Помоги проекту - поделись книгой:
В 1400 году мир по-прежнему был разделен на зоны, между которыми практически не существовало контактов. Но под давлением роста населения и мобилизации океанические мембраны между мировыми зонами рано или поздно неизбежно должны были прорваться. Из-за кого и когда, оставалось неясным, хотя сильное давление, которое мобилизация создала в Афроевразийской зоне, чрезвычайно повысило вероятность того, что прорыв будет совершен отсюда.
Наконец, в 1492 году океан между двумя крупнейшими мировыми зонами пересекла экспедиция под предводительством генуэзского моряка Христофора Колумба. Колумб уговорил правителей Испании поддержать проверку его догадки, что из Европы к богатым рынкам Восточной Азии есть короткий путь через Атлантику. В следующие 300 лет были также прорваны мембраны, отделяющие Австралазию и Тихоокеанскую зону, и впервые в истории человечества обмен информацией и идеями, товарами, людьми, технологиями, религиями и даже болезнями стал происходить по всему миру.
Это было революционное изменение. Впервые с тех пор, как 250 млн лет назад тектоника плит создала единый суперконтинент Пангею, гены, организмы, информация и болезни могли обращаться в единой всемирной системе. Историк мира Альфред Кросби назвал эту экологическую революцию «Колумбовым обменом» и показал, что глобализация должна повлиять на биосферу не меньше, чем она повлияла на историю человечества[196]. В «Манифесте Коммунистической партии» Маркс и Энгельс доказывают, что с этих изменений начался современный капитализм:
Открытие Америки и морского пути вокруг Африки создало для подымающейся буржуазии новое поле деятельности. Ост-индский и китайский рынки, колонизация Америки, обмен с колониями, увеличение количества средств обмена и товаров вообще дали неслыханный до тех пор толчок торговле, мореплаванию, промышленности и тем самым вызвали в распадавшемся феодальном обществе быстрое развитие революционного элемента[197].
Установление связей между разными мировыми зонами вызвало такое мощное потрясение, что человеческое общество всего за несколько веков пересекло восьмой порог усложнения. Изменение произошло быстро, потому что это случилось в условиях мировой глобализации. В прошлом коллективное обучение протекало на локальном или региональном уровне, поэтому у земледельцев 10 000 лет ушло на то, чтобы их уклад распространился по планете. В мире глобальных связей понадобилось всего несколько веков, чтобы преобразовать существенную часть Земли. Это изменение имело величайшее значение из всего, что произошло за историю биосферы, насчитывающую 4 млрд лет. Неожиданно оказалось, что люди связаны в единую всемирную сферу мысли – ноосферу. К XX веку ноосфера стала революционной силой, воздействующей на всю биосферу.
Европейские мореплаватели первыми установили связи между основными мировыми зонами. Этот простой факт на несколько веков дал правителям и предпринимателям Европы колоссальное преимущество, потому что она, когда-то далекая от крупных центров сосредоточения богатства и власти, теперь контролировала ворота, через которые шли величайшие в истории человечества потоки ценностей и информации.
Европейские мореплаватели прорвались в другие мировые зоны потому, что у них не было легкого доступа к богатым рынкам Южной и Юго-Восточной Азии. Им приходилось идти на риск, чтобы получить свою долю. В первую очередь нужно было миновать османских торговцев, контролировавших Средиземное море. Это одна из причин, по которым в середине XV века португальские правительства стали посылать маневренные каравеллы, вооруженные пушками, разведывать пути вдоль западного берега Африки. Каравеллы с их латинскими парусами[198], сделанными по образу и подобию арабских моделей, а также компасами и пушками, созданными на основе китайских изобретений, сами были образцами интеллектуальной синергии, которая развивалась в Афроевразийской мировой зоне. К 1450-м годам португальские мореплаватели уже использовали морские пути для прибыльной торговли золотом, хлопком, слоновой костью и рабами с империей Мали – раньше все эти товары перевозили по сухопутным дорогам Сахары верблюжьи караваны.
Эти скромные успехи подстегнули соперников. Генуэзский мореплаватель Христофор Колумб был одним из них. Колумб убедил испанских правителей Фердинанда и Изабеллу поддержать его в поиске более прямого западного пути в Азию, для чего он собирался идти по Атлантике, удаляясь от берега. Он ошибочно считал, что расстояние до Китая по Атлантическому океану гораздо меньше, чем многие предполагают. Фердинанд и Изабелла сделали ставку на его идею, потому что понимали, что, если Колумб окажется прав, им воздастся сполна. 12 октября 1492 года его суда достигли острова на Багамах, который он назвал Сан-Сальвадор. До конца жизни он был уверен, что прибыл в Азию или в Индию, потому и называл людей, которых встретил, индейцами. По этой же причине его удивило, что они были наги, выглядели бедно[199] и что на них не было кимоно и шелковых одежд. Пленники проводили его на Кубу, где он нашел немного золота, и этого хватило, чтобы убедить Фердинанда и Изабеллу финансировать новые плавания. Благодаря путешествиям Колумба впервые установились регулярные контакты между Американской и Афроевразийской мировыми зонами. В 1498 году, всего через шесть лет после его первого трансатлантического плавания, португальский капитан Васко да Гама показал, что Юго-Восточной Азии также можно достичь, обогнув Африку с юга. Индийский океан не был огромным замкнутым озером, как многие полагали.
Первые встречи между людьми из разных мировых зон обычно и даже чаще всего были беспорядочны, разрушительны и сопровождались проявлениями жестокости. Свою роль сыграло недоверие к чужакам, но также причиной стали существенные различия в плотности населения, технологиях, моделях социальной и военной организации и даже устойчивости к болезням, которая формируется тысячелетиями. Здесь были победители и проигравшие, и для проигравших дело обернулось катастрофой. Как и возникновение первой кислородной атмосферы или внезапное вымирание динозавров, это был пример того, что австрийский экономист Йозеф Шумпетер назвал
Почти всю выгоду получили голодные до ресурсов государства и империи на западном краю Афроевразии, чьи суда первыми прорвались через барьеры между мировыми зонами. Они пользовались этим преимуществом с разбойничьим азартом, безоглядно и ничего не упуская. Через 50 лет после первого плавания Колумба португальцы со своими вооруженными каравеллами установили в Индийском океане укрепленные опорные пункты и таким образом создали здесь торговую империю. Торговцы и моряки несли громадные риски, но впереди маячила столь же большая выгода. В Америке испанские конкистадоры, такие как Эрнан Кортес и Франсиско Писарро, захватили власть над богатыми цивилизациями ацтеков и инков. Они сделали это с помощью крошечных армий, воспользовавшись политическими разногласиями в обеих империях. Но не обошлось и без разрушительного действия европейских болезней, например оспы, которые, возможно, убили до 80 % населения крупных американских империй и разрушили древние общественные структуры и традиции. Колоссальной ценой для других людей конкистадоры озолотились, принеся богатство себе и обществу, откуда пришли.
В Америке испанские завоеватели нашли не только золото и серебро. Они также нашли земли, на которых можно было растить, например, сахарные культуры, в то время как европейские аппетиты к сахару были огромны и постоянно росли. Испанцы (в том числе родственники Колумба) уже показали на Канарских островах, как дешево получать сахар, рабским трудом выращивая нужные культуры на плантациях. Доходы от этих плантаций стали предвестниками той прибыли, которую позже удалось получить в обеих Америках, часто с применением жесточайшей, грубейшей силы.
В 1540-е годы в Потоси, на территории современной Боливии, испанские купцы нашли гору серебра. Сначала они разрабатывали ее с помощью традиционных систем принудительного труда, которые унаследовали от инков. Но смертность была так велика, что вскоре они стали использовать ввезенных африканских рабов. Караваны мулов переправляли серебро в мексиканский порт Акапулько, где из него отливали серебряные песо, первую в мире глобальную валюту. Поток песо пошел через Атлантику в Европу, и они стали опорой местных экономик, потому что испанское правительство использовало их, чтобы выплачивать долги голландским и германским кредиторам. Песо также пересекали Тихий океан на галеонах, попадая в контролируемый испанцами город Манилу. Здесь испанские купцы и чиновники обменивали их на китайские шелка, фарфор и другие товары, которые поставляли китайские торговцы, а эти товары с гигантской выгодой перепродавали в Америке и Европе. Это была классическая арбитражная торговля. Купцы покупали товары там, где они были дешевле всего, а продавали там, где дороже, и получали колоссальную выгоду благодаря разрыву между затратами на производство и ценой продажи, который на первых глобальных рынках мира мог быть огромен. Экономика Китая, переживавшая бум, нуждалась в серебре и высоко ценила его, так что здесь оно стоило в два раза больше, чем в Европе, а рабский труд в Америке позволял сохранять низкие затраты на производство. Высококачественный шелк, напротив, был в Китае чем-то обычным, а в Европе – редкостью и огромной ценностью.
Если удавалось избежать кораблекрушений и встреч с пиратами, европейские купцы и их покровители могли получать громадную выгоду с помощью крутых ценовых градиентов, которые действовали в первых сетях глобального обмена. Начатое португальцами и испанцами в XVII веке продолжили голландцы и англичане, захватив португальские форты в Азии и начав понемногу откусывать от испанских и португальских колоний в Карибском море и Северной Америке.
Вместе с богатством по этим градиентам перетекала информация, и со временем она оказалась не менее важной. Эффективный способ книгопечатания, изобретенный в середине XV века Иоганном Гутенбергом, приумножил воздействие новых информационных потоков. С 1450 по 1500 год было издано почти 13 млн книг, а с 1700 по 1750-й – более 300 млн[200]. Книги и информация, которую они содержали, перестали быть редкой дорогой роскошью и у образованных людей вошли в число повседневных приобретений. И точно так же, как прибыль от перепродаж подогревала европейскую торговлю, гигантские новые потоки информации стимулировали развитие науки и техники.
Европейские мореплаватели нашли новые континенты и острова, видели в южном небе новые созвездия и столкнулись с народами, религиями, государствами, растениями и животными, о которых не было никаких упоминаний в древних текстах. Новая информация как цунами обрушилась на сферы образования, науки и даже религии во всей Европе, потому что через этот регион она протекала раньше и быстрее всего. Она заставила европейских мыслителей поставить под сомнение учения старины и даже Библию. Она стала подтачивать традиционные истории происхождения мира. В Англии XVI века Фрэнсис Бэкон утверждал, что наука и философия должны перестать опираться в основном на древние тексты и начать активный поиск нового знания, подобно европейским мореплавателям: «Дальние плавания и странствования (кои в наши века участились) открыли и показали в природе много такого, что может подать новый свет философии»[201][202]. В 1661 году Джозеф Гленвилл писал, что где-то ждут своего открытия «
Как выразился Дэвид Вуттон, современный историк научной революции, «существование идеи открытия – необходимая предпосылка науки»[204][205]. Исследуйте мир как таковой, а не то, что о нем сказано. Учитесь «побеждать природу, покоряясь ей», как писал Бэкон. Это очень точно соответствовало духу активных манипуляций, свойственному науке и технике современности. В XVII веке многие ученые стали понимать, что живут в эпоху не только географической и торговой, но и интеллектуальной революции и что новое знание увеличивает власть человека над миром природы. «Что касается нашей работы, мы все согласны, – писал член Королевского общества в 1674 году, – что она состоит не в том, чтобы белить стены старого дома, а в том, чтобы построить новый»[206]. В XVIII веке европейские мыслители эпохи Просвещения стали видеть в новом знании цель, смысл и «прогресс». Идея о том, что люди должны перестраивать и «совершенствовать» мир, теперь задавала тон в науке, этике, экономике, философии, торговле и политике.
Мир мысли преобразился. Дэвид Вуттон наглядно описывает эти изменения. Во времена Шекспира даже самые образованные европейцы в массе своей верили в магию и ведьм, в оборотней и единорогов; они верили, что Земля неподвижна, а небеса вращаются вокруг нее; что комета – это дурное предзнаменование; что внешний вид растения говорит о его целебных свойствах, потому что Бог создал его поддающимся интерпретации; что «Одиссея» – правдивый исторический документ[207]. Через полтора века, при жизни Вольтера, образованные европейцы мыслили уже совершенно иначе. Многие коллекционировали научные приборы, например телескопы, микроскопы и воздушные насосы, или читали о них; Ньютона считали величайшим из ученых; знали, что Земля крутится вокруг Солнца; не принимали всерьез магию, сюжеты античных легенд, рассказы о единорогах и истории о чудесах (бóльшую их часть); верили в передовое знание и во что-то вроде прогресса.
Новая информация стала интеллектуальным строительным материалом, из которого образовались новые типы знаний. Исаак Ньютон, выведя законы гравитации, получил доступ к информационному полю невиданного масштаба. Так, он мог сравнивать, как качаются маятники в Париже, а как в Америке и Африке. Ни у одного поколения ученых доселе не было возможности проверять свои идеи опытом настолько досконально или в рамках таких широких и разнообразных информационных сетей.
Достижения Ньютона можно связать с обширным ростом общих знаний, который европейцам принесли зарубежная торговля и исследование заморских территорий. Смелостью обобщать, выводить универсальные законы о мире природы люди во многом были обязаны колоссальному количеству информации – и самоуверенности, – которые такие чуждые мореплаванию мыслители, как Исаак Ньютон, получили благодаря тому, что европейцы покорили великие моря[208].
Ошеломляющие новые потоки богатства и информации помимо всего прочего стимулировали коммерческие формы мобилизации, которые часто называют
Европейские правители в целом более охотно сотрудничали с купцами, чем традиционные, например императоры китайской династии Мин, потому что в массе своей государства Европы располагали скромными ресурсами, вели бесконечные войны и постоянно испытывали недостаток в деньгах. А правители, которые брали у купцов в долг, естественно, с радостью поддерживали торговлю. Таким образом возникли тесные симбиотические отношения между европейскими торговцами и властями. Вторые защищали и поддерживали первых, а за это имели право облагать их богатство налогами и получать с него прибыль. Это была самая ранняя, незрелая форма капитализма, системы, которой восхищались европейские экономисты от Адама Смита до Карла Маркса.
Новое партнерство между европейскими правительствами и предпринимателями принимало множество форм. Рассмотрим один яркий пример. Перегонять спиртное в России начали в XVI веке[209]. Чиновники Ивана Грозного быстро поняли, что, если не давать крестьянам заниматься этим дома (а это было несложно, ведь перегонка требует мастерства и серьезного оборудования), можно получить большие деньги, потому что спиртное станет одним из немногих товаров, которые крестьянам придется у кого-то покупать. Но поставлять водку, которую ставили на стол во время религиозных и семейных праздников, свадеб и похорон, в тысячи деревень, разбросанных по большой территории, было трудной задачей, и лучше всего с ней могли справиться купцы. В результате русское правительство в партнерстве с купцами построило торговлю спиртным настолько успешно, что к XIX веку она почти полностью окупала потребности русской армии, на тот момент – одной из самых многочисленных в мире. Русское государство и общество выплачивали энтропии значительный налог на сложные механизмы, которые качали прибыль от водочной торговли, приводящей в итоге к опасным для здоровья людей последствиям.
Капитализм порождал новые формы неравенства, но экономисты восхищались им, потому что он также успешно генерировал богатство и инновации. Многие из первых экономистов прекрасно понимали, что богатство, которым торгуют и которое формируют капиталисты, на самом деле состоит в контроле над сконцентрированным солнечным светом, энергетическими потоками, проходящими через биосферу. Именно поэтому столь многие оказались сторонниками трудовой теории стоимости; в конце концов, труд – это энергия. Вместе с тем они осознавали, что капитализм отлично стимулировал развитие инноваций в управлении энергией. Ведь торговцы, в отличие от традиционных правителей, практически не могли пользоваться открытой агрессией для мобилизации богатства (хотя, если у них появлялась такая возможность, ни в коем случае ей не пренебрегали). Чаще всего вместо этого им приходилось прибегать к хитрости, а значит, искать новую информацию. Нужно было находить новые товары и рынки, эффективно торговать и сокращать расходы. Чтобы обойти соперников, прежде всего требовались инновации. Приходилось искать новые способы, как мобилизовать потоки энергии и ресурсов и управлять ими. Этим можно объяснить, почему общество Европы, все больше проникаясь капитализмом, в столетия, последовавшие за тем, как Колумб впервые пересек Атлантический океан, стало одновременно богаче и изобретательнее.
Некоторыми правительствами, например в Нидерландах или Венеции, управляли купцы, так что в этих странах к торговле определенно относились очень серьезно. Британцы многому научились у голландцев, а в конце XVII века ими даже недолго правил голландский король Вильгельм III. Британские власти тратили огромные суммы на флот, который мог бы защищать укрепленные торговые базы и колонии в Карибском море, Северной Америке и, наконец, в Индии. Под защитой флота британское правительство и купцы получали огромную прибыль. Например, они поставляли в Африку оружие в обмен на рабов, которых в ужасных условиях перевозили в Америку. Рабов продавали за сахар, табак и другие товары с плантаций, а цены на эти товары оставались низкими, потому что рабский труд был дешевым. Как следствие, их можно было недорого и выгодно сбывать на быстро расширяющихся потребительских рынках Англии и Европы. Британское правительство, как и голландцы, все сильнее зависело от доходов с торговли, включая таможенные выплаты. Этим можно объяснить, почему в 1694 году оно учредило Английский банк, чтобы предоставлять британским купцам, предпринимателям и помещикам дешевые займы. В XVIII веке эти займы стимулировали инновации в сельском хозяйстве, строительство каналов и обширной системы транспортного сообщения. Лондон превратился в один из крупнейших городов в мире, а торговля в Британии бурно развивалась.
Новые потоки богатства и информации, а также новые формы научного знания стимулировали инновации в сельском хозяйстве, горном деле, кораблестроении и мореходстве, в сооружении каналов и многих других областях. Особенно ярко это проявлялось в Западной Европе. После 1500 года центры богатства и власти резко сместились, и Европа с Атлантическим регионом, некогда бывшие на задворках, быстро превратились в новый узел, через который пошли первые глобальные потоки богатства, информации и власти.
Глобализация мира и предпринимательский класс, у которого становилось все больше богатства и власти, при поддержке местных правителей способствовали торговле и инновациям, особенно в Атлантическом регионе. Однако мы видели, что одни нововведения вызывают больше изменений, чем другие. Учитывая, как росло богатство Европы, как динамично развивалось предпринимательство и где проходили информационные потоки, неудивительно, что великие инновации, которые привели к формированию современного мира, возникли здесь, а не в старых узловых регионах, раскинувшихся по Евразии от Средиземного моря по мусульманскому миру и до Китая.
Среди крупных инноваций важнейшими обычно оказывались те, что высвобождали новые потоки энергии, как, например, ядерный синтез или фотосинтез. К ним относилось и земледелие, потому что оно позволяло пахарям получать в свое распоряжение больше энергии, которая незадолго до этого образовалась в результате фотосинтеза. Растущие энергетические потоки такого рода вызывали в течение аграрной эры бурные перемены, но они были ограниченными, ведь позволяли распоряжаться лишь солнечным светом, захваченным недавно. Сожгите полено, съешьте морковку или запрягите лошадь в плуг – и вы подключитесь к потокам энергии, полученным из солнечного света в последний год или, в крайнем случае, в последние десятилетия. К концу XVIII века некоторые экономисты Западной Европы стали подозревать, что европейское общество, используя эти потоки, может исчерпать их. Расчеты были просты. Человеческое общество потребляло энергию, которая поступала с пахотных земель и из лесных массивов. Еще немного добавляли ветер и дождь. Таким образом, чтобы расти, нужно было искать новые пригодные для возделывания земли и леса. К 1800 году стало похоже, что бóльшая их часть уже возделывается. Адам Смит, основатель современной экономики, утверждал, что скоро общество использует всю доступную энергию. Рост остановится; оплата будет падать, а значит, будет сокращаться и население, и земледельческое общество лицом к лицу столкнется с ограничением энергетических потоков, как это происходит со всеми организмами, которые полностью заполнили свою нишу[210]. Казалось, некоторые общества, например в Нидерландах и Англии, уже подходят к этой черте. В Голландии земледельцам приходилось отвоевывать землю у моря, а Англия терпела все большую нехватку леса для отопления, строительства жилищ и судов. Ко времени Адама Смита, как сказал Альфред Кросби, «человечество достигло предела в эксплуатации солнечной энергии»[211].
Острая необходимость в новых источниках энергии в конце концов должна была вызвать к жизни великие инновации, которые сегодня называют революцией горючих ископаемых. С их помощью человек получил доступ к потокам, значительно превосходящим те, что дало нам земледелие, – к энергии, заключенной в горючих ископаемых, которая накапливалась не несколько десятилетий, а начиная с каменноугольного периода, то есть более 360 млн лет. В залежах угля, нефти и газа в твердой, жидкой и газообразной форме погребен солнечный свет за несколько сотен миллионов лет. Чтобы понять, какова сила горючих ископаемых, представьте себе, что вы несколько часов очень-очень быстро бежите, держа над головой полную пассажиров машину, а затем вспомните, что в нескольких литрах бензина энергии еще больше (потому что немалая ее часть теряется). Эта энергетическая жила, подобно золотой лихорадке, породила новые формы бурных, часто хаотичных изменений, благодаря ей создавались и рушились состояния отдельных людей, стран и целых регионов. Чарльз Диккенс, Фридрих Энгельс и другие понимали, какую ужасную цену здесь заплатило множество людей. Но в этом безумии рождался совершенно новый мир.
Перемены начались с технологических прорывов, позволивших превращать энергию угля в дешевую механическую энергию, которой можно было питать заводы, локомотивы, пароходы и турбины. Об угле уже многие знали, но его было сложно добывать и перевозить, он пачкал все вокруг и пах, когда его жгли. Поэтому в аграрном обществе обычно предпочитали получать тепловую энергию из древесины. Однако в некоторых местах леса было мало. В Англии с ростом населения расширялись города (особенно Лондон), бурно развивалась коммерция, спрос на энергию стал опережать поставки. Эта страна одной из первых в мире почувствовала на себе энергетический дефицит, но в отличие от большинства других, у нее был путь к отступлению. В Англии довольно большие залежи угля располагались недалеко от поверхности, часто вблизи рек или побережья, так что его можно было легко и дешево перевозить в большие города, включая Лондон, по морю или каналам. Производители и население стали переходить на уголь. К XVII веку его использовали работники английских кирпичных заводов, пивовары и пекари, и лондонцы стали жаловаться на грязный воздух. К 1700 году уголь давал половину энергии в Англии. К 1750 году он давал ее столько же, сколько 4 млн гектаров леса, а это почти 15 % площади Англии и Уэльса[212]. Люди оказались зависимы от угля, и это побуждало тех, кто его добывал, перевозил и продавал, производить его больше и дешевле.
Но была одна проблема. С ростом спроса на уголь приходилось рыть более глубокие шахты, а те быстро заполнялись водой, так что для более активной угледобычи требовались хорошие насосы, которые осушали бы их. В Англии решить этот технический вопрос оказалось важнее, чем где-либо, так что разработка дешевых эффективных насосов вышла для предпринимателей и изобретателей на первый план. Новые научные данные в сочетании с широко распространенным теперь искусством механиков обеспечили необходимую для решения задачи интеллектуальную базу. Ученые XVII века стали понимать, как устроено атмосферное давление, а к началу XVIII века этим данным нашлось применение в паровой машине Ньюкомена, которая откачивала воду из угольных шахт[213]. Однако ее механизм работал неэффективно и расходовал огромное количество угля, так что с коммерческой точки зрения это имело смысл только в самих шахтах, где уголь был дешевым. Инвесторы, изобретатели и инженеры понимали, что усовершенствованный насос может принести им гигантскую прибыль и произвести революцию в снабжении углем английских домов и предприятий.
Джеймс Уатт, шотландский инженер, который в конце концов нашел решение этих проблем, занимался изготовлением инструментов и имел хорошие связи среди инженеров, ученых и дельцов. Однажды на воскресной прогулке в 1765 году Уатт вдруг понял, что можно повысить эффективность машины Ньюкомена, добавив в нее второй цилиндр, который послужил бы конденсатором. Чтобы соорудить усовершенствованную паровую машину, нужны были самые передовые данные и технологии, а еще было необходимо с высокой точностью спроектировать и установить клапаны, которые выдержали бы высокое давление. Задача была трудной и дорогостоящей. И все же главный союзник Уатта Мэттью Болтон учуял здесь перспективу и серьезно вложился в его исследования. Он понимал, какую огромную прибыль может принести машина, которая с разумными затратами превращала бы энергию угля в механическую энергию. Уатт приобрел первый патент на свои разработки в 1769 году, и конкуренция была уже такой жесткой, что, когда Болтон прихвастнул насчет его опытных моделей перед русским послом в Лондоне, Джеймс получил от правительства России весьма заманчивое предложение. Он всерьез его рассматривал, но Болтон убедил инженера остаться. Работа была закончена к 1776 году.
Паровая машина Джеймса Уатта позволила людям впервые прикоснуться к таким огромным потокам энергии, что те всего за два века преобразили человеческое общество. Подобно энергии активации, которая запускает химические реакции, энергия горючих ископаемых дала импульс глобальной цепной реакции в технологическом мире. Через 25 лет в Англии работало 500 новых машин, а к 30-м годам XIX века паровые двигатели на угле стали главным источником энергии в британской промышленности. Потребление энергии в Англии взлетело. К 1850 году Англия и Уэльс использовали ее в 9 раз больше, чем Италия, а в распоряжении английских предпринимателей и фабрик были двигатели колоссальной мощности. У паровоза она достигала 200 000 ватт (да, эта единица измерения названа именем Джеймса Уатта), или примерно в 200 раз больше того, что дает пара лошадей, запряженная в плуг, – один из самых распространенных двигателей в аграрную эру. У людей оказалось больше дешевой энергии, чем когда-либо. Английская промышленность рванула вперед. Уголь давал столько энергии, сколько можно было бы получить из леса площадью в 150 % территории Англии и Уэльса[214].
Англия первой воспользовалась энергетической жилой горючих ископаемых, и промышленность здесь стала набирать обороты. К середине XIX века эта страна производила одну пятую часть мирового ВВП (валового внутреннего продукта) и около половины выбросов от горючего топлива на Земле. Неудивительно, что содержание углекислого газа в атмосфере планеты примерно с середины XIX века стало расти. И уже в 1896 году шведский химик Сванте Аррениус установил, что это парниковый газ, которого производят достаточно много, чтобы начал меняться глобальный климат.
Но пока что это не вызывало опасений (собственно, Аррениус считал, что глобальное потепление полезно, потому что может отодвинуть очередной ледниковый период). Тем временем предприниматели и правительства других стран хотели получить свою долю в жиле дешевой энергии и пытались выпросить, позаимствовать или украсть новую технологию. Вскоре паровые двигатели стали конструировать в Европе и к тому времени независимых Соединенных Штатах. Распространение этого устройства порождало волны новых технических прорывов. Среди них были паровоз и пароход, удешевившие перевозки и повлекшие за собой инновации в смежных областях, особенно в производстве железа и стали, из которых делали вагоны, корпуса судов и рельсы. Предприниматели, инженеры и ученые пробовали применять дешевую энергию паровых двигателей в строительстве и текстильной промышленности.
Имели место многочисленные мощные циклы положительной обратной связи. Усовершенствованные паровые двигатели позволяли разрабатывать более глубокие шахты, что удешевило добычу угля, и она выросла с 1800 по 1900 год в 55 раз. Благодаря тому, что уголь подешевел, паровые двигатели стали экономичнее, а пароходы и паровозы резко сократили стоимость перевозки скота, угля, товаров и людей по суше и морю, что стимулировало мировую торговлю. Железные дороги повысили спрос на железо и сталь, а благодаря развитию сталелитейного дела впервые оказалось экономически оправданно использовать этот металл для изготовления товаров массового производства, например консервных банок – нового способа хранить и консервировать продукты питания. Были и неожиданные побочные эффекты. Когда с помощью пара стали прясть и ткать, вырос спрос на хлопок-сырец, а это стимулировало разведение хлопка в США, Центральной Азии и Египте. Промышленное производство тканей увеличило потребность в таких вспомогательных товарах, как искусственные красители и отбеливатели, и началось развитие современной химической отрасли, причем многие ее продукты получали из угля.
Дешевая энергия способствовала экспериментам и инвестициям в массу новых технологий. Одной из важнейших среди них было электричество. В 20-е годы XIX века Майкл Фарадей понял, что можно генерировать ток, двигая в электрическом поле металлическую проволоку. Широкое производство электроэнергии стало возможно с изобретением генераторов, работающих на пару, в 60-е годы XIX века. Электричество и электромоторы, подобно протонной помпе и молекулам АТФ у первых прокариот, породили новые эффективные способы распределять энергию. В форме электричества ее можно было дешево подавать и на заводы, и в отдельные дома. Электрические лампочки преобразили частную жизнь и фабричный труд, превратив тьму в свет, и города, дороги и порты стали озаряться огнями по ночам. Электричество совершило революцию и в области связи. В начале XIX века доставить сообщение по суше по-прежнему быстрее всего было конной почтой. Телеграф, изобретение 1837 года, позволил передавать информацию со скоростью света. К концу XIX века с помощью телефона и радио стало возможно более-менее мгновенно передавать на большие расстояния настоящую речь.
Новые технологии совершили революцию в военном деле и оружейном производстве. Железные дороги и пароходы перевозили солдат и оружие быстрее, чем когда-либо. В 1866 году Альфред Нобель изобрел динамит, новую мощнейшую взрывчатку. Вместе с усовершенствованными револьверами и пулеметами взрывчатые вещества многократно повысили поражающую способность каждого солдата. Это оружие явственно показало свою разрушительную силу в гражданской войне в США, первой настоящей войне эпохи горючих ископаемых, а работающие на пару и обшитые железом корабли, оснащенные современными орудиями, преобразили военный флот и позволили Британии в «опиумных войнах» побороть на море имперский Китай. В конце XIX века, в эпоху империализма, страны некогда отсталой Европы, опираясь на богатство, технологии и энергетические потоки промышленной революции, начали подчинять себе крупные «куски» мира.
Многочисленные циклы обратной связи, которые чаще всего берут начало в новых потоках дешевой энергии, объясняют чрезвычайно динамичный характер промышленной революции и быстрый рост богатства и мощи в тех регионах, где индустриализация произошла раньше всего. Дешевая энергия создавала возможности для инноваций и инвестиций и стимулировала их в одной стране за другой, во множестве разных сфер производства и промышленности. В конце концов дешевая энергия угля привела к технологическим нововведениям, которые позволили мобилизовать новые формы энергии горючих ископаемых из нефти.
Нефть, как и уголь, была людям знакома. Везде, где она просачивалась на поверхность, ее добывали и делали из нее битум, лекарства и даже зажигательное оружие[215]. В середине XIX века ее в форме керосина стали использовать для освещения вместо китовой ворвани, стоимость которой росла из-за перепромысла китов. Но поставки горного масла были ограниченны. Кое-кто предполагал, что глубоко под землей нефти много и ее можно было бы добывать с помощью китайской технологии бурения, где разработали особые буры, чтобы получать каменную соль. Действительно, было известно, что иногда в поисках соли бурильщики натыкались на нефть. Первую серьезную попытку найти ее таким способом предпринял в обнищавшем городке Титусвилле в Пенсильвании Эдвин Дрейк. Он начал работу в 1857 году. 27 августа 1859 года, когда средства уже почти кончились, его группа нашла нефть. Изыскатели ринулись скупать землю, и через 15 месяцев в Титусвилле и вокруг него было 75 нефтяных скважин. «Они играют ценами на участки и акции, – писал очевидец, – покупают и продают участки, докладывают о глубине, нефтепроявлении и производительности скважин и так далее и так далее. Те, кто уезжает сегодня, говорят о скважине, которая давала 50 баррелей нефти в день… Завтра история добавит к этому еще… Никогда еще рой пчел не был таким беспокойным и не жужжал так громко»[216][217]. В 1861 году бурильщики нашли первую фонтанирующую скважину, из которой нефть поступала под собственным давлением, что даже вызвало смертоносный взрыв, когда возгорелся природный газ, смешавшийся с нефтью. Добыча выросла до 3000 баррелей нефти в день.
Многие сделали себе состояние на нефти, но только не Эдвин Дрейк – он умер в 1880 году в нищете, хотя и был одним из тех, кто открыл новую страницу в революции горючих ископаемых.
11
Антропоцен: восьмой порог
Мы уже не в голоцене. Мы в антропоцене.
Собиратель пищи снова возвращается, но теперь уже как собиратель информации. И в этой роли электронный человек является кочевником не меньше, чем его палеолитические предки[218].
В XX веке мы, люди, начали перестраивать окружающую действительность, общества и даже самих себя. Сами того не желая, мы вносим такие стремительные и масштабные изменения, что наш вид приобрел силу нового геологического фактора. Многие ученые стали говорить, что планета Земля вступила в новую геологическую эпоху – эпоху антропоцена, или так называемую эру человека. Впервые за 4 млрд лет истории биосферы отдельный биологический вид оказался главной движущей силой перемен. Всего за один-два века, опираясь на гигантские потоки энергии и существенные инновации, которые дала революция горючих ископаемых, человек вдруг оказался у штурвала планеты, толком не зная, на какие приборы смотреть, какие кнопки нажимать и где попытаться совершить посадку. Это новая территория для людей и для всей биосферы.
В общих чертах эпоха антропоцена похожа на драму в трех актах, причем гораздо более серьезные перемены все еще на подходе.
Первый акт начался в середине XIX века, когда технологии на основе горючих ископаемых начали преображать весь мир. Несколько стран Атлантического региона получили колоссальное богатство, власть и страшное новое военное оружие. Между первыми топливными державами и остальным миром образовался огромный разрыв в мощи и богатстве. Он сохранялся больше 100 лет и начал сокращаться лишь в конце XX века.
Эти различия создали перекос в империалистическом мире конца XIX – начала XX века. Страны Атлантического региона, в аграрную эру почти всегда игравшие второстепенную роль, вдруг возвысились почти над всем миром, порой вплоть до того, что стали управлять им – например, большей частью Африки и многими из тех территорий, где когда-то царили великие азиатские империи Индии и Китая. За пределами нового узлового Атлантического региона технологии горючих ископаемых сперва оказывали в основном разрушительный эффект, потому что прибывали сюда в виде военного оснащения зарубежных захватчиков. Nemesis, первый военный корабль с корпусом, крытым железом, паровым двигателем и 17 пушками, способный быстро маневрировать на мелководье, помог Англии получить контроль над китайскими портами в первой «опиумной войне». Китайский флот, когда-то величайший в мире, оказался бессилен перед таким оружием.
За несколько десятилетий коммерческая и военная мощь Европы подорвала древние государства и прежний уклад жизни. Текстильное производство, где использовались прядильные машины и ткацкие станки на паровых двигателях, разорило индийских ремесленников-ткачей – ведущих производителей хлопковых тканей в аграрную эру. Британия получила политическую и военную власть над Индийским субконтинентом и закрепила этот дисбаланс, не пуская индийские ткани на свои рынки. Даже от строительства крупных железных дорог в Индии выиграли скорее англичане. Бóльшая часть путей и подвижных составов производилась в Британии, а огромная индийская железнодорожная сеть в первую очередь была создана для того, чтобы быстро и дешево переводить британские войска, экспортировать дешевое индийское сырье и ввозить английские фабричные изделия. Рост спроса на сахар, хлопок, каучук, чай и другие сырьевые товары способствовал образованию в Америке, Африке и Азии разрушительных для окружающей среды плантаций, на которых часто использовался полурабский труд. В результате войн, где против копий и ассегаев[219] были выставлены пулеметы, европейские державы поделили между собой Африку и управляли ей почти целый век.
Экономические, политические и военные победы создали у Европы, или Запада, ощущение превосходства, и многие европейцы стали видеть в своих завоеваниях некую миссию, в рамках которой они должны были сделать остальной мир более цивилизованным и современным. Индустриализация казалась им признаком прогресса. Миссия по изменению мира, в пользу которой стали активно проповедовать в эпоху Просвещения, состояла в том, чтобы «совершенствовать» его, сделать лучше, богаче, превратить в более цивилизованное место для человечества.
Второй акт антропоцена был полон жестокости. Он продолжался с конца XIX до середины XX века. В этом акте первые державы топливной эры ополчились друг на друга. В конце XIX века США, Франция, Германия, Россия и Япония стали угрожать индустриальному первенству Британии. Обострилось соперничество, основные державы пытались защитить свои рынки и источники снабжения и оградить их от конкурентов. Международная торговля пришла в упадок. В 1914 году противостояние перешло в открытую войну. В течение тридцати лет новые технологии, растущее богатство и население современной эпохи служили разрушительным мировым войнам.
В битву были втянуты и другие части мира: в Китае и Японии шли не менее ожесточенные бои, чем в России и Германии. Европа, Африка, Азия и Тихий океан потонули в красном мареве войны, а воюющие правительства соревновались, кто разработает самое разрушительное оружие. Наука дала противникам новые его виды ужасающей силы, в том числе с использованием энергии, которая таится в атомных ядрах. 6 августа 1945 года бомбардировщик США B-29 Superfortress вылетел с Марианских островов в Тихом океане и сбросил атомную бомбу на японский город Хиросиму. Бомба разрушила почти весь город и убила 80 000 человек (в течение следующего года еще 70 000 погибли от ран и радиации). 9 августа 1945 года такой же снаряд был сброшен на город Нагасаки.
Третий акт охватывает вторую половину XX и начало XXI века. Из кровавой бани мировых войн США и СССР вышли первыми сверхдержавами. Велось множество местных войн, в основном за то, чтобы сбросить колониальный режим европейцев. Но крупные международные бои в эпоху холодной войны закончились. К этому времени все державы осознали, что в атомной войне победителей не будет. Однако не обошлось без чрезвычайно опасных моментов. Вскоре после Карибского кризиса 1962 года президент Джон Кеннеди признал, что шансы тотальной ядерной войны составляли «где-то один к двум – один к одному»[220].
В первые сорок лет после Второй мировой войны мы стали свидетелями самого поразительного в истории человечества рывка в экономическом росте. Это был период Великого ускорения.
Глобальный обмен возобновился и стал еще интенсивнее. Согласно одной из авторитетных оценок, в течение сорока лет перед Первой мировой войной объем международной торговли рос со средней скоростью около 3,4 % в год; с 1914 по 1950 год рост упал всего до 0,9 %; затем, с 1950 по 1973 год, он увеличился примерно до 7,9 % в год, прежде чем немного снизиться примерно до 5,1 % между 1973 и 1998 годами[221]. В 1948 году двадцать стран подписали Генеральное соглашение по тарифам и торговле (ГАТТ), которое позволило ослабить барьеры в международной торговле. Технологии военного времени теперь использовались в более мирных целях. Энергетическую жилу XIX века дополнила энергия нефти и газа, а также ядерная энергия, мирная сестра-близнец ядерного оружия. Резко выросла производительность, сначала в ведущих странах топливной экономики, затем в остальных государствах. То же произошло с потреблением, потому что с увеличением выработки производители стали искать новые рынки – как внутренние, так и внешние. В более богатых странах настала эра автомобилей, телевидения, райских загородных домиков и, наконец, компьютеров, смартфонов и интернета. Начал формироваться новый средний класс. Тогда же промышленная революция стала распространяться за пределы старых центров индустриализации. К началу XXI века промышленные технологии преобразили бóльшую часть Азии, Южной Америки и некоторые части Африки так же быстро и всеобъемлюще, как когда-то – европейское общество. С индустриализацией новых регионов также выросли их богатство и мощь. Снова стал формироваться мир с множеством центров власти и богатства. Через 250 лет после изобретения современного парового двигателя технологии на основе горючих ископаемых изменили всю планету.
В эпоху Великого ускорения люди мобилизовали энергию и ресурсы в таких беспрецедентных масштабах, что началась перестройка биосферы, поэтому многие ученые считают середину XX века зарей антропоцена.
Инновации, которые поддерживала дешевая энергия, были главным двигателем изменений. Благодаря им возникли более крутые градиенты богатства и власти, это стимулировало конкуренцию, а она снова порождала инновации, образуя мощный цикл обратной связи. Предприниматели и правительства выискивали технические новинки, которые обеспечили бы им промышленное или военное преимущество, и вкладывались в предприятия и ученых, школы, университеты и исследовательские институты, где можно было бы создавать и распространять новые технологии и навыки.
Большой скачок здесь дали войны начала XX века. Во время Первой мировой войны в Германии кончились природные удобрения, и, чтобы производить искусственные, немецкие ученые под руководством Фрица Габера и Карла Боша придумали, как получать из воздуха азот. Этот газ неохотно вступает в реакции, так что задача была непростой. Прокариоты ее решили миллиарды лет назад, но Габер и Бош были первыми многоклеточными организмами, которым удалось связать атмосферный азот. В процессе Габера – Боша используется огромное количество энергии, чтобы преодолеть нежелание азота образовывать химические соединения, так что этот процесс возможен только в мире горючих ископаемых. Искусственные азотные удобрения преобразили сельское хозяйство, повысили плодородие пахотной земли во всем мире и позволили обеспечить продовольствием на несколько миллиардов человек больше. Они превратили энергию горючих ископаемых в пищу.
Жидкое горючее ископаемое, нефть, начали использовать в конце XIX века вместо китовой ворвани для освещения. Первые двигатели внутреннего сгорания, которые разрабатывались в 60-е и 70-е годы XIX века, показали, как получать из нефти механическую энергию. В отличие от парового двигателя, где источник тепла отделен от подвижных деталей, в двигателе внутреннего сгорания жар горючих ископаемых непосредственно приводит в движение клапаны, винты или турбинные лопатки. Двигатели внутреннего сгорания быстро распространялись в конце XX века, во многом благодаря тому, что в военное время их использовали для перевозки солдат и оборудования, а также чтобы приводить в движение первые танки. Их также устанавливали на первые военно-воздушные суда, ставшие пионерами в темном искусстве воздушных бомбардировок. Когда войны закончились, производители автомобилей и самолетов обратились к гражданским рынкам и создали мир, где все больше людей владели и пользовались автомобилями и летали на аэропланах. Нефтяные танкеры, контейнерные суда и большие самолеты преобразили мировую торговлю.
Центральное место среди технологий антропоцена занимает информация. Информационные технологии претерпели большие изменения, когда правительства начали активно вкладываться во всеобщее образование и развитие науки, а предприятия и корпорации – в исследования, которые помогли бы им разрабатывать и внедрять новые товары и услуги. Военные государства, чтобы взламывать вражеские шифры, финансировали исследования в области математической обработки информации и вычислительных процессов. Вместе с изобретением транзистора в конце 40-х годов они подготовили почву для компьютеризации, которая во второй половине века произошла в науке, бизнесе, управлении, финансовом мире и повседневной жизни. Ракеты – еще одно достижение военного времени – в конце концов понесли людей в космос. Военные правительства запустили огромные исследовательские программы по разработке ядерного оружия. В рамках Манхэттенского проекта правительство США создало первые атомные бомбы, в том числе те, что были сброшены в 1945 году на Хиросиму и Нагасаки. Их механизм высвобождал энергию распада урановых ядер. Советский Союз разработал свое атомное оружие, предположительно воспользовавшись при этом в том числе информацией, добытой шпионами с Манхэттенского проекта. За следующие десять лет США и СССР также сконструировали водородные бомбы, где еще больше энергии высвобождалось в результате протонного синтеза – того самого механизма, который действует в каждой звезде. Первые испытания водородной бомбы прошли в 1952 году.
Многие инновации были вдохновлены прорывами, которые люди совершали в кипучих условиях современной науки с ее интенсивным коллективным обучением. Альберт Эйнштейн разработал свою теорию относительности в первые 20 лет XX века. Она уточнила ньютоновские представления о Вселенной, показав, что материя и энергия искривляют пространство и время и что именно это искривление и есть настоящий источник гравитации. Эйнштейн также показал, что материю можно преобразовать в энергию, а это открытие дало научную основу разработкам ядерного оружия и ядерной энергии. Квантовая физика, созданная в те же времена, позволила глубже заглянуть в странный вероятностный мир атомного ядра. Без этих данных у нас не было бы ядерного оружия, транзисторов, систем GPS и современных компьютеров. В 20-е годы XX века астрономы, например Эдвин Хаббл, нашли первые свидетельства того, что наша Вселенная началась с Большого взрыва. В биологии из идеи Дарвина о естественном отборе в сочетании с представлениями Менделя о наследовании и уточненными статистическими методами Фишера зародилась современная генетика.
В основе инноваций и роста в эру Великого ускорения лежали эти и многие другие открытия и новые технологии. Благодаря росту производительности численность человечества начала увеличиваться с невиданной доселе скоростью. В 1800 году на Земле было 900 млн человек. К 1900 году их было 1,5 млрд. К 1950 году, ко времени моего детства, людей было 2,5 млрд, несмотря на огромные потери, которые человечество понесло в мировых войнах. При моей жизни население планеты увеличилось еще на 5 млрд. Такие колоссальные числа вводят мозг в ступор, так что имеет смысл остановиться, чтобы осмыслить их. За 200 лет с 1800 года человечество выросло больше чем на 6 млрд. Каждому новому человеку нужно есть, одеваться, где-то жить и работать, большинству нужно образование. Найти всего за 200 лет достаточно ресурсов, чтобы поддерживать еще 6 млрд человек, было колоссальной задачей.
Примечательно, что современные технологии, горючие ископаемые и методы управления эту задачу решили. Резко выросла производительность в сельском хозяйстве, обрабатывающей промышленности и транспортной отрасли. Хотя пища и другие товары не всегда поступали к тем, кто в них нуждался, продуктов питания производилось достаточно, чтобы накормить более 7 млрд человек. Критическую роль сыграли перемены, которые принесло производство искусственных удобрений и пестицидов, сельскохозяйственное оборудование на ископаемом топливе, строительство тысяч ирригационных плотин и создание новых генетически модифицированных культур. Современные сельскохозяйственные технологии позволили освоить новые земли, и количество возделываемых территорий к 1960 году увеличилось с полумиллиарда гектаров в 1860 году почти втрое[222]. Рыболовные траулеры на мощных дизельных двигателях, оборудованные гидролокаторами и большими сетями, выбрали бóльшую часть организмов в тех местах, где использовались для рыболовства. Рыбный промысел с 1950 по 2000 год вырос с 19 до 94 млн тонн, но из-за чрезмерного отлова многим рыбным хозяйствам теперь угрожает крах.
Благодаря развитию информационных технологий стало легче собирать, хранить, отслеживать и использовать огромные объемы информации, которая лежала в основе инноваций и поддерживала действие сложнейших современных обществ. Технологии в области связи и транспорта в корне изменили коллективное обучение благодаря тому, что возникла совершенно новая единая связанная интеллектуальная сеть, которая охватила весь глобус и позволила управлять новой информацией и отслеживать ее в гигантских электронных хранилищах. Ноосфера, сфера мысли, стала ведущим двигателем изменений в биосфере. Дешевые, но мощные компьютеры, объединенные в сеть, дали миллиардам людей доступ к такому количеству информации, какого они никогда не нашли бы в библиотеках старого мира. В сочетании с математически сложными методами современного статистического анализа компьютеры позволили правительствам, банкам, корпорациям и отдельным людям отслеживать огромные потоки ресурсов. Теперь в любой точке мира можно мгновенно связаться друг с другом по телеграфу, телефону и через интернет. Если сила человека в информационном обмене, то компьютеры многократно ее приумножили. Как всегда, не обошлось без потерь. Точно так же как с появлением письменности у людей ухудшилась память, способность к вычислениям тоже снизилась с распространением компьютеров и калькуляторов.
К 2000 году революция горючих ископаемых произошла уже во всем мире, в том числе во многих старых узловых регионах. Зияющие провалы в национальном богатстве и мощи, характерные для конца XIX века, начали исчезать. Европейские державы, ослабленные мировыми войнами, вынужденно отказались от своих колоний, и старые центры в Азии, на востоке Средиземноморья, в Северной Африке и Америке стали наверстывать упущенное в технологиях, богатстве и власти.
За всеми этими изменениями стояла золотая жила дешевой энергии, которую дают горючие ископаемые. Добыча угля повсеместно выросла – как и нефти, и природного газа. Новые нефтяные месторождения разрабатывались в Аравии, Иране, Советском Союзе и даже на континентальных шельфах. Только на Ближнем Востоке добыча нефти увеличилась с 28 млрд баррелей в 1948 году до 367 млрд баррелей в 1972-м, всего за 25 лет. Природный газ вступил в свои права во время Великого ускорения. Общее потребление энергии в XIX веке удвоилось, а в XX удесятерилось. Оно росло гораздо быстрее, чем численность людей.
Новые энергетические потоки и технологии антропоцена изменили саму природу общества и управления. Когда-то все люди были охотниками-собирателями, а власть распределялась на основании семейных связей. Затем возникло земледелие, и все больше людей стало жить в крестьянских деревнях и питаться плодами земли. В аграрных обществах управление в первую очередь состояло в том, чтобы мобилизовать энергию и ресурсы крестьян. Сегодня люди в большинстве своем перестали заниматься собирательством и земледелием, чтобы обеспечить себя пищей и другими товарами первой необходимости, и перешли на заработки. Подобно гончарам древнего Шумера, они живут на зарплату, которую получают за специализированную работу. В результате изменилась природа управления, потому что теперь правительству приходится участвовать в повседневной жизни каждого гражданина. Ведь в отличие от крестьян наемные работники на зарплате не могут без него обойтись. Земледельческие деревни вполне спокойно существовали за пределами великих аграрных цивилизаций, но наемным работникам необходимы законы, рынки, работодатели, магазины и валюта. Сотрудник-специалист, как нервная клетка, не может выжить в одиночку, поэтому в мире наемных работников внутренние взаимосвязи гораздо плотнее, чем в мире земледельцев-крестьян. Современные правительства регулируют рынки и валюты; защищают предприятия, которые обеспечивают рабочие места; строят системы всеобщего образования, благодаря чему бóльшая часть населения становится грамотной; и обеспечивают инфраструктуру для перемещения товаров и рабочей силы. Для этого им приходится привлекать все больше своих подданных к управлению и администрированию.
Переход к современным типам управления можно увидеть в XIX веке, когда началась индустриализация, все больше крестьян становилось наемными работниками, а правительства все активнее мобилизовали своих подданных. Преображенная революцией Франция, на которую ополчилась почти вся Европа, одной из первых среди современных государств стала систематически набирать солдат из всего населения. Правительство Соединенных Штатов сформировалось в военный период, когда приходилось мобилизовать бóльшую часть граждан. Для этого нужны были подробные сведения об их количестве, состоянии здоровья и уровне подготовки, образовании, навыках, доходах и благонадежности. Большинству традиционных государств удавалось обходиться без этого. В революционной Франции и Соединенных Штатах, чтобы взрастить лояльность в подданных, решено было прибегнуть к демократизации, в результате чего больше людей вовлекались в работу правительства, и к национализму, который апеллировал к чувству национального единства. Все большее число подданных (богатые мужчины, затем остальные мужчины, а затем женщины – именно в таком порядке) могли сыграть определенную роль в управлении путем голосования. С помощью учебных заведений и быстро развивающейся прессы правительства пытались влиять на умы своих граждан и формировать новые виды лояльности. Национализм оказался мощным объединяющим средством для людей разных традиций, религий и даже для носителей разных языков. Обращаясь к древнему инстинкту кровного родства, он создавал в умах граждан огромную воображаемую семью из миллионов человек, которой нужно было хранить верность, служить, а в крайнем случае военного кризиса, возможно, отдать за нее жизнь.
Всемирные войны начала XX века заставили правительства заняться экономическим управлением и попытаться мобилизовать всех людей и все ресурсы промышленных экономик того времени. В общих чертах можно проследить, как росла роль государства в экономике. В конце XIX века французское правительство обеспечивало около 15 % ВВП Франции (это очень приблизительный показатель общего национального производства). Тогда казалось, что это много. Правительства Британии и США в это же время обеспечивали менее 10 % ВВП. Войны начала XX века заставили государства более активно участвовать в экономическом управлении, и к середине века их роль в экономике повсеместно увеличилась. В начале XXI века средняя доля национальных затрат под контролем или управлением правительства в странах ОЭСР (Организация экономического сотрудничества и развития, основанная в 1960 году) составляла 45 % ВВП, а в большинстве богатых стран – от 30 до 55 %[223]. Кое-где власти, например коммунистические режимы Советского Союза и Китая, пытались контролировать всю национальную экономику. Нынешние государства также значительно больше, чем традиционные, пользовались принудительной силой в виде армий и полиции с современным оружием в руках. Автор «Артхашастры», древнеиндийского трактата по государственному управлению, не мог и представить себе такой власти. На фоне размаха, влиятельности, мощи и веса современных правительств даже самые сильные аграрные государства покажутся игрушечными.
Отдельные части мира становятся все теснее связаны между собой, и правительственное регулирование тоже приняло более глобальную форму. В конце XX века множество политических структур – но еще не правительств – вело управление, давало рекомендации и распоряжения на всемирном уровне. Сюда входят Организация Объединенных Наций, Международный валютный фонд и масса корпораций и неправительственных организаций (НПО), таких как Красный Крест, чья деятельность распространяется на множество разных стран. Это зачатки правительственного регулирования нового, глобального уровня, о котором несколько веков назад нельзя было даже подумать.
Перестройке в технологиях и политике сопутствовали такие же радикальные перемены в образе жизни.
Уклад жизни современного человека озадачил, смутил и, наверно, ужаснул бы наших предков. На протяжении тысячелетий дни большинства людей в основном были заняты разнообразными крестьянскими делами: пахотой, посевом, жатвой, кормлением скота, дойкой, рубкой дров, сбором грибов и трав, вынашиванием и выращиванием детей, приготовлением пищи и прядением тканей из того, что они же и вырастили. Сегодня большинство земледельцев – предприниматели или наемные работники. Они трудятся в огромных промышленных фермерских хозяйствах, которые специализируются лишь на нескольких культурах, часто – плодах генной инженерии. Чтобы растить и перевозить урожай, используют кучу удобрений и пестицидов, а также энергоемкие комбайны, тракторы и грузовики. Современные земледельцы выращивают урожай не чтобы его есть, а чтобы продавать. Они управляют предприятиями. Они берут займы в банках и покупают зерно, удобрения и тракторы у больших корпораций.
Большинство людей теперь живут не в деревнях, а в городах и мегаполисах – живут вдали от полей, рек и лесов крестьянской деревни, в условиях, которые почти полностью сформированы человеком. Множатся профессии, навыки и формы квалификации, и люди все больше времени тратят на обучение. Теперь ценится информация – специализированные знания, а не более общие умения крестьян. Питание и здоровье все большего числа людей благодаря производительности современного сельского хозяйства и новейшим успехам медицины и здравоохранения переходит на уровень, который сложно было увидеть даже 100 лет назад. Сегодня анестезия положила конец тому кошмару, которым было большинство традиционных медицинских вмешательств (появились другие способы облегчить удаление зуба или ампутацию, кроме глотка спиртного). Пожалуй, самое примечательное, что всего за 100 лет эти изменения увеличили ожидаемую продолжительность жизни человека более чем вдвое.
Несмотря на войны XX века, в отношениях между людьми тоже в основном стало меньше жестокости. Это весьма логично, потому что в последний век или два управлять поведением человека с помощью силы стало не так эффективно (когда вы в последний раз видели публичную порку?), и на первый план постепенно вышли экономические вознаграждения и наказания (а вот просить о повышении зарплаты вам наверняка случалось). Сегодня для большинства людей очевидно, что рабство и домашнее насилие – это плохо, но нужно помнить, что еще в XVIII веке торговля рабами в большей части мира оставалась вполне уважаемым делом; пытки и казни были стандартной мерой даже за мелкие преступления и много где служили видом публичного развлечения; а побои и телесные наказания считались обычным и совершенно приемлемым способом поддерживать порядок в семье и школе. Насилие все еще очень распространено, но относительно числа людей в мире оно встречается гораздо реже, чем когда-то, и почти нигде уже не считается нормальным способом контролировать поведение.
В крестьянском мире почти все пребывали на грани выживания, всем были знакомы часто случавшиеся периоды дефицита, а большинство людей считали, что благоденствие – это надежная крыша над головой, отсутствие долгов и достаточное количество денег, чтобы платить налоги, кормить и одевать семью. Современный потребительский мир устроен совершенно иначе. Он стоит на экономических системах, которые в самых изобильных его местах дают столько материального богатства, что само их существование зависит от активного, стабильного потребления со стороны быстро растущего глобального среднего класса. Идея прогресса, который большинство считает чем-то само собой разумеющимся, тоже новая. На протяжении почти всей истории человечества люди полагали, что в отсутствие катастроф дети проживут жизнь примерно так же, как их родители.
Глубоко изменилось отношение к семье и детям. В последние несколько столетий улучшились питание и здравоохранение и снизилась детская смертность, так что больше людей стали доживать до взрослого возраста. И все же в силу традиционного крестьянского уклада семьи по-прежнему старались принести как можно больше потомства. Из-за этого стремления в сочетании с ростом производства пищи, высокой рождаемостью и пониженной смертностью в последние века население стало чрезвычайно быстро увеличиваться. Однако в конце концов традиционные воззрения изменились, семьи переместились в города, образование и воспитание детей подорожало. В городских семьях детей стало меньше, уровень рождаемости начал снижаться. Падение рождаемости вслед за падением смертности, когда устанавливается режим с низкими соответствующими показателями, называют
Любому нашему современнику эти аспекты нынешней жизни хорошо знакомы, а вот осознать, насколько отличался исчезнувший мир крестьянства, может быть труднее. И совсем непросто уследить за поразительным усложнением современных обществ, где в каждый момент времени ваша жизнь переплетена с жизнями миллионов человек, которые снабжают вас пищей и работой, обеспечивают здравоохранение, образование, поставляют электричество, топливо для вашей машины, одежду, которую вы носите. В каждой такой цепочке взаимосвязей могут участвовать тысячи или миллионы человек, соединенных в сети неимоверной сложности. Сидя без дела в аэропорту, я люблю прикидывать, сколько людей участвует в проекте постройки, обслуживания и доставки из Сиднея в Лондон самолета Airbus 380. Ослабьте любую из этих связей, и наш мир может с ужасающей скоростью развалиться, как наглядно показывают те его части, где потерпели крах государственные структуры. Каутилья, автор «Артхашастры», сказал бы, что в этих местах люди живут «по обычаю рыб».
Революция горючих ископаемых и Великое ускорение не только перестроили людские общества; они вносят преобразования в биосферу. В результате деятельности человека изменяется распределение и количество живых организмов, меняется химический состав океанов и атмосферы, конфигурация рельефа и рек, сбиваются издревле действующие химические циклы циркуляции в биосфере азота, углерода, кислорода и фосфора.
Ученым понадобилось немало времени, чтобы осознать, что теперь человеческая деятельность по силе воздействия не уступает основным биохимическим процессам, которые поддерживают стабильность биосферы. Толком не понимая, что делаем, мы дурачимся с биологическими термостатами, которые на протяжении 4 млрд лет поддерживали на поверхности Земли пригодную для жизни температуру.
Центральное место в химии жизни занимает углерод, и его содержание в атмосфере, океанах и земной коре регулировало температуру на поверхности Земли на протяжении всей истории планеты. Сегодня, пользуясь энергией горючих ископаемых, мы накачиваем обратно в атмосферу огромное количество углекислого газа. Но ученые лишь в 50-е годы XX века стали всерьез рассматривать то, как это может повлиять на углеродный цикл. В 1958 году Чарльз Килинг стал измерять на Гавайях уровень CO2 в атмосфере. Через несколько лет он обнаружил, что тот быстро растет. До революции горючих ископаемых человек вырабатывал не так много углекислого газа, чтобы это влияло на его содержание в воздухе. Но сегодня в результате нашей деятельности в атмосферу попадает около 10 000 мегатонн CO2 в год, и с начала промышленной революции общий его выброс, по оценкам, составил около 400 000 мегатонн[224]. Насколько это существенные изменения, стало очевидно, когда ученые научились определять уровень углекислого газа за сотни тысяч лет. Это можно сделать, например, исследуя ледяной керн, куда из года в год попадают крошечные пузырьки, по которым можно установить состав атмосферы в масштабе геологических эпох. Они показали, что за два века с начала промышленной революции количество углекислого газа выросло до уровня, какого не было почти миллион лет.
Изменения, которые зафиксировал Килинг, ошеломительны; они перестраивают углеродный цикл. Рост содержания углекислого газа приведет к потеплению климата, а потепление климата вызовет мощные ураганы, шторма и ветра, а также повысит уровень океана, который затопит низко расположенные города. Эффект будет сохраняться много поколений, потому что, однажды выброшенный в атмосферу, углекислый газ остается в ней надолго. Но это не единственный важный парниковый газ, содержание которого увеличилось в результате деятельности человека. Еще быстрее в последние 200 лет растет уровень метана, в основном в результате того, что распространяется выращивание риса на заливных полях и становится больше домашнего скота. Метан – еще более мощный парниковый газ, хотя он и разлагается быстрее.
В конце XX века климатологи научились с помощью компьютеров строить все более сложные модели вероятного воздействия таких изменений на атмосферу. Согласно этим моделям через несколько десятилетий, когда из-за выбросов парниковых газов в мире станет теплее, тающие ледники и полярные шапки повысят уровень океана, затонут многие прибрежные города, а из-за роста тепловой энергии и испарений климат неминуемо станет более переменчивым, непредсказуемым, экстремальным, что затруднит сельское хозяйство. Через несколько десятков лет он будет очень сильно отличаться от сравнительно стабильных условий голоцена. Как сказал один из климатологов США: «Климат – грозный зверь, а мы тыкаем его палочкой»[225].
Так же как углерод, для жизни необходим азот. В 1890 году человек незначительно воздействовал на его цикл. Люди поглощали из атмосферы около 15 мегатонн азота в год, в основном в процессе земледелия, а дикие растения – около 100 мегатонн, или почти в семь раз больше. Через 100 лет мы поменялись ролями. К 1990 году площадь сельскохозяйственной земли увеличилась настолько, что дикая растительность стала поглощать лишь около 89 мегатонн азота, а потребление его человеком в результате земледелия и производства удобрений выросло до 118 мегатонн.
Мы также серьезно повлияли на других крупных млекопитающих. В 1900 году количество диких сухопутных животных было эквивалентно примерно 10 мегатоннам углеродной биомассы. Люди уже составляли около 13 мегатонн, а одомашненные млекопитающие – наши коровы, лошади, овцы и козы – целых 35 мегатонн. В следующем веке перекос еще усилился. К 2000 году общая биомасса диких сухопутных млекопитающих упала примерно до 5 мегатонн, биомасса людей быстро выросла (что неудивительно, учитывая данные о росте населения) примерно до 55 мегатонн, а биомасса домашних млекопитающих – до целых 129 мегатонн. Это очень наглядно показывает, как человек, расширяя свою деятельность, вытесняет другие виды крупных животных, забирая себе все больше ресурсов биосферы.
Отсюда можно сделать некий общий вывод. Численность большинства видов животных и растений, которые не приносят прямой пользы человеку, сокращается. Это происходит так быстро, что некоторые задумываются, не стали ли мы свидетелями начала очередного массового вымирания. Сейчас животные вымирают в сотни раз быстрее, чем в последние несколько миллионов лет, то есть со скоростью, невиданной с последнего массового вымирания 65 млн лет назад. Мы даже умудрились вызвать исчезновение своих ближайших родственников, включая, вероятно, некоторых гоминин, таких как неандертальцы. Ближайшие из наших ныне живущих родственников, шимпанзе, гориллы и орангутаны, в дикой природе находятся на грани вымирания.
Революция горючих ископаемых усилила влияние человека во многих других сферах. Разработка месторождений, строительство дорог и распространение городов сегодня перемещают больше почв, чем эрозия и оледенение. Дизельные насосы выкачивают пресную воду из водоносного слоя в десять раз быстрее, чем природные потоки могут ее восполнять. Мы производим минералы, камни и формы материи, которых раньше никогда не существовало. Сюда входит пластик (который делают из нефти и который теперь скапливается на свалках в городах и в океанах), чистый алюминий, нержавеющая сталь и огромное количество бетона – производство этого искусственного камня стало одним из крупных источников углекислого газа. На Земле столько новых веществ не появлялось с тех пор, как около 2,4 млрд лет назад возникла кислородная атмосфера[226].
Одно из самых страшных изменений – то, насколько эффективнее стало человеческое оружие. Всего несколько веков назад самыми смертоносными были копья или, может быть, катапульты, стрелявшие камнями. В позднее Средневековье в Китае началась пороховая революция, которая позже дала нам мушкеты, винтовки, пушки и гранаты. Вторая мировая война породила оружие, способное всего за несколько часов уничтожить всю биосферу, по разрушительной силе не уступая астероиду, который покончил с динозаврами.
Благодаря новым потокам информации и энергии люди, животные и растения, а также химические вещества земли, морей и атмосферы оказались собраны в единую систему, в основном призванную служить нашему виду. Ее питают огромные потоки энергии горючих ископаемых. Можно грубо оценить их воздействие в антропоцене с помощью статистики, приведенной в приложении.
Прежде всего бросается в глаза сам масштаб изменений в последние столетия. За последние 200 лет численность людей (столбец B) выросла с 900 млн до 6 млрд. Это все равно как если бы за 1000 лет добавлялось 26 млрд человек, что в 1000 раз больше роста в аграрную эру, когда в среднем каждое тысячелетие появлялось около 25 млн человек. Такая скорость роста не может быть устойчивой, в последние десятилетия она снижается. Тем не менее эти числа отражают потрясающее воздействие, которое революция горючих ископаемых оказала на рост населения.
Быстрый рост населения оказался возможен благодаря тому, что нашему виду стало доступно гораздо больше энергии (столбец C). За 8000 лет с конца последнего ледникового периода до отметки в 2000 лет назад человек стал потреблять ее примерно в 70 раз больше. Всего за 200 лет, с 1800 по 2000 год, общее ее потребление людьми увеличилось примерно в 22 раза, с 20 эксаджоулей до 520 эксаджоулей[227]. Это эквивалентно росту на 2500 эксаджоулей в 1000 лет, что в 20 000 раз быстрее, чем в аграрную эру.
Колоссальная энергия горючих ископаемых, как и энергия земледелия, пошла на оплату роста населения, налогов на усложнение, взимаемых энтропией, и, наконец, роста уровня жизни, но в гораздо больших масштабах, чем в аграрную эру. На этот раз жизнь стала лучше не только для десятой части человечества – это затронуло гораздо более многочисленный формирующийся средний класс.
Существенная часть энергетической жилы горючих ископаемых обеспечивала рост численности людей. Она давала пищу, одежду и крышу над головой 5–6 млрд человек, прибавившимся к населению планеты за последние 200 лет. Но жила горючих ископаемых была настолько изобильнее жилы земледелия, что на другие нужды осталось гораздо больше энергии. Нам это известно, потому что в столбце D показано, что количество доступной энергии на человека за последние 1000 лет стало больше почти в 8 раз, тогда как за все 8000 лет с конца ледникового периода до отметки в 2000 лет назад оно увеличилось менее чем вдвое. В последние 200 лет население росло с космической скоростью, но потоки энергии росли еще быстрее.
Поделиться книгой: