Помоги проекту - поделись книгой:
Останков самых ранних гоминин у нас так мало, что одна новая находка может полностью изменить всю картину. Нельзя даже точно сказать, что самые старые останки действительно принадлежат гомининам, и не всегда понятно, принадлежат ли они какому-то определенному виду или нет. Следует ли относить человека умелого и человека прямоходящего с их очень разными размерами мозга к разным родам или считать первого поздним австралопитеком? Наши представления о начале истории гоминин остаются обрывочными, но некоторые ее части понемногу проясняются.
По-видимому, даже самые первые виды гоминин хотя бы часть времени ходили на двух ногах. Этим они сильно отличаются от шимпанзе и горилл, которые перемещаются на четвереньках. Насколько регулярно представители вида двигались на двух ногах, можно сказать по костям. Прямоходящие перестают использовать большой палец ноги, чтобы хватать, поэтому он оказывается расположен ближе к другим пальцам, а позвоночник входит в череп снизу, а не сзади (встаньте на четвереньки, и вы поймете почему). Чтобы ходить на двух ногах, потребовалось перестроить спину, бедра и даже черепную коробку. Прямохождение также способствовало сужению бедер, поэтому вынашивать детей стало труднее и опаснее, а это может означать, что многие гоминины, как и современные люди, рожали детенышей, еще неспособных выжить самостоятельно. В таком случае их младенцам нужно было больше родительской заботы, что способствовало развитию навыков общения и заставило отцов-гоминин активнее участвовать в выращивании детей. У прямохождения было много косвенных следствий, но мы еще не совсем уверены, почему именно гоминины стали прямоходящими. Возможно, это позволило нашим предкам дальше перемещаться шагом или бегóм по травянистым саваннам, которые распространились в остывающем мире за последние 30 млн лет. Благодаря этому у человека также освободились руки, и он смог сосредоточиться на ручной работе, включая в итоге изготовление орудий.
Нет никаких признаков того, что мозг первых гоминин был выдающихся для приматов размеров. Он был значительно меньше нашего и гораздо ближе к мозгу шимпанзе, объем которого – примерно 300–450 см3. Для сравнения средний объем нашего мозга составляет около 1350 см3. Более значим не абсолютный размер, а другой показатель, хотя его сложнее вычислить, – степень отклонения размера мозга от ожидания размера для заданной массы тела у определенной группы организмов. Это коэффициент энцефализации (EQ). У шимпанзе EQ примерно равен 2 (в сравнении с другими млекопитающими), а у современного человека он чрезвычайно высок и составляет около 5,8. EQ австралопитеков колеблется от 2,4 до 3,1[135]. Исключительно крупный мозг не был первой отличительной чертой гоминин. А прямохождение было.
Самые древние останки, которые в настоящее время относят к нашему роду,
Но были ли это мы? Здесь ли началась история человечества? Сегодня большинство исследователей скептически относятся к идее отдельного рода – люди, который включал бы нас и человека умелого. В конце концов, мозг последнего был лишь немного больше мозга австралопитеков, составляющего от 500 до 700 см3 при коэффициенте энцефализации чуть больше 3. А изготовление каменных орудий у него практически сводилось к тому, чтобы расколоть камень и использовать обломки. Учитывая, что каменные орудия, вероятно, создавали и некоторые австралопитеки и что шимпанзе тоже могут изготовить инструмент (хотя и не из камня), по-видимому, человек умелый был достаточно близок к австралопитекам, чтобы отнести его к этой группе. Использование орудий не делает их частью человечества, ведь это свойственно и другим существам.
С начала плейстоценовой эпохи (2 млн лет назад) встречаются виды гоминин более крупного размера, их мозг становится больше, каменные орудия сложнее, а условия, которые они осваивают, – разнообразнее. Скорее всего, они не случайно возникли в те времена, когда климат становился более холодным и сухим. Данные виды обычно классифицируют как человека прямоходящего и человека работающего, но здесь я буду называть всю эту группу «человек прямоходящий».
У человека прямоходящего поразительно большой мозг, ведь мы видели, какой это дорогостоящий эволюционный механизм. В самом деле, относительно веса тела размер мозга у гоминин увеличивался быстрее, чем у какой бы то ни было группы видов в истории эволюции[136]. Возможно, этому способствовала их склонность к общению. Структура человеческого мозга явно свидетельствует о необходимости рассчитывать социальное взаимодействие, на это у нас отведено великое множество нейронных путей. Возможно, при большем количестве нейронов особь могла рассчитывать на большее количество друзей, еды, лучшее здоровье и повышенные шансы на размножение. Определенно увеличение мозга позволило гомининам жить бóльшими группами и сообществами[137]. В основном приматы, включая шимпанзе и павианов, жили вместе, в группах менее 50 особей, и, грубо говоря, чем меньше был мозг, тем меньше группа. Но с ростом этого органа за последние 2 млн лет увеличилась и численность их сообществ. Вероятно, человек прямоходящий был первым видом приматов, группы которого объединяли более 50 особей.
Первые останки человека прямоходящего нашел на острове Ява в 1891 году Эжен Дюбуа. Он искал в Индонезии, потому что подозревал, что люди произошли не от африканских шимпанзе (на это ставил Дарвин), а от азиатских орангутанов. В этом он ошибся. Но останки, которые он нашел, принадлежали особи с объемом мозга почти 900 см3, что гораздо ближе к среднему объему мозга современного человека (около 1350 см3). EQ этой особи составлял от 3 до 4. То, что останки были найдены на Яве, также говорило о приспособлениях и умениях человека прямоходящего, которые позволили ему мигрировать из Африки через бóльшую часть южной Евразии. Но этому не стоит так уж сильно удивляться. Многие другие виды, например львы, тигры, слоны и даже наши близкие родственники орангутаны, перемещались подобным образом, потому что по условиям южная Евразия часто довольно похожа на Африку. Новейшие данные действительно заставляют предположить, что виды, близкие к человеку умелому, могли дойти до самой Индонезии и стать предками карликовых гоминин, которых называют человек флоресский (
Человек прямоходящий был выше человека умелого, иногда ростом с современных людей. Он также делал более сложные каменные орудия. Эти красивые, искусно выполненные каменные инструменты называют ашельскими рубилами. Возможно, развитие орудий позволило человеку прямоходящему получать больше мяса, а это важнейшая энергетически богатая пища, которая служила топливом для его растущего мозга. Не исключено, что он также научился управлять огнем, контролировать и использовать его и таким образом сумел освоить огромный новый источник энергии. Приматолог Ричард Рэнгем считал, что человек прямоходящий готовил на огне мясо и другую пищу (иными словами, проводил ее предварительное переваривание и удалял из нее токсины). Благодаря этому он мог употреблять больше видов питания, потому что многие из них без температурной обработки не перевариваются или ядовиты. Возможно, это также позволяло быстрее пережевывать и переваривать еду.
Не исключено, что использование огня вызвало и другие важные последствия. Например, приготовление пищи сняло часть нагрузки по перевариванию с кишечника, тот уменьшился (в пользу чего действительно есть ископаемые свидетельства), и освободилась дополнительная энергия метаболизма, необходимая для работы более крупного мозга. Это интересная гипотеза, но на данный момент она остается недоказанной, потому что надежные свидетельства систематического разведения огня относятся ко времени 800 000 лет назад, а широко распространилось оно не ранее 400 000 лет назад[139]. Нам также известно, что каменные приспособления человека прямоходящего на протяжении миллиона лет менялись мало, так что ему, похоже, недоставало технических и творческих наклонностей, свойственных нашему виду.
В последний миллион лет эволюция гоминин ускорилась. Около 600 000 лет назад в палеонтологической летописи появляется новый вид, мозгом и телом все больше похожий на современного человека. По-видимому, и это неудивительно, его представители также жили более крупными группами, объединяющими по 150 особей, что, скорее всего, составляло максимум для наших предков-гоминин[140].
Ученые ведут споры о том, сколько разных видов гоминин существовало полмиллиона лет назад. Мы знаем, что их было много. Но важнее общая тенденция: теперь гоминины появляются в Европе ледникового периода и Северной Азии, в условиях, совсем не похожих на африканскую саванну. Эти условия требуют новых умений и технологий, так что неудивительно, что орудия стали сложнее, разнообразнее и более узкоспециализированными, чем у человека прямоходящего. Гоминины начали насаживать каменные наконечники на деревянное древко. В Шёнингене, на территории Германии, археологи нашли деревянные копья, которым 400 000 лет, – тонкой и очень аккуратной работы. Некоторые антропологи даже отмечают признаки художественной и ритуальной деятельности. Среди находок Эжена Дюбуа были декорированные раковины моллюсков, возраст которых датирован 500 000 лет, и они подозрительно напоминают простые формы искусства.
