О смерть моя! Неужто в самом деле
Дошёл черёд сегодня до меня?
Винтовку я ношу поверх шинели
И слышу скрип ружейного ремня.
Ни слов друзей, ни песен больше нет —
Остался лишь холодный лунный свет.
А пулемёт грохочет смерти в такт:
Смерть отбивает косу: так-так-так.
Коварным смехом разразилось небо:
«Напрасно ты решил отведать хлеба!
Непрошеным жнецам придёт конец,
Ведь смерть сама — на поле главный жнец!»
Все, как один, склоняются к земле,
И в страшный миг вдруг думается мне:
Звенит коса, звенит без остановки:
Успеть бы нам схватиться за винтовки!
К чему, мой друг, сомненья и вопросы! —
И взмахом сотен рук взлетают косы.
Мы до рассвета в поле не уймёмся:
Стреляем, бьёмся, слушаем, крадёмся
Мы наравне с невидимым жнецом,
Что нам грозит безвременным концом.
Но смерть почти не тронула колосья,
Сам жнец добычей служит для неё.
Давно мы ожидали эту гостью,
Её коса надежней, чем ружьё.
Заря согреет скоро небеса:
Сегодня в поле алая роса…
А на заре я слышу стук колёс,
«Возничий жатву славную привёз!»
Качается повозка, льётся свет,
И смерть своим жнецам смеётся вслед.
Спокоен был возничего ответ:
«Мы едем прочь, туда, где смерти нет!»
Мой друг лежит на золотых снопах,
Что видит он в невинных детских снах?
Уж солнцем озарялся небосклон,
А друг всё глубже погружался в сон.
Он, позабыв и боль свою, и страх,
Купается в рассветных облаках.
Как яркая зарница, всё сильней
Окутал свет возницу и коней,
И юношу, лежащего в крови…
Я об одном прошу тебя: живи!
Просёлочной дороги мерный гул
Вгоняет в сон… И я почти уснул,
А мельницы стучали жерновами…
С трудом могу я описать словами
Картину, что тогда явилась мне:
Мальчишка хочет ухватить руками
Винтовку, что меж грузными снопами
Лежит на окровавленном ремне…
Созрели золотистые хлеба,
С утра идёт в деревне молотьба.
Бьёт механизм тяжёлый беспрестанно…
И друга жест мне показался странным,
Пока не озарило вдруг меня:
Во сне не видит друг дороги длинной,
И слышится ему не шум машинный,
А шум артиллерийского огня…
Он слышит шелест трав сквозь чуткий сон,
И этим звуком зачарован он.
И всё же он не видел ничего…
Он слушать только мог… Пока его
На рубеже реальности и снов,
Как странника между двумя мирами,
Средь золотистых, солнечных хлебов
Не поглотило сумрачное пламя.
Военное рождество
Шестой роте 138-го полка на память о нашем Рождестве на озере Загач (*прим. пер.: Загатье, Белоруссия, Витебская область) Мела метель по снегу и по льду, И вьюга, что нисколько не устала, Смеялась над тоской по Рождеству. И жесткой, как доска, от ветра стала Моя шинель… И брал меня озноб, А русская метель в лицо хлестала. До крови мне снега растерли лоб, В ту ночь я совершал обход форпостов, Топорщился винтовками окоп. Стояли неподвижно два подростка И пристально глядели на восток. Жестокие снега их били хлёстко. «Пароль!» — сказал сквозь зубы паренёк, На высохших губах стянулась кожа, И звонкий голосок его поблёк. И ты свой долг здесь исполняешь тоже… Тот выстрел, что над нами прозвучал, Над Рождеством смеялся, как над ложью. Но в этот миг, как будто невзначай, Нам слышатся слова прекрасной песни, Что мир подземный нежно источал. Как долго ждали мы чудесной вести! И кажется, простые звуки эти Заставили нас петь с землею вместе. Все слушали… я сам тому свидетель, В шинелях и готовые к борьбе, Но всё-таки совсем ещё, как дети… Пусть эта ночь живёт в моей судьбе… Когда Спаситель наш на свет родился, Родились песни сами по себе. Нам показалось, в песнях воплотился Дух тех друзей, что оставляли нас, Всех тех, кто с миром грешным распростился, Кто жертвою был избран в этот час, Кто пал в борьбе во имя высшей цели, Но сохранил с товарищами связь. Нам чудятся рождественские ели, Стоят незримо рядом наши братья, Над головою пули просвистели… А песня заключает мир в объятья. Христос на дороге
Под шум дождя и маршевой колонны Взирает с потемневшего креста, В мерцание лампадки погружённый, Священный лик на мрачные места, На сонных и измученных солдат, На длинную, широкую дорогу… Никто на нём не остановит взгляд, Но нам не ускользнуть от взгляда бога. Куда ты, брат, шагаешь непреклонно Под шум дождя и маршевой колонны? Под стук сапог и тысячи копыт Над миром голос братьев говорит: «Мы, как один, торопимся на смерть… Мы нашим шагом обгоняем время… Мы, как один, боимся не успеть… Мы, как один, несём страданий бремя…» Под шум дождя ушла вперёд колонна, Дорога одинока и пуста… И чтобы ночь надеждою наполнить, Над миром расцветает плоть Христа. Над полотном израненной дороги, Что утопает в мраке и пыли, Любовью освящают руки бога Гнетущий сумрак вражеской земли. Лионский горн
В атаку весь полк отправлялся задорно За радостным зовом лионского горна! Был путь наш ночной каменист и тернист — Пропал вместе с горном лионский горнист. Гора мёртвых тел вырастала проворно: Уже не услышать лионского горна! Последний приют неприветлив, тенист — Спит сном непробудным лионский горнист. Но годом спустя обнаружил дозорный Красу удалого лионского горна, Чей голос по-прежнему звонок и чист, Хоть в прах обратился лионский горнист. И роте отправил баварец-дозорный Прекрасное чудо лионского горна! И в жизни твоей начался новый лист, Ты с нами отныне, Лионский горнист. В лесах белорусских сражаясь упорно, Мы слышали голос лионского горна. Из Франции путь был далёк и петлист, Стал пылью дорожной лионский горнист. Я помню, как в бой провожал нас повторно Призыв удалого лионского горна. Как прежде, он звонок, силён, голосист… Пред смертью кричал так лионский горнист. Дозорный
С тобой мы вместе в блиндажах Просиживали ночи, Где часового гулкий шаг Солдат терпенье точит. Пчелиный воск стекал со свеч, Товарищ бодр и весел, И оживляет нашу речь Огонь походных песен. Совсем он юноша ещё, Нижнесаксонской крови. Всегда оружие свое Держал он наготове. Смеялся он, и все сильней Кровь заиграла в венах. А я смотрел игру огней На мрачных серых стенах. Стоял июнь, как тихий сон. Мы заперты, как в клетке. И в эту ночь задумал он Отправиться в разведку. Угас веселый дружный смех, Утихли песни звуки. Как заговорщик, пистолет Берет он молча в руки. Песок стекает, как в часах… Он вышел одиноко. Сияет блеск в его глазах, Горят румянцем щёки. Туман укрыл враждебный мир, И лейтенанта тоже. Сжимает юноши мундир Ремней сырая кожа. Один он скрылся в серой мгле… Огнем горит округа. А наши свечки на столе Горят дыханьем друга. О боже, я узнать хочу, Он будет снова с нами?… Тут ветер трогает свечу И задувает пламя. Изречение о молитве
Что означает, милый друг, молиться? Молиться значит — в бога погрузиться И из него восстать для жизни вечной. Что означает, милый друг, молиться? Молиться значит — богу подчиниться И добровольно от себя отречься. Что означает, милый друг, молиться? Молиться значит — жаждать и стремиться Себя увидеть заново рождённым. Что означает, милый друг, молиться? Молиться значит — верою добиться Победы, оставаясь побеждённым. Молитва о силе
Нам всем знакомы слабости мгновения, Вся наша жизнь — болезнь и исцеление. Но даже в самый жалкий из часов Я бога не прошу в слезах о жизни, Но если не о жизни, то о чём Так страстно я молюсь перед Всевышним? Когда я в этой жизни стану лишним И буду на погибель обречён, Пусть слабостью не будет омрачён Мой смертный час! Познав твое искусство Во тьму часов безрадостных и тусклых Вдыхать любовь и жизненную силу, Я верю, что в преддверии могилы Не стану недостойно я вкушать От хлеба смерти! Сердцем возмужать, Оставить слабость в час последней битвы — Вот жизни цель и цель моей молитвы! Отпускник
Меня из жизни вырвал шум войны, Остался я без дома и без крова. Но вновь, храня обычай старины, Гуляю я по улицам знакомым. Я захожу в трактиры, кабаки, Где каждый день себя я убеждаю, Что мне нигде покоя не найти, И без конца по городу блуждаю. Моя давно исчезнувшая юность! И ты навек покинула бойца? Мне жажда жизни стала так же чужда, Как жажда неизбежного конца. Лишь иногда, на улицах пустынных, Как легкое прикосновенье рук, Знакомый юный голос в час вечерний Как раньше, позовёт: «Товарищ, друг!…» Как жаль, я не могу тебе ответить! А друг поёт, зовёт издалека… Быть может, голоса развеет ветер, Да только не развеется тоска.
