площади расположено причудливое здание Почтовой гостиницы, а на другой отель «Виттельсбах». Глаз радуют балконы с каскадами цветов, глубокие свесы крыш, в которых гнездятся ласточки, ярко раскрашенные стены и зонтики от солнца»[356].
13 августа Люси и Кларис стояли напротив отеля «Виттельсбах» и ждали появления Гитлера. Несмотря на возбужденную толпу, Люси смогла снять, как Гитлер отъезжает в открытой машине на начало спектакля. Во время самого представления фюрер вряд ли заметил мистера и миссис Джеффри Рассел из Лондона, которые сидели всего в нескольких рядах перед ним. Супруги сидели не прямо напротив Гитлера, а чуть поодаль, поэтому могли, «не проявляя невежливости, иногда поворачивать голову, чтобы на него посмотреть». Англичане с удивлением отметили, что фюрер пришел на спектакль в потертом плаще и всего с одним охранником. Во время сцены заседания Синедриона и сцены, когда Иисус предстает перед толпой, у пары возникло ощущение, что они смотрят «Гамлета». Гитлер, по наблюдениям супругов, то читал программку, то смотрел в театральный бинокль, в общем, «вел себя, как все остальные». После представления фюрер спокойно покинул свое место. «Однако его присутствие, – писал Рассел, – не давало нам покоя. Чтобы уделить «Страстям Христовым» должное внимание, необходимо было сходить на постановку еще раз»[357].
В тот год спектакль смотрело несколько баптистов. Они приехали в Германию на Пятый Конгресс баптистов, который прошел в Берлинском дворце спорта с 4 по 10 августа 1934 г. В увешанном свастиками зале собралось 900 делегатов со всего мира. Участники конгресса осудили политику антисемитизма и расизма. При этом баптисты из США с большим уважением отозвались о Гитлере: «Вне всякого сомнения, руководитель, который не курит и не пьет, а также хочет, чтобы женщины одевались скромно, не может быть таким уж плохим»[358]. Один американский делегат писал: «Очень приятно находиться в стране, в которой не продают порнографическую литературу, а также не показывают гангстерских и разлагающих кинокартин». Баптисты из США даже одобрили сожжение книг, которое прошло годом ранее: «В новой Германии сожгли массу развращающей литературы и журналов, а также еврейско-коммунистические библиотеки»[359]. Немецкая пресса отметила, что членами американской делегации в том числе были тридцать пасторов-афроамериканцев. На одного из баптистов – Майкла Кинга из Атланты – поездка в Германию произвела такое сильное впечатление, что после возвращения на родину он поменял свое имя и имя своего сына на Мартина Лютера Кинга.
2 августа, за два дня до начала Конгресса баптистов, умер президент Гинденбург. Люси и Кларис, которые направлялись в Обераммергау, узнали об этом, когда их поезд подъезжал к вокзалу в Кельне. «Торжественно и грустно» звонили колокола церквей. Похороны Гинденбурга состоялись 7 августа в Танненбергском мемориале[360], напоминавшем серую крепость. На похоронах присутствовал двадцатитрехлетний журналист британской газеты «Daily Telegraph» Хью Грин (будущий генеральный директор Би-би-си и младший брат писателя Грэхама Грина). Он назвал день, проведенный в Танненберге, «адским». После бессонной ночи в поезде Грин вместе с другими журналистами четыре часа просидел на очень жестком сиденье в ожидании начала церемонии: «От всего этого у меня на пятой точке выскочил прыщ». Журналист писал свой репортаж, сидя посреди поля под палящими лучами солнца: «Нацистские униформы разных цветов – черная у нацистской гвардии, серая у рейхсвера, зеленая у полиции Геринга, стальная синия у «воздушных спортсменов», оливково-зеленая у трудовых корпусов, коричневая у штурмовиков – в сочетании с экзотическими униформами престарелых генералов и военных атташе создавали общую картину военной мощи»[361]. Сэр Эрик Фиппс также присутствовал на похоронах и обратил внимание на слова Гитлера. Фюрер сказал, что великий покойник попадет в Вальхаллу, или, как выразился посол, «в обитель фальшивых и мрачных вагнерианских богов, в которой ни один здравомыслящий человек не хотел бы провести выходные»[362].
После смерти Гинденбурга ничто уже не мешало Гитлеру занять освободившуюся должность президента в дополнение к посту канцлера. Через двенадцать дней состоялся плебисцит, на котором подавляющее большинство немцев одобрило этот шаг[363]. Позиции диктатора стали совершенно непоколебимыми. 92 процента богобоязненных жителей живописного Обераммергау проголосовали за Гитлера, после чего в одной из берлинских газет появилась статья под названием «Голосовал ли Иуда против?»[364]. Американская газета «New York Times» писала, что, когда в деревне узнали о результатах плебисцита, на склоне горы неподалеку зажгли победный костер: «Приблизительно тысяча людей, многие из которых были иностранцами, смотрели, как жители деревни (практически все они участвовали в «Страстях Христовых») собрались вокруг костра, чтобы отметить победу своего лидера»[365].
За исключением антисемитского подтекста «Страсти Христовы» особенно не интересовали нацистов. Для них важную роль играло языческое празднование летнего солнцестояния. В ночь летнего солнцестояния по всей стране зажигали тысячи костров, и нацистские ораторы доводили молодежь до патриотического исступления. Святым местом нацистов стала гора Хессельберг, самая высокая точка Франконии, расположенная в 200 километрах от Обераммергау. Гауляйтер Франконии Юлиус Штрейхер организовывал ежегодные тевтонские фестивали с танцами вокруг костра, обращенными к солнцу молитвами и преклонением перед фюрером. Геринг, выступая на фестивале в Хессельберге, бросил прямой вызов христианству, утверждая, что та вера, которая сейчас есть в Германии, выше немецкой религии.
Судя по всему, не так много иностранцев поднялось на гору Хессельберг, но среди них оказалась двадцатилетняя британка Юнити Митфорд. 23 июня 1935 г., стоя за трибуной на вершине горы рядом со Штрейхером, она подняла руку в нацистском приветствии и обратилась с речью к толпе в 200 тысяч человек. Спустя два с половиной месяца Юнити стала почетным гостем Гитлера на одном из самых зрелищных нацистских мероприятий – ежегодном съезде партии в Нюрнберге.
9. Приветствия «Хайль Гитлер»
1 сентября 1933 г. американский консул во Франкфурте Роберт Хейнгартнер включил радио, чтобы послушать новости о пятом съезде Национал-социалистической партии в Нюрнберге, который немецкие газеты называли самым большим собранием в мире. Вскоре консул выключил радио. Вот, что он написал в дневнике: «Гитлер затянул свою обычную песню об ужасах марксизма. Когда я спустя полчаса снова включил радио, он распространялся на ту же тему, его голос стал более хриплым, но говорил он так же напористо»[366]. Хейнгартнер был скептиком, а вот сотни других иностранцев, присутствовавших на нюрнбергских съездах между 1933 и 1938 гг., поражались размахом этого мероприятия. Многие из них (по крайней мере те, кто не был фашистом), оглядываясь в прошлое спустя много лет, наверняка удивлялись собственному легковерию. Правда, очень немногие оказались такими честными, как Майкл Берн, и признались в этом публично. В опубликованных в 2003 г. мемуарах Берн воспроизводит текст своего письма, написанного матери из Нюрнберга в 1935 г., когда он работал журналистом в британской газете «Gloucester Citizen»: «Сегодня утром закончился съезд партии. Мне очень сложно собраться с мыслями после прошедшей недели». Далее Берн выражает свои чувства по отношению к Гитлеру, оценивает его влияние на экономику страны и его роль в истории Германии. «…Я думаю, что никогда не смогу забыть это выступление и попрошу его перевести. Пожалуйста, пришли мне Библию»[367].
Всем, даже иностранцам, было сложно объективно оценить то, что происходило на съездах в Нюрнберге. Всех, кто там присутствовал, захлестывала буря эмоций, или, как в случае с писателем Робертом Байроном, человек ощущал полное отторжение. «С этими людьми невозможен никакой компромисс, – писал Байрон в Берлине после того, как посетил съезд 1938 г., – в этом мире нет места для меня и для них, кто-то из нас должен уйти»[368]. Взволнованные или шокированные, иностранцы в любом случае поражались грандиозному масштабу зрелища. Бесконечный марш и барабанный бой, мощные прожекторы, пылающие факелы, тысячи и тысячи гигантских красных и черных свастик, развевающихся на ветру, – все это было сделано для того, чтобы навсегда закрепить за Гитлером право управлять умами и душами ослепленных его пропагандой фанатиков. Иностранцы, многие из которых были личными гостями фюрера, часами смотрели, как чеканили шаг колонны молодых арийцев – поколение, запрограммированное верить в то, что они имеют право управлять миром. И какой иностранец, ощущавший себя крошечной песчинкой среди бескрайнего моря обожателей, мог быть тогда уверен, что такого никогда не случится? Слушая оглушительные раскаты приветствия «Хайль Гитлер», все зарубежные гости наверняка чувствовали, как по спине бегут мурашки от страха или восторга.
В британской газете «Manchester Guardian» писали, что съезд 1934 г. был словно 1 мая в России, День независимости в США, День взятия Бастилии во Франции и День империи в Великобритании, вместе взятые и продолжающиеся целую неделю[369]. Это отличное сравнение, однако даже оно едва ли передает масштабы фантасмагорического светового и звукового шоу Гитлера. Никто не справился с этой задачей лучше Лени Рифеншталь, которая сняла о съезде 1934 г. фильм «Триумф воли», пожалуй, самую известную документальную картину во всем мире. Джеффри Кокс, получивший стипендию Родса на обучение в Оксфорде, приехал в Германию после двухлетнего перерыва и наблюдал Лени Рифеншталь за работой: «Ее фигура выделялась на общем фоне: в окружении практически одних мужчин, в костюме кремового цвета и плотно прилегающей шляпе, она стояла вместе со своей съемочной группой сбоку от трибуны руководителей»[370].
В гораздо меньшей степени, чем «Триумф воли», известен другой фильм Лени Рифеншталь – «Победа веры», снятый в 1933 г. Несмотря на то, что в съезде, которому посвящена эта картина, участвовало полмиллиона человек, его можно назвать достаточно скромным по сравнению с пятью последующими. Архитектурные проекты, которые, по замыслу страдавшего манией величия Гитлера, составили бы конкуренцию классическому стилю, еще не были реализованы (многие так и никогда не были). На том съезде присутствовало меньше известных иностранцев, чем на последующих. 3 декабря 1933 г. берлинского корреспондента британской газеты «Observer» пригласили на премьеру «Победы веры». В статье под названием «Хайль Цезарь» он описывал фильм, как «бесконечный апофеоз в духе римских императоров, в котором Гитлер исполняет роль Цезаря, а войска – римских рабов». Корреспондент рекомендовал фильм к прокату за границей для того, чтобы люди могли «лучше понять опьяняющий дух, охвативший современную Германию»[371]. Однако в реальности получилось так, что репортер оказался одним из немногих иностранцев, кому удалось увидеть эту документальную кинокартину: спустя несколько месяцев Гитлер приказал уничтожить все копии, поскольку главную роль в фильме играл Эрнст Рем, руководитель СА и в то время ближайший соратник фюрера. Всего через десять месяцев после съезда Рем пал жертвой внутренней борьбы за власть, которая достигла своего апогея 30 июня 1934 г., в «Ночь длинных ножей». Тогда были убиты десятки нацистов, обвиненных в заговоре против Гитлера. Только в 1990-х гг. копию «Победы веры» обнаружили в Британии.
Пожалуй, в те времена было мало иностранцев, отдававших приветствие «Хайль Гитлер» с большим упоением, чем Юнити Валькирия Митфорд. Она впервые увидела Гитлера на съезде партии 1933 г. в Нюрнберге и с тех пор поднимала руку в нацистском приветствии так часто, как только могла. Даже сэр Эрик Фиппс и его супруга были ошеломлены, когда Юнити, входя в их берлинскую гостиную, бодро отсалютовала «Хайль Гитлер». Супруги Фиппсы были слишком хорошо знакомы с представителями высшего общества, которые тревожились за своих дочерей, влюбившихся в «ужасных типов из СС». Сэр Эрик был на голову ниже статной Юнити, поэтому встал на цыпочки и пожал ее вытянутую руку[372].
Через несколько месяцев Юнити вместе со своей сестрой Джессикой[373] отправилась в круиз по Средиземному морю. Джессика писала, что каждый вечер Юнити, лежа на своем спальном месте в каюте, произносила молитву за главного верховнокомандующего и только потом засыпала[374]. Юнити была пятым ребенком лорда и леди Редесдейл, имевших в общей сложности семь детей. Эта несчастная и не отличавшаяся особым умом девушка нашла смысл своей жизни в культе Гитлера[375]. Она могла бы стать жертвой любых других эксцентричных верований и преклоняться перед любым другим божеством, но, к несчастью для себя и своих близких, влюбилась в фюрера.
Юнити была фанатичной поклонницей Гитлера, и в этом смысле ее история – исключение из правила. Но почему же так много других молодых людей и девушек благородного происхождения путешествовали по Германии и учились в этой стране в период между двумя мировыми войнами? То, что элита британского общества отправляла своих детей на обучение в страну с тоталитарным режимом, пытаясь таким образом подготовить их к взрослой жизни, по меньшей мере озадачивает. Даже те, кто симпатизировал целям Гитлера по спасению Европы от коммунизма и возрождению величия Германии, вряд ли порадовались бы появлению в их семье зятя-коричневорубашечника. Несмотря на уроки Первой мировой войны, традиционное влияние Германии на умы британских интеллектуалов оставалось по-прежнему сильным. Здесь, среди нацистских варваров и хамов, эта золотая молодежь должна была углубить свое образование и расширить свой кругозор. Что может лучше подготовить молодого человека к поступлению в Оксфорд или к работе в Министерстве иностранных дел, как не погружение в философию Канта, поэзию Гёте, музыку Бетховена и немецкие неправильные глаголы? К тому же дитя можно было дешево поселить в семью какой-нибудь обедневшей баронессы, сдававшей комнаты в одном из университетских городов вроде Мюнхена, Фрайбурга или Гейдельберга.
Одно из первых серьезных решений, которое каждый пересекавший границу иностранец должен был принять, касалось того, как отвечать на традиционное приветствие нацистов. К 1934 г., когда Юнити впервые приехала в Мюнхен, нацистское приветствие уже использовалось повсеместно. В первые годы существования Третьего рейха иностранцы еще могли отвечать на него, просто выражая свою добрую волю, без политической подоплеки. В конце концов, многие из «достижений» нацистов казались (по крайней мере на первый взгляд) весьма похвальными, поэтому оптимисты считали, что жестокость и антисемитизм, о которых постоянно твердили критики Гитлера, исчезнут по мере улучшения общего положения страны.
Солнечным мартовским днем 1934 г. Джон Хейгейт, которому было около тридцати лет, пересек в своем спортивном автомобиле границу Германии. Он совершенно спокойно ответил пограничникам нацистским приветствием. Несколько месяцев Джон работал на киностудии УФА в Берлине режиссером и сценаристом фильмов на английском языке. Однажды он поехал в Прагу в своем кабриолете «Магна МГ» и решил приветствовать поднятой правой рукой всех и вся, чтобы не нарываться на неприятности:
«Мне это нравилось. Это было игрой. Это нравилось молодежи и детям в деревнях. Они стояли у дороги и в поле, торжественно подняв руку в сторону подъезжающего автомобиля противника, и смеялись, когда оказывалось, что в этом автомобиле сидит друг… У меня рука начала болеть от того, что я постоянно отвечал на приветствие. Я мечтал о каком-нибудь устройстве наподобие указателя поворота, с помощью которого автоматически бы поднималась железная рука, пока я продолжал бы вести машину»[376].
Хейгейт, выпускник Итонского колледжа, за несколько лет до этого увел у писателя Ивлина Во его жену, на которой потом сам женился. Точно так же, как и многие люди своего класса и круга общения, он придерживался правых взглядов. Следовательно, хотя в жизни новой непривычной Германии Хейгейт находил много забавного, было немало вещей, которые его восхищали. Так, например, Хейгейта завораживали флаги. Он проезжал по деревенской улице, «покрытой свастиками», и чувствовал себя, как «современный рыцарь под красными знаменами крестоносцев». Хейгейт решил, что будет «весело» приладить флаг со свастикой на свой автомобиль, что и сделал довольный просьбой работник одного гаража. Но веселье угасло, когда Хейгейт, наблюдая, как крошечная свастика «гордо» развевалась на ветру, вдруг испытал «благоговейный страх». На долю секунды ему показалось, что флаг – это «нечто большее, чем просто кусок материи, которым машут и который вывешивают из окна. Это был стяг, который несут впереди идущих в бой людей»[377].
Добравшись до австрийского Тироля, Хейгейт написал письмо своему другу Генри Уильямсону, автору вышедшей в 1927 г. книги «Выдра по имени Тарка». Он отмечал, что все европейские страны, за исключением Германии, находятся в отчаянном положении. Учитывая силу и целеустремленность немецкой молодежи, совершенно не удивительно, что европейцы боятся. Хейгейт рассказывал Уильямсону о созданной в Австрии подпольной сети, распространявшей нацистскую пропаганду, которую ежедневно перевозили через границу с Германией. По всему Тиролю внезапно вспыхивали огромные свастики или появлялись на склонах гор, высеченные в снегу. Хейгейт признался в том, что он и сам перевез через границу номера запрещенной в Австрии нацистской газеты, которые он тайно распространял. Англичанин получил газету от главы австрийских нацистов, жившего в эмиграции в Мюнхене. Хейгейт писал другу, что история борьбы австрийских нацистов за власть представляется ему захватывающей[378].
Роберт Байрон вращался в тех же кругах, что и его современник Хейгейт (оба были знакомы с Митфордами), но реагировал на нацистское приветствие совсем по-другому. «Я с трудом сдерживаю смех, – писал он матери из Данцига, – когда немцы поднимают правую руку и произносят «Хайль Гитлер», разговаривая друг с другом по телефону. Меня очень смешит то, как люди пытаются приветствовать нацистским салютом знакомых в переполненном автобусе, но думаю, что я, в конце концов, к этому привыкну»[379].
Постепенно отказ от нацистского приветствия становился все более рискованным даже для иностранцев. «Недавно со мной случился любопытный случай, – писал брату в Новую Зеландию Джеффри Кокс. – Меня ударил коричневорубашечник за то, что я не приветствовал поднятой рукой нацистский флаг». Около полуночи на темной берлинской улице новозеландец встретил колонну штурмовиков СА, направлявшихся к железнодорожному вокзалу: нацисты уезжали в Нюрнберг на партийный съезд. «Он ударил меня сбоку, незаметно, пока я спорил с двумя другими штурмовиками», – рассказывал Кокс брату. Он добавил, что не испугался и даже вспоминал об этом инциденте с некоторым удовольствием. Кокс испытал «своего рода восторг, стоя среди враждебной толпы и не боясь». Новозеландец продолжал: «Конечно, я бы мог быть смелее и ударить его в ответ, даже если бы меня потом сильно избили. Но так я поступлю в следующий раз»[380].
Учитывая разумный подход Кокса, становится понятно, почему он не заходил в Мюнхене в лоджию «Фельдхернхалле» – «Зал баварских полководцев», священный нацистский мемориал[381]. На месте, где полиция стреляла в Гитлера и других участников путча 1923 г., было возведено два пантеона из белого камня, которые нацисты назвали «Храмами почета». В них разместили массивные свинцово-серые саркофаги с прахом шестнадцати путчистов, погибших той ноябрьской ночью. Английский писатель и журналист Джей Эй Коул писал: «В любой день при любой погоде сюда приходят паломники. Может подъехать автобус со смеющимися туристами или подойти счастливая семья, которая вышла на прогулку. По мере приближения к мемориалу их поведение меняется, они медленно и беззвучно поднимаются по ступенькам, минуту или дольше смотрят на саркофаги, отдают нацистский салют, после чего медленно направляются к другому храму»[382].
Каждый, кто проходил или проезжал мимо Фельдхернхалле, должен был поднять руку в нацистском приветствии. Восемнадцатилетнего Тима Мартена, который только что окончил Винчестерский колледж в Великобритании и учился на дипломатического работника, очень развеселило то, как один толстяк упал с велосипеда, пытаясь на ходу отдать нацистский салют[383].
Порой даже далекие от политики иностранцы поддавались общему безумию и салютовали «Хайль Гитлер».
Восемнадцатилетний Дерек Хилл жил в Мюнхене и изучал сценографию. Однажды к нему в гости приехала его мать, которая очень хотела увидеть Гитлера. Дерек отвел ее в чайную «Карлтон»: здесь регулярно бывал фюрер. Когда мать с сыном, так и не дождавшись Гитлера, уже собирались уходить, фюрер появился в компании Геббельса и Гесса. Дерек тут же позвонил своей подруге Юнити Митфорд. Через несколько минут она подъехала на такси. Юнити была взволнована, поскольку до этого еще никогда не видела своего кумира так близко. «Это самое доброе дело, которое кто-либо сделал для меня в жизни, – поблагодарила Дерека Юнити. – Я этого никогда не забуду». Скорее всего, Юнити была психически неуравновешенным человеком, а вот шотландка миссис Хилл, безразличная к политике, однозначно не страдала никакими психическими расстройствами. Тем не менее даже она, захваченная моментом, к удивлению своего сына, отдала нацистское приветствие, когда они выходили из чайной[384].
Восемнадцатилетняя Джоан Тонг оказалась не такой легко впечатлительной особой. В «очаровательной пятнистой шубке из оцелота и казачьей шапке» она появилась на митинге штурмовиков в обществе щеголеватого прусского офицера. Все шло отлично до того, как начались нацистские приветствия. Джоан продолжала стоять, не поднимая руки, «словно нежелающий повиноваться торчащий вверх пучок волос». Через несколько секунд «стали приближаться несколько приземистых и страшных на вид коричневорубашечников, крича что есть силы и размахивая руками, словно мельницы». Тогда офицер «резко повернулся так, что фалды его шинели закружились, и закричал им еще громче», что Джоан – англичанка[385].
Кеннет Синклер-Лутит и «Мэтью» (которым был, скорее всего, Роберт Дамметт[386]) учились в Тринити-колледже Кембриджского университета. Они решили провести лето 1934 г., путешествуя на велосипедах от Гамбурга до Зальцбурга. Студенты приплыли в Гамбург на советском теплоходе «Кооперация» (так дешевле всего было добраться до этого города), купили велосипеды стоимостью по три фунта каждый и отправились в путь. Несмотря на то, что Синклер-Лутит и Дамметт договорились путешествовать вместе, они были едва знакомы и вскоре осознали, что у них вообще крайне мало общего. Дамметт состоял в любовной связи с женой своего бывшего профессора из Гейдельбергского университета и потому прекрасно говорил по-немецки. Синклер-Лутит не мог похвастаться такими знаниями языка. Более того, с тех пор как он незадолго до поездки увидел голодный марш в Кембридже, его политические взгляды существенно полевели. Дамметт же поддерживал правых. Столь непохожие друг на друга молодые люди, связанные общими договоренностями, отправились на юг.
На Дамметта сразу же произвели впечатление немецкая дисциплина («то, чего не хватает Англии»), автобаны, трудовые лагеря и безукоризненная чистота. Синклер-Лутит, напротив, чувствовал, что ему все более отвратительны атрибуты национал-социализма. «Мы нормально ладили до тех пор, пока не въехали в новую Германию, – вспоминал он. – Я все еще не могу забыть удивление, которое охватило меня в Люнебурге, когда Мэтью отдал нацистское приветствие перед импровизированным храмом с бюстом недавно умершего Гинденбурга»[387]. Мэтью утверждал, что это был всего лишь жест вежливости, как, например, снятие шляпы перед входом в церковь. Однако Синклер-Лутит воспринял нацистский салют как публичное одобрение совершенно неприятного ему режима.
Даже самых толерантных иностранцев нервировали постоянные крики «Хайль Гитлер». Эдвард Уолл был молодым школьным учителем. В апреле 1935 г. вместе со своим другом Томом Айрмонгером они путешествовали по Германии на автомобиле «Baby Austin» («Малютка Остин»). Уолл вспоминал, как в городе Хельмштедт их прекрасный обед «…был испорчен тем, что каждый входящий и выходящий из заведения кричал «Хайль Гитлер» и потом салютовал рукой каждому присутствовавшему по отдельности». Поскольку мужчины сидели около двери, этих приветствий им более чем хватило: «Возможно, следует ожидать, что на территории, которую в путеводителе описывают как «равнинную сельскую местность со множеством промышленных центров», живут люди, еще более агрессивно демонстрирующие свою приверженность нацизму»[388].
Впрочем, не все немцы оказались преданы нацизму. Это стало очевидно в баварском городе Байройте (Уолл назвал его «немецким Сайренсестером»), когда в кафе, в котором обедали молодые люди, вошла пожилая пара. «Мужчина безвольным жестом взмахнул рукой до уровня лица, – писал Уолл, – слегка согнув ее в локте, и очень негромко, словно желал ребенку «спокойной ночи», произнес «Хайль Гитлер».
Уолл и Айрмонгер не особо интересовались политикой. Однако, общаясь с семьей Шлаух, с которой Уолл познакомился еще в предыдущую поездку, друзья узнали, насколько тяжелой может быть жизнь тех, кто не поддерживает режим. Глава семьи был лютеранским пастором. Незадолго до приезда Уолла и Айрмонгера он отсидел небольшой срок в тюрьме за то, что выступил с проповедью против поклонения тевтонским языческим божествам. Теперь среди прихожан на каждой проповеди в каждой церкви присутствовал нацист, следивший за тем, что говорили священнослужители. Такой человек и донес на господина Шлауха. После выхода из тюрьмы попавший в черный список пастор не мог найти работу. К середине 1930-х гг. подобные случаи происходили повсеместно, однако судьба неугодных власти людей зачастую не вызывала сочувствия у окружающих. Уолл отмечал, что супруга Шлауха, несмотря на затруднительное положение мужа, хвалила нацистов за то, что те запретили книги еврейских авторов, «уменьшив количество нездоровой сексуальной литературы»[389].
В записках Уолла встречается много ярких описаний: белая песчаная дорога, вьющаяся по темному таинственному сосновому лесу; группа немецких рабочих, обрадованная тем, что английский король Георг V поздравил Гитлера с днем рождения; карточки-вкладыши от сигарет, на которых изображена французская военная полиция, терроризирующая немецкое мирное население Рура.
Друзья посмотрели «Триумф воли» в накуренном кинотеатре, «до отказа набитом людьми и ужасно жарко натопленном». Этот поход в кино был таким же неприятным, как и опера в душном зале, во время которой пожилые дамы шикали на ерзавшего на стуле Айрмонгера, требуя проявить больше уважения к другим. Друзья с теплотой отнеслись к грузным баварским полицейским в «синей униформе» и блестящих черных шлемах, украшенных остроконечными серебряными пиками, но в то же время переживали за судьбу откровенно антинацистски настроенного владельца книжного магазина в Аахене. Сильное впечатление на них произвело обилие табличек с текстом «Juden sind nicht erwünscht» («Евреи нежелательны»)[390].
Два молодых англичанина особенно приятно провели день на берегу озера Аммерзее. «Облака сдуло ветром, и благодаря сильному бризу поверхность огромного озера стала больше походить на какой-нибудь морской залив», – писал Уолл 28 апреля 1935 г., когда они сидели, глядя на воду и наслаждаясь кофе с выпечкой.
За несколько месяцев до этого к северу-востоку от озера Синклер-Лутит и Дамметт направлялись в Мюнхен.
Приблизительно на расстоянии 24 километров от города Дамметт неожиданно заявил, что теперь им нужно крутить педали без остановки. Позже он объяснил, в чем дело. Рассматривая карту, Дамметт заметил, насколько близко они находились к концентрационному лагерю Дахау, открытому вскоре после того, как Гитлер стал канцлером. Дамметт не хотел, чтобы их присутствие вызвало подозрения. Синклер-Лутит впервые слышал о Дахау, и его знакомому пришлось объяснить, что в этом лагере нацисты занимаются трудовым перевоспитанием «расточителей, бездельников, спекулянтов-евреев, шпаны и нежелательных социальных элементов»[391].
Начинающий журналист Хью Грин пребывал в то время в Мюнхене. Он подхватил от членов семьи, в которой жил, стишок: «Lieber Gott, mach mich stumm, / Daß ich nicht nach Dachau komm! (Боже, сделай меня немым, / Чтобы меня не отправили в Дахау!)[392]. Через несколько месяцев над входом на территорию концлагеря появилась печально известная вывеска со словами «Arbeit macht frei» («Труд освобождает»).
Проезжая Дахау, Дамметт волновался напрасно. Поначалу немецкие власти проявляли такую готовность показать концлагерь иностранцам, что к середине 1930-х гг. Дахау стал чем-то вроде туристической достопримечательности среди американцев и британцев, особенно среди журналистов и политиков.
Член британского парламента Виктор Казалет испытал облегчение, не обнаружив в лагере чрезмерных мучений и лишений. Он решил, что Дахау «не очень интересен, но управляется эффективно». В своем дневнике Казалет записал следующее: «Адъютант сказал, что большинство заключенных – это коммунисты. В таком случае пусть там и остаются, меня это не волнует». Тем не менее Казалет считал нацистов «дураками», поскольку они не освободили большинство заключенных, с тех пор как стало очевидно, что любое сопротивление режиму бесполезно, учитывая «полный контроль Гитлера и его несокрушимую силу»[393][394].
Другой член парламента, сэр Арнольд Уилсон, относился к лагерю не так однозначно. Уилсон много путешествовал по стране в 1934–1936 гг. и для того, чтобы понять новую Германию, провел большое количество бесед с самыми разными людьми. Многие статьи, которые он в результате написал, вошли в книгу 1939 г. «Прогулки и разговоры за границей». В июле 1934 г., выступая перед большой аудиторией в Кенигсберге, Уилсон с большой похвалой отозвался о национал-социализме:
«В течение трех прошлых месяцев я наблюдал в самых разных частях страны, как молодая Германия работает и отдыхает. Я восхищаюсь энергией, которую вызвало национал-социалистическое движение. Я уважаю патриотический пыл германской молодежи. Я признаю, более того, почти завидую глубине и искренности, с которыми вы ищете национальное единство. Оно вдохновляет учащихся школ и колледжей. Это совершенно бескорыстный, следовательно, положительный процесс»[395].
Однако Уилсон не позволил своему энтузиазму по поводу нацизма затмить впечатление от Дахау. Хотя, по мнению англичанина, заключенных там кормили и содержали в таких же условиях, как и в добровольных трудовых лагерях, Уилсон признавался: «В атмосфере лагеря было что-то такое, против чего восставала вся моя душа»[396].
Верховный комиссар по делам беженцев из Германии американец Джеймс Гровер Макдональд был согласен с этим наблюдением. Когда заключенные встали перед ним по стойке «смирно», он посмотрел им в глаза. «Я никогда не забуду то, что в них увидел, – писал Макдональд в тот же вечер в дневнике. – Страх, неотступный страх, ощущение полного подчинения непредсказуемой жестокой воле». Комиссар настойчиво спрашивал своего сопровождающего, зачем нужны такие лагеря, и тот ответил, что Германия все еще переживает революцию. В большинстве стран, в которых происходит революция, политических заключенных расстреливают, а в Дахау «пытаются их перевоспитать». После осмотра лагеря Макдональд отправился в Мюнхенскую художественную галерею, которая, к его радости, была еще открыта. Так он «смог избавиться от ужасного послевкусия, оставшегося во рту после посещения лагеря»[397].
Через несколько десятилетий после окончания войны капитан десантно-диверсионных войск, писатель и поэт Майкл Берн раскопал в своих записях описание впечатлений от посещения Дахау в 1935 г. Берн поразился, насколько безразлично он отнесся к наиболее жестоким аспектам лагерной жизни[398]. Комендант лагеря рассказал ему об ужасных наказаниях, но единственный комментарий, который записал молодой репортер, был следующим: «Тем, кто содрогается, нужно напомнить, что и в Англии плетка-девятихвостка еще не запрещена»[399].
Через много лет Берн задумался над тем, почему он, будучи журналистом английской газеты «Gloucester Citizen», не захотел узнать, как проходил суд над заключенными, имели ли они право на собственную защиту, и вообще на каких основаниях нацисты чувствовали полное моральное право посадить человека в тюрьму за то, что он критикует правительство? Столь же шокирующим для повзрослевшего и помудревшего Берна стало собственное лицемерие, с которым он убедил себя (и весь мир) в том, насколько его травмировало посещение Дахау.
Однако Берн был далеко не единственным иностранцем, спокойно закрывшим глаза на то, что происходило в лагере. Среди представителей высшего класса Англии, Франции и в широких слоях населения США антисемитизм был очень распространенным явлением. Судьба коммунистов, гомосексуалистов, цыган и «сумасшедших», которые попадали в Дахау наравне с евреями, также мало кого беспокоила. Например, Дерек Хилл, увлеченный изучением сценографии в Мюнхене, долго не зацикливался на том, что в этом месте сосредоточено истинное зло. В 1934 г. студент целый день провел в Дахау вместе с почти слепым корреспондентом газеты «Morning Post» Питером Мэттьюзом. Они обедали в одном зале с заключенными, только сидели за отдельным «высоким столом» с комендантом Теодором Эйке. Такая расстановка напомнила Хиллу о том, как обедают в колледжах Оксфордского или Кембриджского университетов[400].
Поделиться книгой: