Юлия Владимировна Остапенко

Собака моего врага

Десять шагов, отделявшие ворота от дверей дома, дались ему так трудно, как никогда не давались мили. Последние ярды Трой прохромал, волоча немеющую ногу за собой и с трудом удерживая вой, рвущийся сквозь стиснутые зубы. Кровь из разрубленного бедра била по пальцам, судорожно сжимавшим рану. Кровь эта была горячая, живая, и орошала кожу так же приятно, как кровь Вонгерда минуту назад. Трою нестерпимо хотелось обернуться и посмотреть на тело, распростёртое посреди двора, но он знал, что любое промедление сейчас может стоить ему жизни. К тому же, пройдя первые пять шагов, он не мог уже думать ни о чём, кроме этой проклятой двери.

Когда она наконец подалась под его плечом, он впервые за последние месяцы ощутил глубокое, ноющее облегчение. Громко вздохнув то ли от боли, то ли от радости, Трой повалился на скамью у входа. Грохнул мечом об пол, сорвал пояс, туго обхватил им бедро повыше разреза, затянул зубами — руки мелко тряслись. Тугая струя, бьющая из раны, тут же опала, превратилась в тягучий тёмный ручеёк. Было тихо, только надрывалась лаем цепная собака во дворе, да капли крови стучали о дощатый пол.

Трой поднял голову, огляделся в поисках чистой ткани, чтобы перевязаться, увидел женщину, неподвижно стоящую в углу, перевёл взгляд дальше и остановил его на скатерти, покрывавшей обеденный стол. На столе сладко дымилась каша — ещё четверть часа назад Вонгерд собирался пообедать. Трой поднялся, придерживаясь за стену, поковылял вперёд, к столу, сильно припадая на здоровую ногу. Больной он уже не чувствовал вовсе, даже боль отпустила. Оказавшись у стола, Трой схватил скатерть одной рукой, дёрнул на себя. Миски, ложки, чашки со стуком полетели вниз. Трой сел на пол и принялся драть скатерть на длинные узкие полосы.

Женщина в углу по-прежнему не двигалась. От неё исходил крепкий, кисловатый запах ужаса.

— Не трону, не бойся, — вполголоса сказал Трой, вспарывая ножом штанину. Ткань успела присохнуть, и он отодрал её от раны, скривившись от вспышки боли.

Женщина наконец шевельнулась, слабо, неуверенно. Трой привычно уловил движение боковым зрением, но даже не поднял глаза. Она была никто. Она была не опасна. Опасность он нутром чуял. Когда она что-то промычала, низко и сдавленно, он и не подумал, что она обращается к нему, и продолжал возиться со своей ногой. Женщина ещё помедлила, по-прежнему слабея от страха, а потом раздельно, хотя и с большим трудом проговорила:

— Промыть бы…

— Валяй, — равнодушно ответил Трой. Она рванулась с места, будто подстреленная газель, загремела чем-то, зашумела — Трой не обращал внимания, всё так же зная, что опасности нет. Женщина опустилась перед ним на колени, поставила таз с водой у его ног, прямо в лужицу крови.

— Не так. Надо… — она осеклась и молча вынула из рук Троя бинты, умудрившись не задеть его даже кончиком пальца. Трой привалился к ножке стола и закрыл глаза. Так и сидел, пока женщина лила воду на рану и вычищала прилипшие ошмётки ткани, даже не морщился уже. На смену облегчению пришла усталость, и ему страшно хотелось спать.

Он почувствовал, когда она закончила, и открыл глаза. Его бедро было плотно и аккуратно перемотано, белизна лоскутов резала глаз. А женщина всё так же стояла на коленях, уронив руки вдоль тела, и смотрела на Троя огромными глазами, тёмными, как колодцы, до краёв заполненные животным ужасом.

— Ты кто ему? — неохотно спросил Трой. — Рабыня? Дочь?

— Жена, — ответила она так тихо, что Трой скорее угадал ответ по движению губ, чем услышал его.

— А-а, — вяло протянул он. — Только не жена теперь. Вдова.

Он задрал руку над головой, нащупал край стола, тяжко опёрся, начал подниматься. Женщина резво подскочила к нему, подхватила, обвила грудь руками. Трой не стал её отталкивать.

— Кровать тут где? — спросил он, шаря мутнеющим взглядом по дому — в глазах темнело, и он плохо различал окружающие предметы.

Она без единого слова поволокла его куда-то в сторону. Трой расслабился, лишь давая себе труд перебирать здоровой ногой, и с наслаждением рухнул на мягкое. Женщина подхватила его ноги, бережно положила на кровать, накрыла. Её прикосновения были умелыми и заботливыми, но это была какая-то холодная, сухая забота, будто от долга шла, а не от сердца — он потому и подумал сперва, что она рабыня.

— Это его постель? — спросил Трой, не открывая глаз.

— Его, — прошептала она.

— Хорошо, — сказал Трой и удовлетворённо вздохнул. Так-то, Вонгерд, подумал он. Ты бы не был против, правда? Как я бы не был против, чтобы ты спал в моей постели, если б убил меня прежде. Это право победителя, моё право. И я пользуюсь им не для того, чтобы унизить тебя — просто так вышло… Последняя мысль отозвалась смутной тревогой, будто осталось что-то очень важное, о чём он забыл.

— Тело, — сказал Трой. Услышал отдалённое, почти неразличимое «Что?…» и повторил: — Тело.

Но больше ничего сказать не смог, потому что провалился в забытье, и последнее, что он запомнил, был приглушённый лай собаки во дворе.

Это, конечно, было опрометчиво — заснуть под надзором жены только что убитого врага, врага, которого выслеживал, гнал, травил много лет подряд. Засыпая, Трой отдавал себя в её власть, точнее — отдал бы, если бы это существо знало, что такое власть и как ею пользоваться. А оно не знало. Он понял это, увидев её в первый раз там, в углу, замершую статуей, и тогда уже перестал считать человеком. Вонгерд, возможно, смог бы зарезать раненого и спящего. Собака, надрывавшая глотку во дворе, могла бы вцепиться в горло. А эта — только дрожала да глазами хлопала.

Трой доверился инстинкту и не ошибся. Когда он проснулся, псина всё так же орала во дворе — хрипло и с промежутками, но по-прежнему упрямо. Трой представил, как она рвётся к телу хозяина, срывая сталью ошейника кожу с шеи, и вскинулся, приподнялся на локтях, встревоженно завертел головой.

Женщина, сидевшая на скамье у него в головах, тут же вскочила и склонилась над ним. Трой только теперь заметил, что у неё чёрные волосы.

— Пить хочешь? — спросила она и тут же протянула ему полную чашку. Трой молча принял, осушил залпом, вернул.

— Ещё?

Он кивнул, глядя за окно. Там было сумрачно — не понять, то ли вечереет, то ли он проспал до утра, и только начинает светать, то ли день стоит на дворе, просто пасмурный. Но теперь эта мысль его не обеспокоила. Он больше никуда не торопился.

Трой осушил вторую чашку, отдал, не поблагодарив. Сел, упёрся руками в края кровати, подтянулся. Онемение в ноге прошло, но какая-то она непослушная была, неродная будто — так, словно ногу Вонгерда ему пересадили, в качестве военного трофея. В преисподнюю такие трофеи, мрачно подумал Трой и снова пошевелил ногой. Шевелилась, зараза, но будто бы не так, как он хотел, неправильно как-то. Трой поднатужился и спустил ноги на пол. И лишь только ступня коснулась пола, всю ногу до бедра пронзила такая боль, будто её отрубили начисто.

— Что ты, нельзя тебе вставать! — вскрикнула женщина, до того лишь ошеломлённо смотревшая на его жалкоё дёрганье. — Кровь пойдёт, повязки часто менять надо, и промывать…

— Ты пса кормила? — скрипнув зубами, перебил Трой.

Женщина умолкла на полуслове, моргнула.

— Ч-что? Пса? А… ты про Мату?

— Я про тварь, которая там сутки уже почитай надрывается. Кормила?

— Я… — она снова заморгала, часто-часто, будто стряхивая непрошеные слёзы. — Я забыла… не до того…

— Покорми, — сказал Трой и снова лёг. От незначительного, казалось бы, усилия у него кружилась голова. Хриплый собачий лай гудел в ушах, и Трой увидел перед мысленным взглядом багровое от натуги лицо Вонгерда, давившего его горло волосатыми руками. Трой задыхался, лупил рукой по земле в попытке найти выроненный меч, таращился в низкое небо, и надрывный лай псины, изводившейся на цепи в пяти шагах от них, разрывал его голову на куски. Потом он нащупал камень, огрел им Вонгерда по башке, выкарабкался, потом ещё много чего было… И, вонзая лезвие меча в податливую вражескую плоть, Трой всё так же слышал этот лай.

Псину он хорошо запомнил. Здоровая, как волк, чернющая, морда заросла — не разглядеть, только жёлтые глазищи сверкают да алая пасть разевается в лае. Брюхо у псины было огромное, отвислое почти до земли. Это была сука, на последних днях беременности. Не держи её Вонгерд на цепи, она бы Троя на куски порвала, он бы и в ворота ступить не успел. Но Вонгерд оказался честный человек. Тварь, паскуда, ублюдок, но — честный. Он был хорошим врагом.

— Тело, — сказал Трой и, вздрогнув, открыл глаза. — Тело! Эй! Ты! Девка! — заорал он во всю глотку.

Она прискакала со двора, будто взмыленная кобылка, давно не покрытая жеребцом.

— Что? Тебе что-то…

— Тело там ещё? Во дворе?

— Д-да, — она как-то сразу сникла, будто надеялась, что он её позвал, чтобы приласкать. — Я закопаю… сейчас…

— Не трож. Трогать не смей, поняла? Тронешь — убью.

Он сжалась, съёжилась, вперилась в него испуганным взглядом. Трой слабо застонал от злости. Как же забыть-то мог, а? И сил ведь, как назло, никаких… А тянуть нельзя — смрад скоро пойдёт.

Он скатился с кровати на пол, девка подняла крик, но он глянул на неё один только раз, и она будто язык откусила.

— Выйти помоги. И чем копать дай, — сухо велел Трой.

Она сделала всё, как он сказал, а потом стояла в дверях и смотрела, как он рыл железным ковшом мягкую землю. Порывалась было помочь, но Трой на неё и не взглянул — без толку ей объяснять, что он должен сам похоронить своего лучшего врага. Тело Вонгерда лежало там же, где он его оставил, ничком, в расплывшейся на четверть двора луже крови, над которой густо жужжали мухи. Жена даже не накрыла его. Хороша супружница, подумал Трой, мне бы такую.

Он часто останавливался, чтобы отереть пот, обильно выступавший на лбу, и тогда смотрел на собаку. Она лежала у своей будки, положив морду на вытянутые лапы, сверлила его ненавидящим взглядом и беззвучно скалила белые клыки. Трой поглядывал на неё с уважением. Она ему нравилась. Он был рад, что Вонгерд не спустил её с цепи.

Могила получилась прямо посреди двора, аккурат между воротами и собачьей конурой. Трой копал её до самого вечера, и остановился лишь когда у него открылась рана. Тело Вонгерда было уже укрыто двумя футами земли.

— Ладно, — сказал Трой вслух, роняя ковш. — Остальное завтра засыплю. Эй! Девка! Назад меня тащи.

Она потащила, сопя и охая, а когда увидела кровь, набравшуюся в штанину — запричитала в голос. У Троя не было сил её осадить. Он молча вытерпел её возню, пока она меняла повязки, и отрубился ещё до того, как она закончила.

Собака уже не лаяла, и почему-то ему от этого становилось не по себе.

Он снова проспал больше суток, а, проснувшись, понял, что хочет есть. Он сказал об этом женщине, впервые обратившись к ней прямо, и испытал прилив раздражения, видя, как она обрадовалась. Сел он сам, хотя выбраться из постели оказался не в состоянии. Девка сидела рядом, глядя, как он ест, и глаза у неё были потрясённые, обожающие… собачьи.

Трой нахмурился от последней мысли. Тёплая мясная похлёбка внезапно показалась зловонной жижей.

— Так, говоришь, жена ему была? — резко спросил он, отставляя миску.

Женщина кивнула — она бормотала без умолку, когда её не просили, и не могла слова выдавить, если Трой с ней заговаривал.

— Что ж ты хреновая такая жена, а? Убийцу своего благоверного выхаживаешь?

— Он не благоверный мне был, — еле слышно сказала она.

— Что так? По бабам ходил? — сказал Трой и тут же сам подумал: глупость, откуда тут бабы? Глушь такую ещё поискать, одни болота кругом, ближайшее поселение — милях в десяти, не ближе. И тут же по скривившемуся лицу женщины понял её невысказанную мысль: дескать, да лучше бы ходил. А ведь и правда девка для старика слишком хороша. Ничего так собой, миловидна — Трой понял это только теперь, когда её лицо исказила гримаса, а потом оно снова разгладилось: молодое, красивое, только бледное немного.

— Он меня из деревни родной выкрал, — глядя в пол, проговорила женщина. — Я замуж собиралась. Он пришёл путником, мы ночевать пустили… А он меня на коня, ну и…

— Во как, — удивился Трой и захохотал. Женщина вскинула на него изумлённый, почти обиженный взгляд. Конечно, ей не понять, а вот Трой не мог себе представить эту старую скотину — да влюбившейся без памяти. Надо же, развезло-то как Вонгерда на старости лет. А может… может, он просто уже тогда решил, что схоронится в этих местах, и ему понадобилась прислуга? От этой мысли Трой перестал смеяться. Да, наверное, так и было. Ты не просто так оказался здесь, Вонгерд. Ты прятался от меня. Как таракан, который, одурев от страха перед хозяйской метлой, забивается в щель. Ты боялся меня. Всегда боялся. Но в конце концов решился таки принять бой. И за это я не могу тебя не уважать.

Он взглянул на женщину, напряжённо изучавшую его лицо. Спросил:

— И долго ты с ним прожила?

— Год. Больше уже.

— Что же суженый твой не явился тебе на выручку?

Её лицо дёрнулась — как-то всё разом, будто кто-то оттуда, изнутри, пытался сорвать с него маску. Ага, видать, сама тем же вопросом всё это время задавалась.

— Что за деревня-то?

— Аренкойто… это… посёлок… милях в двух отсюда, к северу.

Теперь уже Трою расхотелось смеяться совсем.

— Был, — сказал он.

— Что?

— Посёлок твой — был. Нет его давно.

— К-как нет? — выдавила она и заморгала — ну дура дурой.

— Миновал я его, когда шёл сюда. Там…

Он смолк, припоминая — будто в другой жизни это было, хотя он проходил через это место всего несколько дней назад. Оно могло быть последним жилим селением в округе, если бы его не сожгли — начисто, дотла, сравняв с землёй постройки и превратив деревню в ровное круглое пепелище. Трой помнил, как хрустели под ногами кости, серые от пепла, как залепляло ноздри чёрной пылью, вздымавшейся от его шагов. Год назад по всей линии севера прошли Рыжие Шуты — много о них тогда толковали, бесчинствовали ребята так, что видавшие виды старые волки диву давались. Потому никто и не пришёл к тебе на выручку, девка. Некому было.

Демоны преисподней, внезапно подумал Трой, а Вонгерд-то знал. Не просто так он в этих краях оказался — всегда с Шутами знакомство водил, ещё до того, как они по-настоящему разошлись. Знал и… увёл тебя оттуда.

— Эх ты, дура, — сказал Трой. — Он же спас тебя. Понимаешь? От лютой смерти спас. Кормил, защищал. Не бил даже сильно — синяков-то на тебе не видать. А ты, небось, ему поначалу в рожу когтями вцеплялась, когда он к тебе клинья подбивал…

Девка слушала, широко раскрыв глаза и ещё шире — рот. Ничего ведь не понимает, и не поймёт — ну и хрен с ней. Трой заворчал, махнул рукой, повернулся лицом к стене, бросив:

— Псину-то накорми.

Он почти сразу стал засыпать, и разозлился, когда его выдернул из полудрёмы тихий голос:

— …зовут…

— А?

— Меня Ясминой зовут…

— Да класть мне на то, как тебя зовут, — зло пробормотал он и провалился в сон.

И проснулся от воя. Тоскливого, горестного — сердце так и разрывалось. Трой встрепенулся, сел, потёр ладонями лицо. Стояла глухая ночь, полная луна пялилась в окно, топорщился в синеве ночного неба мохнатый лес.

Псина выла не то на луну, не то над хозяйской могилой, так, будто смерть свою звала. Или его, Троеву смерть.

— Девка! — закричал он. — Эй! Девка!

Она заворочалась в дальнем углу, подтащилась к нему, сонная, удивлённая.

— Не слышишь — псина воет! Чего она воет?

— Чего?… Не знаю, чего…

— Так пойди глянь, дура!

Девка послушно пошлёпала к выходу — ноги у неё были босые, бесформенная сорочка болталась на худом теле. Распахнулась дверь, но светлее не стало. Трой сидел в темноте, цепляясь скользкими от пота пальцами за одеяло, и слушал этот вой. Что ж ты мне сказать хочешь, думал он. Что же я сделал не так?… Или… что я делаю не так, сейчас, в этот миг?

Женщина вернулась, сказала с порога:

— Ничего, вроде рожает она…

— Рожает? Так с цепи её спусти!

— Да она ведь…

— Спусти с цепи, кому сказано! Она теперь недели на две мамашей станет, об остальном и думать забудет.

— Так я… — начала было женщина, но потом запнулась и поковыляла обратно во двор. Трой услышал, как она говорит с псиной, ласково, успокаивающе, но всё так же мучительно равнодушно, будто это её тяжкий долг, будто нет у неё другого выбора. Трой лёг и стал смотреть в потолок. Когда-то, давно, приходилось ему служить в королевской армии, где был целый взвод, натаскивавший бойцовских собак. И никогда ни одна на цепи не рожала. Самых свирепых даже спускали. Потом главное — щенков не трогать. Первые недели. А после их тоже можно посадить на цепь. И из них получатся новые свирепые, верные псы. Но только лишь если мать, рожавшая их, не сидела на цепи.

Псина разродилась под утро. Трой сгонял девку посмотреть, как там она, наказав только не подходить близко. Та вернулась, сказала, что щенков вроде четверо, а может, пятеро, и что они маленькие, голенькие и похожи на крысят. Крысят она, небось, на своём веку немало повидала. Трой сказал, чтобы теперь она их вовсе не трогала, только мясо дважды в день во двор кидала. Она покивала, глядя на него с прежней смесью страха и удивления. Потом ещё раз сказала, что её Ясминой зовут, и спросила, как зовут его, но Трой не ответил.

Дни шли, щенки подрастали, рана Троя затягивалась. Закончив с могилой Вонгерда, он больше не предпринимал вылазок во двор, только иногда подбредал к окну и смотрел, как щенки сосут свою мамку. Их было пятеро, один сдох на второй день, и осталось четыре: трое чёрные, как мамаша, а один коричневый, с рыжеватым налётом. Он оказался самый бойкий, лез вперёд братьев, распихивал их слепые мордочки наглыми, хоть и слабыми ещё лапами, и впивался в чёрный материнский сосок почти с яростью. Псина лежала, откинув морду, и терпеливо выносила деспотизм детёныша, только иногда вздрагивала.