И все же… все же революции еще не произошло. По-настоящему впечатляющие изменения начались лишь около 200 000–300 000 лет назад, после появления нашего вида, человека разумного.
Представьте себе, что группа инопланетных ученых летает по орбите вокруг Земли в поисках разумных существ и наблюдает местные формы жизни в рамках долгосрочного исследовательского проекта длиной в несколько миллионов лет. 200 000 лет назад они не заметили бы в наших предках ничего необычного. В Африке и некоторых частях Европы и Азии они могли бы обратить внимание на ряд видов крупных прямоходящих приматов, включая тех, что мы называем неандертальцами (
Сегодня, через 200 000–300 000 лет (с точки зрения палеонтологии это ничтожно короткое время), наши инопланетяне, летающие по орбите в поисках разумной жизни, увидели бы в поведении этого особого вида достаточно изменений, чтобы их ученые заулыбались и начали потирать руки. Они смотрели бы, как люди распространяются по миру. Затем, с конца последнего ледникового периода, 10 000 лет назад, они стали бы замечать, что численность людей быстро растет. Они также увидели бы, как человек меняет окружающую среду, чтобы приспособить ее под себя, сжигая леса, меняя русла рек, вспахивая землю и сооружая села и города. За последние 200 лет численность людей переросла 7 млрд и наш вид стал преобразовывать океаны, землю и воздух. По континентам зазмеились проложенные людьми дороги, каналы и рельсы, соединяя между собой тысячи городов с миллионным населением. Огромные суда ходят по океанам, самолеты по воздуху перевозят между материками грузы и людей. Всего 100 лет назад по ночам на Земле стали зажигаться светящиеся ниточки дорог и пятнами сиять города. Приборы инопланетян также показали бы, что в океанах растет кислотность, атмосфера нагревается, коралловые рифы умирают, а полярные льды тают. Биологическое разнообразие сокращается так быстро, что некоторые инопланетные биологи задумались бы, не начинается ли тут очередное массовое вымирание.
С точки зрения палеонтологии такие быстрые изменения подобны взрыву. Неожиданно для самих себя мы стали видом, преобразующим планету. Если мы будем достаточно глупы, у нас даже хватит сил, чтобы за считаные часы уничтожить бóльшую часть биосферы, запустив несколько из 1800 ядерных ракет, которые сегодня остаются в повышенной боевой готовности. За все 4 млрд лет истории жизни на Земле ни у одного вида не было такой мощи.
Очевидно, был преодолен новый порог. Наши ученые-инопланетяне, конечно, спрашивали бы себя: «В чем секрет этого странного вида?»
Над этим же вопросом долго и тяжело бились историки, антропологи, философы и представители многих других направлений. Некоторые считают, что он слишком сложный, многоплановый и предвзятый, чтобы можно было ответить на него с научной позиции. Но любопытно, что, если рассматривать историю человечества в более широком контексте развития биосферы и Вселенной, отличительные черты нашего вида проступят более отчетливо. Сегодня во многих областях ученые, по-видимому, приходят к одному и тому же ответу на вопрос о том, что делает нас уникальными.
Если вы видите такие внезапные резкие изменения, поищите мелкие сдвиги, которые привели к большим последствиям. Теория сложных систем и смежная с ней теория хаоса изобилуют подобными случаями. Это часто называют эффектом бабочки. Метафора принадлежит метеорологу Эдварду Лоренцу, который отметил, что в метеорологических системах сила маленького события (такого, как взмах крыльев бабочки) может приумножиться в цикле положительной обратной связи и вызвать каскад изменений, которые приведут к торнадо на расстоянии тысяч километров. Какие же маленькие изменения заставили разразиться торнадо человеческой истории?
У человека богатый арсенал свойств, от ловких рук до крупного мозга и предрасположенности к общению. Но наше радикальное отличие – это то, что мы работаем над информацией об окружающем мире сообща. Мы не просто собираем информацию, как другие виды. Похоже, мы ее культивируем и приручаем, как фермер культивирует злаки. Мы генерируем ее все больше и больше, обмениваемся ею и используем ее, чтобы осваивать все более мощные потоки энергии и ресурсов. Благодаря новой информации копья, луки и стрелы человека стали лучше, и охотиться на крупных животных стало менее опасно. Появились более совершенные лодки, которые позволяли добираться до новых рыболовных мест и новых земель, а благодаря накопленным познаниям в ботанике люди научились вываривать яд из потенциально съедобных растений, например маниока. В современном мире новая информация лежит в основе технологий, благодаря которым мы освоили энергию ископаемого топлива и построили электронные сети, объединяющие нас в единую всемирную систему.
Управление информацией на таком уровне не может быть достижением отдельных индивидов. Для этого был необходим обмен, требовалось от поколения к поколению накапливать открытия. В конце концов в результате этого обмена из отдельных общин сформировалось то, что русский геолог Владимир Вернадский назвал ноосферой, – единое глобальное пространство мысли, культуры, общих понятий и идей. «Известен, – пишет Майкл Томаселло, – лишь один биологический механизм, который мог вызвать подобные изменения в поведении и познании за столь короткое время… это механизм социальной или культурной трансмиссии, и он действует на много порядков быстрее эволюции организмов». Томаселло называет данный процесс «кумулятивной[141] культурной эволюцией», и единственный вид, которому это свойственно, – наш[142].
Маленькое изменение, благодаря которому люди оказались способны обмениваться информацией и накапливать ее в таких количествах, имело лингвистический характер. Язык есть у многих видов. Птицы и павианы умеют предупреждать других членов своей группы о приближении хищников. Но языки животных позволяют делиться лишь самыми простыми идеями, почти всегда связанными с чем-то непосредственно присутствующим в пространстве, примерно как в пантомиме (представьте себе, что вы пытаетесь с помощью пантомимы преподавать биохимию или виноделие). Некоторые исследователи пытались научить говорить шимпанзе, и те действительно способны усвоить 100–200 слов и оперировать ими. Они даже могут соединять их в пары, образуя новые структуры. Но у них маленький словарный запас, и они не пользуются синтаксисом и грамматикой – правилами, с помощью которых мы получаем огромное разнообразие значений из небольшого количества словесных символов. По языковым способностям они, по-видимому, никогда не превосходили двух- или трехлетнего ребенка, а этого недостаточно, чтобы создать мир, который мы видим сегодня.
Вот тут бабочка и взмахнула крылышками. Человеческий язык преодолел неприметный лингвистический порог, после чего стали возможны совершенно новые типы коммуникации. В первую очередь он позволяет нам обмениваться информацией об абстрактных сущностях или вещах и возможностях, которые не присутствуют непосредственно и порой даже существуют лишь в нашем воображении. И это у нас получается быстро и эффективно. За небольшим исключением медоносных пчел, с помощью танца сообщающих друг другу, где найти нектар, нам неизвестны животные, которые могли бы передавать точную информацию о том, что не находится прямо перед ними. Никто из них не умеет обмениваться историями из будущего или прошлого, не может предупредить о стае львов в десятке километров к северу или рассказать что-то о богах и демонах. Не исключено, что они способны думать о таких вещах, но говорить о них не умеют. Возможно, поэтому так сложно найти у других видов, даже у наших ближайших родственников, человекообразных обезьян, какие-либо признаки обучаемости[143].
Развитие языка позволило человеку передавать информацию с такой точностью и ясностью, что знание стало накапливаться из поколения в поколение. Языки животных для этого слишком ограниченны и недостаточно точны. Если у какого-то более древнего вида все же была бы такая способность, он наверняка оставил бы следы, в том числе в виде расширения своей территории и роста воздействия на окружающую среду. На самом деле мы находили бы об этом такие же свидетельства, какие находим об истории человечества. Человеческий язык имеет достаточно большую силу, чтобы действовать в культуре как храповик, фиксируя идеи одного поколения и сохраняя их для следующего, которое, в свою очередь, может к ним что-то добавить[144]. Я называю этот механизм коллективным обучением. Это новый двигатель изменений, по силе не уступающий естественному отбору, но действующий значительно быстрее, позволяя обмениваться информацией мгновенно.
Как и почему у нашего вида язык развился настолько, чтобы запустить этот мощный двигатель изменений, остается неясным. Может быть, как утверждал американский нейроантрополог Терренс Дикон, дело было в новой способности сжимать большое количество информации, вкладывая ее в символы (обманчиво простые слова, несущие огромную информационную нагрузку, например, само слово «символ»)? Или в том, что в человеческом мозге развились новые сети, отвечающие за грамматику, благодаря которым мы умеем соединять слова по строгим правилам, чтобы передавать великое множество разнообразных значений, как предполагает лингвист Ноам Хомский? Эта идея очень соблазнительна, потому что, как сказал другой лингвист Стивен Пинкер, по-настоящему сложная задача – это «создать код, с помощью которого запутанный клубок понятий можно было бы преобразовать в линейную цепочку слов», причем настолько хорошо, чтобы слушающий мог быстро восстановить из нее этот клубок[145]. Или человеческий язык появился, потому что увеличилась кора головного мозга, и пространство для мыслительного процесса стало достаточно большим, чтобы вмещать сложные мысли и строить из них синтаксически сложные предложения или чтобы особь оказалась способна запомнить значения тысячи слов?[146] Или формы языка усовершенствовались из-за тяги к общению и готовности к сотрудничеству, которые особенно развиты у нашего вида?[147] А может быть, все эти факторы вместе оказали синергический эффект?
Как бы то ни было, по-видимому, наш вид первым пересек лингвистический порог, после преодоления которого информация может накапливаться в сообществах и от поколения к поколению. Благодаря коллективному обучению вскрылась золотая жила, изобилующая данными о растениях и животных, о почвах, огне, химикатах, о литературе, искусстве, религии и о других человеческих существах. Какое-то количество информации в каждом поколении терялось, но в целом ее запасы у человечества накапливались, и это растущее богатство знаний определяло ход нашей истории, обеспечивая людям все большие потоки энергии и все большую власть над окружающим миром. Вот как этот механизм описывает пионер исследований памяти, нобелевский лауреат Эрик Кандель:
Хотя размеры и строение человеческого мозга не изменились с тех пор, как в Африке… впервые появился вид Homo sapiens, способность к обучению отдельных людей и их историческая память за века выросли благодаря взаимному обучению, то есть передаче культуры. Культурная эволюция – небиологический способ адаптации – идет параллельно с биологической эволюцией, обеспечивая передачу знаний о прошлом и адаптивных форм поведения из поколения в поколение. Все человеческие достижения с древнейших времен до наших дней представляют собой результат взаимной передачи воспоминаний, накопленных за века[148][149].
Великий историк Уильям Макнилл построил вокруг этой же идеи свой классический труд по всемирной истории «Восхождение Запада»: «В первую очередь исторически значимые социальные изменения происходят благодаря взаимодействию с чужестранцами, у которых есть новые, доселе неизвестные умения»[150].
Итак, история человечества началась с коллективного обучения. Но когда же началось оно само?
Даже наши ученые-инопланетяне вряд ли заметили бы первые проблески коллективного обучения, летая вокруг Земли 200 000 лет назад. В какой-то форме оно уже могло быть представлено в сообществах человека прямоходящего, но тогда еще не вызвало революционных последствий. Первые признаки более стремительных технологических изменений начинают появляться в африканских археологических памятниках не менее 300 000 лет назад в виде все более изысканных каменных орудий, часто снабженных ручкой[151]. Такую изобретательность демонстрирует не только человек разумный, но и неандертальцы, и вид гоминин под названием «человек гейдельбергский». Возможно, все эти виды освоили усовершенствованные формы языка, которые подвели их к самой черте шестого порога.
Особенно важны первые свидетельства ритуальной, символической или художественной деятельности, потому что она предполагает способность мыслить символами или рассказывать истории о воображаемых существах и может говорить о появлении языка в его современной форме.
Вероятно, за порогом коллективного обучения было место лишь для кого-то одного. Существует эволюционный механизм под названием «конкурентное исключение», в силу которого два вида не могут делить одну и ту же нишу. В конце концов один из них вытеснит соперника, если сумеет воспользоваться своим положением чуть-чуть эффективнее. Так что можно представить себе, что у эволюционного порога, за которым лежит коллективное обучение, собралось несколько видов, но затем один из них прорвался через порог и стал использовать окружающую среду настолько эффективно, что численность его приумножилась и стала расти достаточно быстро, чтобы закрыть вход соперникам[152]. Возможно, это объясняет, почему наши ближайшие родственники-гоминины, например неандертальцы, исчезли, а ближайшие ныне живущие родственники, шимпанзе и гориллы, находятся на грани вымирания.
Признаки технологических и культурных изменений до рубежа в 100 000 лет назад туманны и с трудом поддаются интерпретации. Наши сородичи стали распространяться по Африке не менее 200 000 лет назад, что может говорить о прогрессе в коллективном обучении[153]. Но в мире мелких разрозненных сообществ, которые в основном были немногим больше расширенной семьи, изменения шли медленно, неравномерно, и легко происходил откат. Целая группа могла внезапно вымереть вместе с технологиями, историями и традициями, которые она создавала много веков. Самая крупная подобная катастрофа произошла около 70 000 лет назад. Генетические данные говорят о том, что численность людей неожиданно упала всего до нескольких десятков тысяч человек – количества, которого хватило бы лишь на то, чтобы заполнить спортивный стадион средних размеров. Наш вид оказался на грани вымирания. Возможно, катастрофу вызвало мощное извержение вулкана на горе Тоба в Индонезии, в результате которого в атмосферу поднялись облака сажи, на месяцы или годы остановив фотосинтез и подвергнув опасности многие виды крупных животных. Но затем численность людей опять стала расти; они распространились шире, и машина коллективного обучения вновь с ревом ринулась в мир живого.
Что касается последних 100 000 лет, иногда удается заглянуть в прошлое, получить представление о том, как жили наши предки, и увидеть более явные признаки коллективного обучения. Как и все крупные животные, они собирали в окрестностях ресурсы и охотились на дичь. Но между животными и первыми людьми было существенное отличие. Другие виды охотились или добывали пищу с помощью ряда знаний и умений, которые из поколения в поколение оставались практически неизменными. Люди же делали это, все лучше разбираясь в окружающей среде, потому что обменивались информацией о растениях, животных, временах года и местности и накапливали ее. Коллективное обучение привело к тому, что человеческие сообщества от поколения к поколению становились все более искусны и успешны в охоте и собирательстве.
Иногда в результате раскопок можно получить очень хорошее представление о жизни наших предков. В пещере Бломбос в Южной Африке, на побережье Индийского океана, археолог Кристофер Хеншилвуд и его коллеги нашли стоянки, возраст которых составляет от 90 000 до 60 000 лет. Жители этой пещеры ели моллюсков, рыбу и морских животных, а также сухопутных млекопитающих и рептилий. Они готовили пищу в очагах, за которыми хорошо присматривали[154]. Они создавали изящные каменные клинки и костяные наконечники с деревянными ручками, присоединяя их, скорее всего, специально изготовленным клеем. А еще они были художниками. Археологи нашли куски охры с процарапанными геометрическими знаками, и весь мир признает, что они напоминают символы или даже письмо. Эти люди также делали пигменты разных цветов и бусины из скорлупы страусовых яиц. Велик соблазн трактовать данные находки как признак того, что общины Бломбоса ценили коллективное обучение, а также сохранение и передачу информации, и точно можно утверждать, что здесь хранили и рассказывали истории, в которых заключались знания общины.
Бросается в глаза сходство с современными общинами охотников-собирателей. Если оно нас не обманывает, можно представить себе большое количество групп, подобных группам из пещеры Бломбос, где за много поколений сложилось великое множество разнообразных приемов собирательства и охоты. Мы можем вообразить, как эти группы мигрируют по знакомым им территориям, связанные семейными узами, общим языком и традициями. Несомненно, они также пели и танцевали, рассказывали истории происхождения мира, и почти наверняка у них было то, что мы, современные люди, могли бы назвать религиями.
На стоянке на озере Мунго в Австралии признаки религии очень убедительны. Кремация и захоронения, проведенные около 40 000 лет назад, а также другие человеческие останки, везде встречающиеся в этих окрестностях, говорят о богатых ритуальных традициях. Другие находки здесь напоминают нам, что общины палеолита, как и современные общества, переживали глубокие потрясения, часто вызванные непредсказуемыми изменениями климата в последнюю ледниковую эру. С того момента, как, вероятно, 50 000 лет назад люди впервые появились в озерном районе Уилландра, регулярно случались периоды засушливости. Около 40 000 лет назад стало еще суше, и озерная система начала сокращаться.
Через 20 000 лет, в самую холодную фазу ледникового периода, человеческие общины жили в тундровых условиях в степях современной Украины. На таких стоянках, как в Межириче, люди ставили огромные палатки-шатры, натягивая шкуры на каркас из костей мамонта, и обогревали их изнутри очагами. Они охотились на мамонтов и других крупных животных и хранили мясо в прохладных ямах, чтобы подкрепляться им долгими морозными зимами. Они убивали пушных зверей и с помощью своеобразных игл с украшенными головками, вырезанными из кости, шили теплую одежду. В самые холодные периоды в Межириче могло вместе проживать до 30 человек. Поблизости есть похожие стоянки. Это говорит о том, что соседствующие группы регулярно общались между собой, образуя своеобразные сети, по которым передавали информацию о новых технологиях, изменениях климата, перемещениях животных и других ресурсах, а также истории. Люди тоже перемещались между соседними группами.
То, что осталось от общин палеолита, складывается в обрывочную картину, как на размытой фотографии. Но на каждом таком снимке запечатлен целый культурный мир с историями, легендами, героями и злодеями, научными и географическими знаниями, а также традициями и ритуалами, которые помогали сохранять и передавать древние умения. Накопление идей, традиций и информации – вот что позволило нашим предкам в палеолите найти энергию и ресурсы, необходимые, чтобы выживать, процветать и все дальше и дальше продвигаться, мигрируя по суровому ледниковому миру.
Из ледяных кернов можно получить данные, которые позволяют с большой точностью проследить за изменениями температуры на протяжении сотен тысяч лет. Плейстоценовая эпоха, которая шла 2 млн лет начиная с появления человека прямоходящего, включает в себя множество ледниковых периодов. Обычно они длились около 100 000 лет или больше, перемежаясь более краткими теплыми межледниковьями. Время, в которое мы живем, – это теплый межледниковый период, который идет уже 10 000 лет, с начала голоцена. Предыдущий такой период случился около 100 000 лет назад и, возможно, длился 20 000 лет или больше. Когда он окончился, мировой климат постепенно стал холоднее и суше, хотя неоднократно временно менялся в обратную сторону, и были локальные отклонения. Самая холодная часть последней ледниковой эры началась 22 000 лет назад и окончилась 18 000 лет назад.
По мере охлаждения климата места, которые были населены в течение сотен или тысяч лет, пришлось покинуть. Стоянки в Северной Европе, занятые около 40 000 лет назад, были оставлены на много тысячелетий. Даже в более теплом климате на крайнем севере Австралии людям едва удалось выжить[155]. Река Лоун-Хилл в северо-западной части штата Квинсленд прорезала ущелья в толстых слоях известняка, обеспечив жителям этих мест питание рыбой и водоплавающими животными рек и окружающих возвышенностей. Но в самые холодные времена люди полностью покидали обледенелые высокогорья и оседали в защищенных ущельях.
По мере того как накапливались технологические и экологические знания, многие общины переместились в новые места, гонимые или влекомые климатическими изменениями, конфликтами с соседями или, может быть, перенаселением. За тысячи лет мелких передвижений наш вид в конце концов километр за километром проник на все континенты, кроме Антарктики. Сегодня за этой миграцией можно проследить по шлейфу из археологических останков, встречающихся на всей планете, а также сравнивая гены различных современных популяций[156].
100 000 лет назад, во время последнего межледниковья, почти все люди жили в Африке, хотя небольшое их количество ушло на Ближний Восток. Возможно, в таких местах, как пещеры Схул и Кафзех в современном Израиле, они встретились с неандертальцами и в конце концов скрестились с ними (нам это известно, потому что сегодня у большинства людей, живущих за пределами Африки, есть гены неандертальцев). Затем, когда климат стал более холодным, наши предки, по-видимому, оставили Ближний Восток неандертальцам, тела которых были лучше приспособлены к холоду. Люди вернулись сюда лишь около 60 000 лет назад. Однако, возможно, некоторые из них ушли в Центральную и Южную Азию. Одна из причин, по которой можно это предполагать, состоит в том, что люди добрались до Сахула (континент ледникового периода, в который входили Австралия, Папуа – Новая Гвинея и Тасмания) 50 000–60 000 лет назад. Мигрантам, покинувшим Африку 60 000 лет назад, пришлось бы чрезвычайно быстро двигаться, чтобы попасть туда, так что более вероятно, что первые австралийцы пришли из общин, давно уже устоявшихся в Азии[157]. Заселение Австралии было важнейшим событием в истории человечества. Мы не знаем, что двигало первыми поселенцами – возможно, демографическое давление или конфликты с другими общинами в южных частях теперешней Индонезии. Но нам известно, что для такого путешествия нужно быть умелыми мореходами и быстро приспособиться к совершенно новому растительному и животному миру. Ни один другой вид не пересекал океан (собаки динго прибыли сюда в последние тысячелетия, почти наверняка с помощью человека).
Первые случаи миграции в Сибирь и Северную Европу, вероятно, были мимолетными попытками разведки во время коротких потеплений. Но такие стоянки, как Межирич, говорят о том, что 20 000 лет назад наши предки могли вынести крайне холодные условия. Возможно, уже 40 000 лет назад кто-то из них остался в Сибири на постоянное жительство. Через 20 000 лет, в самую холодную фазу последнего ледникового периода, часть сибиряков ушла на восток через Берингию, сухопутный мост, где можно было пройти, потому что полярные ледники удерживали много воды и уровень океана был ниже, чем теперь. Из Берингии люди распространились по Америке, пройдя через Аляску либо путешествуя на мелких лодках вдоль северо-западного побережья Северной Америки. Отсюда часть из них мигрировала в Южную Америку, возможно за 2000–3000 лет добравшись до Тьерры-дель-Фуэго. В настоящее время первое надежное свидетельство присутствия человека в Северной Америке датировано временем в 15 000 лет назад.
Вероятно, в палеолите нововведения и демографическое давление обычно приводили к миграции. Небольшой поток эмигрантов позволял любой человеческой общине оставаться примерно одного и того же размера, пока наш вид расселялся по всему миру, а это означало, что в общинах могли сохраняться многие традиционные социальные правила. Именно поэтому у нас нет свидетельств о крупных палеолитических поселениях, хотя есть масса данных о том, что количество общин, как и численность людей, в целом росло. Английский антрополог Робин Данбар утверждал, что максимальная группа, в которой может нормально ориентироваться наш мозг, это 150 человек, так что возможно, что общины естественным путем разделялись, как только переходили эту черту. Данбар доказывал, что и сегодня сеть близких знакомств, в которой мы функционируем, для большинства составляет до 150 человек, даже если у нас есть поверхностные отношения со многими другими людьми. Современные сообщества огромны, но только благодаря созданию особых новых социальных структур, которые позволяют сохранять их целостность.
Как бы то ни было, большинство общин в палеолите оставались достаточно мелкими, чтобы в основе их организации лежали понятия семьи или родства, как и у многих современных охотников-собирателей. Поэтому их следует считать скорее семействами, чем обществами. И если можно хоть в какой-то степени опираться на знания о современных охотниках-собирателях, скорее всего, наши предки из палеолита широко понимали слово «семья»: она не ограничивалась миром людей, включала в себя другие виды и даже элементы рельефа, например горы и реки. Сообщества палеолита были экологически и культурно встроены в окружающую среду, что трудно понять современным городским жителям.
Общины палеолита, хотя и маленькие, со свойственной всему человечеству ловкостью накапливали новые идеи, открытия и знания, так что даже если мы не можем подробно проследить их историю, нам известно, что они демонстрировали ту же гибкость в плане культуры и технологий, что и более поздние человеческие сообщества, пусть и в меньших масштабах.
Как и современные охотники-собиратели, наши предки в палеолите совершенно точно были близко знакомы с повадками и образом жизни животных и насекомых, на которых они охотились, а также растений, которые употребляли в пищу и использовали для одежды и технических приспособлений. На больших территориях общины, должно быть, соединялись в сети более свободными связями, которые объединяли людей, истории, ритуалы и информацию. Данные археологии и антропологии позволяют заключить, что семейные группы бóльшую часть времени жили отдельно друг от друга, но периодически встречались и вместе проводили палеолитический аналог Олимпийских игр в местах, где было достаточно пищи, чтобы некоторое время могли питаться сотни людей. Так, в район реки Сноуи-Ривер в Юго-Восточной Австралии приходило множество групп, когда выводились мотыльки Богонга, служившие пищей людям во время сборищ, которые теперь называют корробори[158]. На таких встречах делились историями, обменивались ритуалами и дарами, с помощью танцев и церемоний поддерживали узы солидарности, а из группы в группу переходили брачные партнеры (или отдельные недовольные чем-то члены групп). На юге Франции 15 000 лет назад проходили похожие собрания, когда человеческие сообщества следовали за стадами лошадей, оленей и крупного рогатого скота и охотились на них, регулярно участвуя в ритуалах, от которых осталась прекрасная наскальная живопись. Изображения и скульптуры, созданные в таких местах, как пещеры Ласко и Ла-Мадлен в департаменте Дордонь, и даже более древние образцы резьбы по камню, которые можно найти во многих частях Австралии, современному зрителю кажутся не менее прекрасными и сложными, чем любое другое произведение искусства, когда-либо созданное человеком. Они позволяют заглянуть в богатый интеллектуальный и духовный мир наших предков из палеолита.
С усложнением методов охоты и собирательства наши предки стали по-новому формировать окружающее их пространство. В некоторых местах своего обитания они влияли на состав видов. Первые люди в Австралии встретили множество крупных животных, или мегафауну. Некоторые из них были размером с носорогов, слонов и жирафов Южной Африки, той единственной части света, где мегафауна в основным сохранилась до сегодняшнего дня. В Австралии были гигантские кенгуру и вомбаты, а также огромные бескрылые птицы, например михирунг (
Возможно, это произошло, потому что поменялся климат. Но животные пережили предыдущие ледниковые периоды, поэтому трудно избавиться от мысли, что их подтолкнул в пропасть человек с его все более сложными методами охоты. В пользу этого объяснения говорит хронология. В Австралии, Сибири и Северной Америке мегафауна исчезла вскоре после прихода людей. Возможно, как и птица додо на Маврикии, эти крупные животные недостаточно боялись наших предков, в отличие от африканской мегафауны, которая развивалась одновременно с людьми и знала, насколько мы можем быть опасны. В любом случае мегафауна, как и все крупные животные (включая динозавров), особенно уязвима для внезапных изменений. В ней и сегодня есть множество примеров вымирания, например исчезновение больших новозеландских птиц моа в течение нескольких веков после прихода людей. В Сибири и Америке сохранились даже непосредственные признаки мест забоя животных, поэтому мы знаем, что человек охотился на крупных зверей, например на мамонта.
С исчезновением мегафауны изменился пейзаж. Крупные травоядные употребляют в пищу много растений. Уничтожение этих животных привело к частым возгораниям, потому что остатки растений больше никто не подъедал. В Австралии около 40 000 лет назад во многих местах участились пожары. Возможно, многие из них были вызваны ударами молний. Но мы знаем, что в палеолите здесь, как и в других частях мира, люди систематически использовали огонь, чтобы обогащать почву. Этот прием археологи называют «земледелием с горящей головней», поскольку австралийские аборигены в прошлом носили головни и поджигали ими землю. Систематическое использование огня не только для приготовления пищи и самозащиты, но и для перестройки окружающей среды – это один из первых признаков того, как рос вес нашего вида в экологии. Если уметь безопасно обращаться с огнем, регулярное выжигание земли дает массу преимуществ. Выжгите участок луга, затем вернитесь через день-два, и первое, что вы увидите, – это жаркóе из растений и животных. Подождите несколько недель, и вы обнаружите новую поросль, потому что огонь удобрил землю пеплом и ускорил разложение останков растений и животных. Травы и другие растения пустят побеги и быстрее дадут урожай. А новая зелень обычно привлекает травоядных и мелких рептилий, что делает охоту проще и продуктивнее. Проще говоря, «земледелие с горящей головней» повышает производительность земли.
Похожие методы в конце палеолита практиковали во многих частях света. Хотя их нельзя назвать земледелием в строгом смысле, все же это способ увеличить производство пригодных к использованию растений и животных на определенном участке земли. Иными словами, это можно считать формой интенсификации. «Земледелие с горящей головней» – предтеча той пищевой, ресурсной и энергетической золотой жилы, которая вскроется благодаря земледелию.
Люди долгое время передавали информацию, идеи, открытия, а также шутки, сплетни и истории из поколения в поколение и от общины к общине, и постепенно, область за областью, накапливался массив информации, которую мне хочется назвать научной. Наука палеолита содержала знания о пригодных к использованию ресурсах, которые можно получить путем охоты или собирательства, будь то для еды, изготовления одежды или лечения; информацию о методах навигации, охоты или выкапывания корнеплодов; знания по астрономии, а также о социальном взаимодействии: как обращаться к старшим или незнакомцам, как говорить с ними и как отмечать важные переходные моменты в жизни человека. Ценность этих знаний была в том, что они требовались для выживания, так что накапливать и передавать их было очень серьезным делом. Данные просеивались через множество умов, проверялись на авторитетность, точность и полезность и в конце концов встраивались в истории происхождения мира, которые легли в основу образования. Этот медленный рост доступной информации и власть, которую она дала нашему виду над миром природы и проходящими через биосферу потоками энергии, оказались главным двигателем изменений в истории человечества. С распространением людей распространялось и знание. Хотя оно все еще было дискретным, можно вообразить, как от общины к общине впервые в истории планеты медленно строилась новая сфера общего знания – ноосфера.
В течение палеолита с увеличением численности людей ноосфера распространилась по Африке, Евразии, Австралии и Океании, а затем проникла в Америку. Пока человеческие сообщества расселялись по Африке, их популяция могла вырасти до нескольких десятков или даже сотен тысяч, хотя, конечно, случались локальные флуктуации численности. И, как мы видели, количество людей упало всего до нескольких десятков тысяч каких-то 70 000 лет назад. По оценкам итальянского демографа Массимо Ливи Баччи, 30 000 лет назад людей могло быть 500 000, а к началу голоцена, всего 10 000 лет назад, их было, возможно, 5–6 млн[159].
Одни только эти последние значения подразумевают, что популяция людей выросла примерно в 12 раз за последние 20 000 лет палеолита (или в среднем росла на четверть миллиона в тысячу лет). Разумно предположить, что каждый отдельный человек употреблял не меньше энергии, чем раньше, и тогда общее количество ее потребления людьми тоже выросло примерно в 12 раз. Коллективное обучение более чем за 100 000 лет значительно укрепило власть человека над потоками энергии и ресурсов в самых разных частях света.
В основном эти расширяющиеся энергетические потоки обеспечивали рост населения. Нельзя сказать, что много энергии шло на локальное усложнение; как мы видели, человеческие сообщества оставались небольшими и замкнутыми. Но на уровне вида, несомненно, распространение человека по миру означало рост сложности, потому что к отметке в 10 000 лет назад люди использовали значительно более разнообразный арсенал технологий и информации, чем какой-либо другой вид на Земле, и задействовали его на значительной части территории планеты.
Нет никаких признаков того, что большее потребление энергии означало изобилие. Возможно, некоторые охотники-собиратели жили вполне неплохо. В самом деле, антрополог Маршалл Салинс утверждал, что в отдельных местах члены общин палеолита могли наслаждаться разнообразной диетой, обладали хорошим здоровьем и располагали большим количеством свободного времени, которое, вероятно, использовалось для рассказывания историй, сна или отдыха и танцевальных марафонов, служивших, по-видимому, для сплочения многих маленьких сообществ[160]. Но значительной разницы в обеспеченности быть не могло, ведь охотникам-собирателям незачем было накапливать продукцию, потому что почти все необходимое можно было достать где-то рядом. Кроме того, если вам часто приходится перемещаться, вас интересуют лишь самые ценные и пригодные к переноске вещи.
За самой холодной частью последнего ледникового периода, закончившейся чуть больше 20 000 лет назад, последовало несколько тысячелетий неравномерного потепления, пока около 12 000 лет назад не установилась более теплая и стабильная мировая температура, которая преобладала в истории человечества на протяжении голоцена. К концу последнего ледникового периода наши ученые-инопланетяне уже очень заинтересовались бы странностями, которые происходили на Земле. С потеплением климата человек стал вести себя еще более необычно. Благодаря земледелию люди довольно неожиданно (по меркам палеонтологии) получили доступ к значительно более мощным потокам энергии. Эти потоки подготовили почву для квантового скачка, в результате которого человеческие общества стали гораздо сложнее, разнообразнее и крупнее.
8
Земледелие: седьмой порог
Когда Адам пахал, а Ева пряла, кто был дворянином? Все созданы равными от природы, к рабству же и повинностям несправедливо принудили нас злые люди. Ибо если бы у Бога с самого начала были невольники, Он назначил бы, кому быть крепостным, а кому вольным.
Наши предки вели образ жизни охотников-собирателей как минимум первые 200 000 лет своей истории. Благодаря мелким, но постоянным нововведениям они добывали пищу все более успешно и во все более разнообразных условиях, пока 10 000 лет назад, в конце последнего ледникового периода, не оказалось, что люди населяют практически весь мир. В последние 10 000 лет образ жизни человека преобразился благодаря цепочке новых технологий, вместе образующих то, что мы называем земледелием или сельским хозяйством.
Земледелие принесло колоссальные изменения, в чем-то подобно фотосинтезу и многоклеточности. Оно пустило историю человечества по новому, более динамичному пути, потому что с его помощью нашим предкам удалось освоить более крупные потоки ресурсов и энергии, которые позволили им делать что-то новое и создавать формы материального богатства. Как во времена золотой лихорадки, энергетическая жила, вскрывшись, вызвала сумасшедшие перемены. В конечном итоге она перестроила отношения между человеком и биосферой, потому что с ростом земледельческих обществ они стали вмещать гораздо более крупные популяции и у них образовалось значительно больше подвижных элементов, чем в обществах охотников-собирателей. В результате роста количества энергии, ресурсов и населения, а также взаимодействия между общинами запустились циклы положительной обратной связи, которые придали изменениям дополнительное ускорение. По всем этим причинам мы считаем сельское хозяйство седьмым порогом усложнения.
Потенциал для трансформационных нововведений присутствовал с тех пор, как возникло коллективное обучение, но теперь началась его реализация, и к этому привели три основных условия Златовласки: новые технологии (и в результате коллективного обучения – все более широкие знания об окружающей среде), рост демографического давления и потепление климата в эпоху голоцена.
Когда человеческие сообщества освоились со сбором данных об окружающей среде и управлением этой информацией, стали расти их знания и умения в собирательстве и охоте, а также влияние на окружающую растительность, животных и рельеф. «Земледелие с горящей головней» привело к преобразованию огромных площадей, потому что так человек смог получать больше полезных для себя растений и животных. Когда капитан Кук со своей командой в 1770 году шел по морю на север вдоль восточного побережья Австралии, он не видел дикой природы. Глазам моряков предстали струйки дыма вдали, там, где австралийцы жгли землю, и местность, затронутая человеческой деятельностью не меньше, чем загородные сады их родной Англии. Австралийской мегафауны уже давно не было. Огнелюбивые эвкалипты, к этому времени преобладавшие в местных пейзажах, росли здесь благодаря тысячам лет огневого земледелия.
Земледельцы, как и охотники-собиратели, использовали информацию, которая накапливалась тысячи лет. Но они использовали ее по-новому, так что человек стал обрабатывать окружающую среду на совершенно ином уровне.
Принцип, который лежит в основе земледелия, – сама простота. С помощью знаний об окружающей среде земледельцы приумножали количество тех растений и животных, которые представлялись им наиболее полезными, и снижали число тех, которые использовать не могли. Они пололи и поливали землю, чтобы способствовать росту нужных им растений, например пшеницы и риса, и помещали в загоны животных, которых считали ценными, таких как овцы и козы, но при этом удаляли сорняки и отгоняли или убивали тех животных, что им не нравились, например змей и крыс. Эта деятельность вызвала изменения на огромных участках местности, а растения и животные реагировали на новые условия тем, чем всегда отвечают на перемены в окружающей среде – генетически приспосабливались, эволюционировали. Поэтому, когда земледельцы изменили условия их обитания, стали появляться новые сорта растений и породы животных. Лучше всего чувствовали себя те виды, которые были угодны человеку, потому что люди заботились о них особенно тщательно. Появились более питательные растения, такие как окультуренная пшеница и рис, а также более полезные животные, например прирученные собаки, лошади, коровы и овцы. Домашние животные помогали охотникам, перевозили на себе людей и продукты, давали шерсть и молоко. Забивая их, можно было получить мясо, шкуры, кость и жилы.
Земледельцы обнаружили, что перестраивать среду – это тяжелая работа. Но за то, что они рубили, пахали, пололи, осушали и огораживали, окрестные почвы, реки и леса давали им гораздо больше энергии и ресурсов, потому что ценные для них виды пышно разрослись. Это позволило первым земледельцам получать больше фотосинтетической энергии, текущей сквозь биосферу. Конечно, это не значит, что общий ее поток должен был увеличиться. Возможно, он даже снизился, потому что люди удаляли высокопроизводительные растения, например деревья. Но для земледельца главным было то, что теперь он мог получить бóльшую долю оставшегося.
Земледелие дало человеку не просто пищу, древесину и волокна. Оно дало опосредованный доступ к новым потокам энергии. Например, люди не едят траву, но ею питаются лошади и быки, и таким образом земледельцы, выпасая этих животных, а затем используя их как ездовых или тягловых или забивая и поедая их, подключаются к мощному потоку энергии фотосинтеза, который идет через пастбища. Это многое меняет. Человек способен выдать мощность до 75 ватт, а лошадь или бык порой – в 10 раз больше. Всю эту дополнительную энергию можно использовать, чтобы вспахивать землю глубже, чем позволяет ручной плуг, или перевозить товары или людей. Кроме того, земледельцы были в состоянии увеличить производство не только съедобных растений и животных, а, например, льна и хлопка, из которых можно делать ткани, а также сажать деревья и строить из древесины дома, фермы, хлева и изгороди или жечь ее, чтобы готовить пищу и обогревать жилища.
Проще говоря, суть земледелия заключалась в том, что некоторое количество энергии и ресурсов захватил отдельный, очень изобретательный вид, которому становилось доступно все больше информации о способах эксплуатации окружающей среды. Магия коллективного обучения помогла человеку увеличить свою долю протекающих через биосферу энергии и ресурсов, направляя все большую часть этих потоков туда, где их могли использовать люди, точно так же как в конце концов они стали отводить потоки крупных рек на свои поля и в свои города.
С точки зрения биологии земледелие – это форма симбиоза, тесные взаимовыгодные отношения между отдельными видами. Охотники-собиратели знали и использовали сотни разных видов растений, зверей и насекомых, но земледельцы сосредоточились на небольшом количестве избранных, с которыми установили исключительно тесную связь. Интенсивные отношения симбиоза часто вызывают изменения в поведении и генетике обоих видов. Современные медовые муравьи «приручают» тлей. Они их защищают, снабжают едой и помогают размножаться. Тли к настоящему моменту настолько изменились, что не могут выжить сами по себе. Они платят за еду и защиту тем, что в ответ на ласковое поглаживание дают муравьям мед. Для нас более знакома и важна связь между растениями и пчелами. Пчелы получают нектар, а цветы успешнее размножаются, потому что насекомые переносят пыльцу с цветка на цветок. Если уничтожить слишком много пчел, под угрозой окажется урожай зерна, от которого зависит пропитание миллиардов людей.
Избранные виды, в которые земледельцы вложили столько заботы и труда (одомашненные и окультуренные), мало что приобрели в плане качества жизни. Но с точки зрения демографии – довольно много. Их численность взлетела, а количество диких животных (в которых земледельцы заинтересованы не были) резко упало. В 2000 году общая биомасса всех диких сухопутных млекопитающих составляла примерно 1/24 долю биомассы домашних[161].
Симбиоз влияет на все участвующие в нем виды в процессе коэволюции. Сравните современный початок кукурузы с ее невзрачным диким предком, теосинте. Или дикого барана-муфлона с его современным одомашненным родственником. Домашнее животное смотрится так, будто оно создано специально для человека. Оно послушно (злые языки могут сказать, что оно глупее своих свободных братьев), дает больше шерсти, чем ему нужно, вкус его мяса нравится людям, и оно не может выжить без защиты человека. В демографическом плане эта эволюционная стратегия оказалась неожиданно успешна. Сегодня домашних овец больше миллиарда, тогда как популяций муфлона осталось всего несколько.
Человек тоже изменился, но иначе. Он приспосабливался к новым условиям скорее культурно, чем генетически. Конечно, земледелие повлияло и на его генетику. Например, если ваши предки когда-то пасли скот и употребляли коровье или кобылье молоко, скорее всего, вы будете усваивать его и во взрослом возрасте, потому что у вас по-прежнему вырабатывается лактаза, фермент, который помогает переваривать лактозу (молочный сахар). Охотники-собиратели питались грудным молоком примерно до четырех лет и, вырастая, в выработке лактазы больше не нуждались. Но там, где молоко коров и лошадей стало важным источником пищи, люди продолжили вырабатывать этот фермент и во взрослом возрасте – произошла генетическая мутация.
Однако в основном человек приспосабливался к земледельческому симбиозу не путем генетических изменений, а через новые способы поведения: в процессе коллективного обучения накапливались технические, социальные и культурные нововведения. Люди придумали новые способы обрабатывать землю, извлекать ресурсы из лесов и рек. При этом им также пришлось научиться по-новому вместе жить и работать. Культурные изменения происходят гораздо быстрее генетических, вот почему в результате земледелия образ жизни человека преобразился всего за несколько поколений.
У человека ушло от 100 000 до 200 000 лет, чтобы приспособить технологию охоты и собирательства к всевозможным условиям в разных местах на планете Земля. Земледелие распространилось по миру меньше чем за 10 000 лет, по мере того как люди приспосабливали его методы к разным видам, почвам и климату. Сегодня за этим процессом можно проследить, как за распространением болезни из нескольких отдельных очагов инфекции.
Это происходило не равномерно и не постепенно. Земледелие быстро распространялось в одних местах, медленно в других, а где-то почти полностью отсутствовало, и данные различия оказали огромное воздействие на географию человеческой истории. К тому моменту, как люди стали возделывать землю, они рассеялись так широко, что события в одной части мира едва ли влияли на другие. Крупные изменения происходили в рамках отдельных общин, и информация о них сперва передавалась по местным каналам. Идеи постепенно распространялись на большие расстояния, но некоторые самые существенные препятствия на пути людей, идей и технологий, и на пути земледелия в том числе, удалось преодолеть лишь 500 лет назад. Уровень моря после окончания последнего ледникового периода повысился и разорвал связь между Евразией и Америкой; вряд ли имело место какое-либо сообщение между Евразией и Австралией или с архипелагами в западной части Тихого океана, часть из которых была заселена уже 30 000 лет назад. По сути, теперь люди жили на нескольких отдельных мировых островах или в отдельных мировых зонах. История человечества в этих зонах разворачивалась почти так же, как если бы их жители пребывали на разных планетах.
Самой большой и старой мировой зоной была Афроевразия. Человек возник именно здесь, а благодаря сухопутному мосту между Африкой и Евразией идеи, люди и товары могли партиями перемещаться на большие расстояния. Следующей по старшинству была Австралия, где первые поселенцы появились около 60 000 лет назад. Во время последнего ледникового периода австралийская мировая зона соединилась с Папуа – Новой Гвинеей и Тасманией, а вот связь с Евразией была здесь очень тонкой. Третью по размеру мировую зону, находящуюся в Америке, заселили не позднее чем 15 000 лет назад, но она оказалась почти полностью отрезана от Евразии, когда к концу последнего ледникового периода затопило Берингов пролив. В последние тысячелетия в Тихом океане возникла четвертая зона. Западные острова, например Соломоновы, возможно, были заселены уже 40 000 лет назад, но те, что находятся дальше к востоку и югу (в том числе Новая Зеландия, Гавайи и остров Пасхи), стали обитаемыми в результате любопытной серии миграций по морю, которые начались всего 3500 лет назад.
Благодаря разделению мира на такие зоны образовались условия для восхитительного естественного эксперимента, потому что, оглядываясь назад, можно увидеть, как история человечества разворачивалась в каждом отдельном случае[162]. В истории всех мировых зон есть важные общие черты. Коллективное обучение везде привело к созданию новых технологий, новых социальных отношений и культурных традиций. Но это происходило с разной скоростью, а значит, по-разному развивалось земледелие, и в каждом регионе формировался свой исторический путь. Эти отличия сыграли большую роль, когда в XVI веке восстановилась связь между мировыми зонами.
Первым земледелие появилось в афроевразийской зоне, здесь же оно впоследствии быстрее всего распространилось и имело самое большое влияние. Оно также довольно рано возникло в Папуа – Новой Гвинее. В конце концов развилось оно и в Америке. В других местах, хотя многие общины и пробовали заниматься определенными формами земледелия, оно не вызвало таких масштабных преобразований.
14 000 лет назад охотники-собиратели уже проникли во все мировые зоны, а некоторые из них, особенно в Афроевразии, стали переходить к оседлости и реорганизовывать окружающий мир. Через 5000 лет можно было обнаружить земледельческие деревни в точке соприкосновения Африканского и Евразийского континентов, вдоль реки Нил и горной дуги на восточном побережье Средиземного моря, которую называют Плодородным полумесяцем. Еще через 2000 лет такие же деревни появились совсем в другом регионе, на возвышенностях Папуа – Новой Гвинеи. 4000 лет назад вы нашли бы общины земледельцев во многих частях Африки и Европы, почти по всей Южной, Юго-Восточной и Восточной Азии и в американской мировой зоне. Вероятно, к тому времени большинство людей зависели от земледелия, потому что оно могло обеспечивать продуктами питания более многочисленные популяции, чем охота и собирательство. Но обширные территории, в том числе Австралию, Тихий океан и многие области Америки и Афроевразии, по-прежнему населяли редкие, разбросанные общины кочевых охотников-собирателей. Впрочем, даже здесь мы иногда видим маленькие шаги в сторону сельского хозяйства.
Земледелие или нечто похожее на него развивалось в разных частях света вполне независимо. Его не изобрели в один момент. Важное следствие: накапливая все больше технологических и экологических знаний, отдельные человеческие сообщества во всем мире рано или поздно с большой вероятностью должны были начать развивать технику земледелия на основании того, чему научились в ходе охоты и собирательства. Но скорее всего, они сделали бы это только тогда, когда им понадобились бы дополнительные ресурсы, которыми земледелие могло их обеспечить, потому что это все же тяжелая работа и общине пришлось бы полностью поменять уклад жизни.
В конце последнего ледникового периода одновременно произошло два глобальных изменения, в результате которых на небольшом количестве территорий земледелие стало выглядеть привлекательно. Во-первых, на всей планете началось потепление климата и повысилась влажность; во-вторых, теперь охотники-собиратели занимали на Земле столько места, что кое-где стало тесновато. Оба этих фактора подтолкнули людей к земледелию. Поскольку в какой-то степени они ощущались в разных областях во всех мировых зонах, этим можно объяснить тот странный факт, что в течение всего нескольких тысяч лет земледелие появилось в местах, не связанных между собой.
Климат стал неравномерно теплеть около 20 000 лет назад, а 13 000 лет назад средняя мировая температура приблизилась к нынешней. Затем, во время внезапного похолодания, которое называется «поздний дриас», как минимум на 1000 лет она резко упала, а потом снова выросла. В течение примерно 10 000 лет климат оставался исключительно стабильным. Благодаря потеплению, влажности и необычайной устойчивости климата занятие земледелием стало более осмысленным, чем было в течение по крайней мере 100 000 лет, и сложились условия Златовласки для целой аграрной эры. Графики среднемировой температуры за 60 000 лет четко показывают, насколько удивительно равномерным климат был в последние 10 000 лет, хотя за пределами тропиков наблюдался больший разброс.
Более теплый, влажный климат раннего голоцена привел к образованию нескольких районов с обильной и разнообразной растительностью, которые стали для местных охотников-собирателей богатыми «эдемскими садами». В некоторых из этих мест было столько ресурсов, что люди могли перейти к оседлому образу жизни в постоянных общинах или деревнях. Недавно на Дампировом архипелаге у берегов Западной Австралии нашли каменные дома круглой формы, возраст которых составляет 9000 лет[163]. Подобные процессы наиболее подробно изучены в области Плодородного полумесяца, на восточном побережье Средиземного моря. Здесь группы, которые археологи называют натуфийцами, 14 000 лет назад стали жить в постоянных деревнях с населением в несколько сотен человек. Они собирали урожай диких злаков с помощью серпов из заточенного кремневого камня, вставленного в ослиную челюсть. Они держали газелей в загонах, строили дома и хоронили мертвых на кладбищах. Они еще не занимались земледелием – пыльца, найденная в этих местах, относится к диким злакам. Но они были оседлыми и жили в деревнях. Археологи называют такие общины «зажиточными охотниками-собирателями».
Возможно, оседлости натуфийцев также способствовало демографическое давление. Многочисленность их поселений позволяет предположить, что в области Плодородного полумесяца население росло быстро. Это неудивительно, ведь здесь проходили пути большой миграции между Африкой и Евразией, по которым могли прибывать новые люди.
Переход к оседлости способствовал дальнейшему росту населения несколькими разными способами. Охотники-собиратели, хорошо зная, сколь малые группы людей может кормить земля, часто старались ограничить темпы своего роста. Но в деревнях младенцев уже не нужно было носить на себе, а детей можно было привлечь к работе. В результате изменилось отношение к семье, потомству и гендерным ролям. Деревенской семье с большим количеством детей было обеспечено много рабочих рук, а ее старикам – уход и защита. Так что в большинстве оседлых общин считалось, что женщина должна рожать как можно больше, отчасти потому, что люди знали: половина детей, скорее всего, умрет. Эта позиция способствовала более отчетливому разделению гендерных ролей и предопределила жизнь женщин, которые на протяжении всей аграрной эры человеческой истории в основном занимались вынашиванием и воспитанием детей. Эти же факторы объясняют, почему через несколько поколений многие деревни зажиточных охотников-собирателей столкнулись с проблемой перенаселения[164].
С ростом численности натуфийцам пришлось извлекать из земли больше ресурсов. Это означало, что теперь нужно было тщательнее ухаживать за ней и в конце концов в какой-то форме заняться земледелием. Натуфийцы попались в ловушку. Свои первые деревни они, казалось, строили в экологическом раю, но всего через несколько поколений столкнулись с новым кризисом перенаселения, а поскольку соседние общины тоже быстро росли, просто расширить свою территорию они не могли. Вместо этого им пришлось использовать любые доступные средства, чтобы повысить производительность той земли, которая у них уже была. Все это вынудило их начать тяжелую жизнь земледельцев, скорее всего, против своей воли, а когда они поняли, что это такое, то забыли, как быть охотниками-собирателями. Как всегда при коллективном обучении, новое знание, накопившись, затмило собой познания и открытия древности. С ростом численности людей эти же факторы заставили общины охотников-собирателей претерпеть преобразования во многих частях света[165].
Среди лучших свидетельств перехода от зажиточного собирательства и охоты к земледелию – находки в Абу-Хурейре на севере современной Сирии, вблизи долины Евфрата. Поселение здесь обнаружили в начале 70-х годов XX века, раскопки велись всего два сезона, после чего участок был затоплен при постройке плотины. В самых древних слоях нашли скопление типичных для натуфийских охотников-собирателей домов круглой формы, возраст которых датировали примерно 13 000 лет. Их обитатели охотились на газелей и диких ослов и собирали множество разных видов пищи, включая орехи, фрукты и дикие злаки. Когда во время резкого похолодания в позднем дриасе климат на тысячу лет испортился, теплолюбивые фрукты исчезли, и поселенцы перешли на более устойчивые злаки, хотя собирать и перерабатывать их было сложнее. В конце концов они стали питаться одомашненными вариантами приспособленной к холоду зерновой ржи, так что по крайней мере в Абу-Хурейре, по-видимому, перейти к земледелию охотников-собирателей вынудил климат. К концу холодов поселение уже много веков как было оставлено; оно вновь оказалось заселено почти 11 000 лет назад. Теперь здесь появилась солидная деревня с сотнями прямоугольных глинобитных домов и несколькими тысячами жителей, которые разводили окультуренные злаки и охотились на диких газелей и овец. В более поздних слоях количество костей овец довольно резко вырастает, что определенно говорит об их полном одомашнивании. По человеческим останкам можно судить, какой тяжелой бывала жизнь первых земледельцев. Зубы у них всегда сильно стерты злаковой пищей, хотя с появлением керамики износ зубов уменьшается, потому что в то время злаки стали обрабатывать и готовить из них кашу. Скелеты женщин демонстрируют явные признаки износа вследствие того, что они по многу часов раскачивались на коленях, молотя зерно[166].
Можно вполне уверенно сказать, что люди занялись сельским хозяйством неохотно, потому что уровень жизни в первых аграрных деревнях, судя по всему, понизился. Скелеты обитателей древнейших поселений земледельцев в Плодородном полумесяце обычно короче, чем у их соседей, охотников-собирателей, из чего можно заключить, что рацион первых был менее разнообразен. Земледельцы могли производить больше пищи, но им сильнее угрожал голод, потому что, в отличие от охотников-собирателей, основу их питания составляло всего несколько культур, и, если те оказывались в дефиците, возникала серьезная проблема. Кости первых земледельцев говорят о недостатке витаминов, скорее всего вызванном регулярным голоданием между урожаями. Они также несут в себе следы больших нагрузок, вероятно связанных с тяжелым трудом: пахотой, сбором урожая, валкой деревьев, поддержкой в хорошем состоянии зданий и ограждений и молотьбой. В деревнях образовывались отходы, привлекавшие вредителей в достаточно больших количествах, чтобы стали распространяться болезни, возбудители которых не могли выжить в условиях мелких, чаще всего кочевых сообществ охотников-собирателей. Все эти признаки ухудшения здоровья говорят о том, что первые земледельцы стали вести такой сложный образ жизни с его все более тесными внутренними взаимосвязями скорее вынужденно, нежели потому, что их влекли его преимущества.
Откуда они узнали, как получить больше урожая с одной и той же земли? Откуда, собственно, они знали, как вести сельское хозяйство? Здесь чрезвычайно ярко проявляется сила коллективного обучения. На большинство других видов столкновение с подобными экологическими кризисами в плане демографии подействовало бы как удар о кирпичную стену. Эта стена определяет знаменитую кривую роста населения в форме буквы S, свойственную большинству типов организмов: численность нового вида приумножается, пока не окажется, что он потребляет всю пищу и энергию в своей нише, после чего особи начинают голодать, их способность к размножению падает, а рост популяции выравнивается. У человека был более широкий выбор благодаря большему количеству информации. Существенная ее часть раньше была не нужна. Это было потенциальное знание, которое, как потенциальная энергия, хранится в резерве и активируется, только когда понадобится. Современные охотники-собиратели обладают обширными потенциальными знаниями, которые они смогут активировать в случае кризиса, и, несомненно, похожие их формы были доступны натуфийцам. Им было известно, что растения, которые им нравятся, растут быстрее, если их поливать и выпалывать конкурентов. В Австралии в последние века общины охотников-собирателей осваивали более мощные технологии, например жатву (на севере континента – с использованием серпов из каменных лезвий с ручками, покрытыми мехом), молотьбу и разведение угрей в специально созданных системах мелких каналов[167]. Но большую часть времени охотники-собиратели не утруждают себя этими приемами, потому что в них нет необходимости, тогда как они требуют большой дополнительной работы. В таких областях, как Плодородный полумесяц, климатические и демографические изменения раннего голоцена одновременно создали возможности для этих резервных технологий и мотивировали людей использовать их, причем более-менее постоянно. Так охотники-собиратели стали земледельцами.
Проще говоря, потепление климата создало в нескольких благоприятных регионах возможности для оседлой жизни и земледелия, демографическое давление порою делало их необходимыми, а резервное знание, которое тысячелетиями накапливали охотники-собиратели, на старте обеспечило первых земледельцев нужной технологией.
Поделиться книгой: