Раубриттер

РАУБРИТТЕР

Prudentia

Всем людям нужно благоразумие, но особенно

облеченным почестями и властью, чтобы,

увлекаясь бременем власти, как бы каким

стремлением беспорядочных вод,

не свергнуться в пропасть

Святой Иоанн Златоуст

Дым был густой и жирный, как наваристая похлебка. Он расползался по полю тяжелыми антрацитовыми волнами, сквозь которые Гримберт видел лишь силуэт вражеского рыцаря – неспешно и размеренно ковыляющую махину, беззвучно вминающую в землю камни и сносящую небольшие деревца. Из-за этой медлительности рыцарь выглядел обманчиво-неуклюжим, точно большая механическая кукла, но Гримберт знал, что эта игрушка может быть смертельно опасной.

И все же он улыбался.

Вражеский рыцарь совершил ошибку, отстрелив на подходе дымовые шашки. Он полагал, что дым укроет его, но на самом деле лишь ослепил сам себя, не подозревая, до чего чувствительны сенсоры его противника. Возможно, кто-то другой простил бы ему эту ошибку. Но только не Гримберт.

«Золотой Тур», как и его хозяин, тоже ощущал приближение противника. Его вычислительные центры и сенсоры работали в штатном режиме, анализируя бесчисленное множество факторов и преобразуя их в лаконичные строки данных на визоре пилота. Как и полагается боевой машине, устроенной несравненно более сложно, чем человек, «Тур» делал это быстро и бесстрастно, с холодной машинной четкостью, но Гримберту казалось, что он ощущает в гуле разогревающегося реактора зловещую ноту, похожую на скрип выползающего из ножен лезвия.

«Золотой Тур» ждал этого боя, ждал так же нетерпеливо, как и его хозяин, сбрасывая с себя сонное оцепенение и разогреваясь для настоящей работы. Для той работы, для которой был создан.

Вражеский рыцарь несколько раз сменил курс, все еще находясь внутри густой дымовой завесы, чем вызвал на лице Гримберта презрительную ухмылку. Нелепый маневр, не дающий никакого тактического преимущества, лишь расходующий время и машинный ресурс. Все имперские рыцари ужасно старомодны. Пытаются действовать по устаревшим еще при жизни их дедов тактическим схемам, не обращая внимания на их неэффективность. Излишняя самоуверенность или просто неспособность к тщательному планированию?

Гримберт не собирался этого выяснять. Не сегодня.

Щелчок радиостанции вырвал его из сосредоточения, нарушив сладостный транс, который он всегда ощущал перед боем, сотканный из предвкушения и небольшой порции пентобарбитала.

- Мессир… - шелест помех мог скрыть тембр, но не озабоченность в голосе, - Разрешите заметить, он уже в сорока туазах от вас и через десять секунд…

- В сорока туазах? – Гримберт ощутил короткий укол злости, - Черт тебя подери, Гунтерих, почему мой кутильер изъясняется как деревенский козопас? Если тебе не терпится испортить мне настроение перед боем, мог бы, по крайней мере, воспользоваться имперской системой мер!

- Извините, мессир. Я хотел сказать… Двести шестьдесят футов, мессир.

Гримберт мысленно усмехнулся. Быстро. У Гунтериха всегда была ясная голова – важное качество для главного маркграфского оруженосца. Когда он станет рыцарем, это несомненно принесет ему пользу.

- Так-то лучше.

- Я лишь хотел сказать, что он подходит к рубежу, на котором его орудия могут представлять опасность для «Тура». Возможно, вам стоит…

- Прибереги свои советы для слепых! – огрызнулся Гримберт, - Или я велю хорошенько тебя выпороть за то, что мешаешь своему сеньору вести бой!

Радиостанция покорно замолчала, выдав напоследок еще один всплеск помех.

Оценивая показания дальномеров и баллистических вычислителей, Гримберт даже ощутил короткий приступ сожаления. Мальчишка, конечно, нетерпелив, как и полагается мальчишкам, наблюдающим за рыцарским поединком, но, в сущности, он был прав. Как ни глуп был приближающийся в клочьях густого дыма вражеский рыцарь, он представлял собой опасность, которую не стоило недооценивать.

Недооценка противника погубила больше тщательно просчитанных планов, чем самые непредсказуемые факторы. Гримберт знал это, поэтому старался устранить ее в зачатке. Может, поэтому погрешности в его планах составляли допустимую и крайне незначительную величину.

«Пожалуй, надо начинать, - шепнул он мысленно «Золотому Туру», - Невежливо будет заставлять этого самоуверенного кретина ждать излишне долго, иначе он, чего доброго, заскучает. А я не хочу возиться с ним до обеда».

«Золотой Тур» на холостом ходу работал практически беззвучно, Гримберт ощущал лишь легкий гул силовой установке в его огромном стальном теле да невесомую вибрацию амортизационной сети, удерживающей пилота в бронекапсуле. Но сейчас в этом гуле Гримберт угадывал то, что чувствовала боевая машина. Упоение грядущим боем. Жар схватки.

«Свет!» - мысленно приказал он. Секундой позже закрепленные на плечах «Золотого Тура» прожектора обрушили на поле боя поток инфракрасного излучения, пронизывавшего густой дым, словно стилеты – набитую пухом подушку. Теперь Гримберт видел противника не смазанным силуэтом, а огромным пятном желто-красного спектра, от пылающего багрянца до стылого янтаря.

В инфракрасном освещении не было видно сварных швов и герба, зато прочие детали читались ясно, как книга. Тяжелая кираса лионского образца, усиленная в районе нагрудника несколькими бронепластинами, наплечники, кажущиеся огромными, как купола собора, и поверх всего – хищно вращающаяся на плечах башня в виде шлема-армета.

И вся эта груда металла размером с трехэтажный дом уверенно перла вперед. Валуны, которые оказывались под ее лапами, лопались или уходили в землю, как марципаны в не пропеченное тесто. Орудия беспокойно ворочались в своих спонсонах, пытаясь отыскать цель, недостаточно благоразумную, чтобы убраться подальше. Огнем своих четырехдюймовок, смертоносных на близкой дистанции, такой растерзал бы в считанные секунды полк легкой пехоты или даже сотню мушкетеров, но сегодня ему предстояло встретиться с противником другого класса.

Доспех и верно лионский, отметил Гримберт почти равнодушно, наблюдая за тем, как стремительно сокращается расстояние между машинами. Устаревший, но определенно не старый. Однако тот, кто занимался его модернизацией, судя по всему, ни черта не смыслил в доспехах подобного типа. Стремясь усилить лобовую броню дополнительными пластинами наваренной стали, он не учел слабую гидравлическую систему, характерную для многих мастеров Лиона. И так несовершенная, оснащенная плунжерами устаревшего образца, эту дополнительную нагрузку она приняла в ущерб динамическим характеристикам, снизив и без того не выдающуюся подвижность. Даже сквозь разделяющее их расстояние было заметно, что стальной великан заметно подволакивал правую ногу, оставляя на земле глубокий перепаханный пунктир.

Как там его зовут? Гримберт заставил «Тура» вывести сигнатуру вражеского рыцаря и едва подавил злой, царапающий губы, смешок. «Полуночный Гром»? Чего-то подобного и следовало ожидать. Истина, подтвержденная бесчисленным множеством совпадений - чем громче название доспеха, тем более пусто в голове у его владельца.

Тупица. Гримберт осклабился, ощущая, как по зудящим от пентобарбитала венам бежит клокочущая от предвкушения боя кровь, горячая и густая, как доброе старое вино. Что ж, он в достаточной степени наказал себя, выйдя на бой против «Золотого Тура». Осталось только закончить надлежащим образом этот никчемный ритуал.

- Вперед, - Гримберт не отказал себе в удовольствии произнести это вслух, - Давай проучим этого недоумка.

***

«Золотому Туру» не надо было отдавать команду вступить в бой, он чувствовал мысли Гримберта и мгновенно пробудился, отчего легкая дрожь превратилась в грозный механический гул. В этом гуле Гримберт ощутил очень многое. Яростный жар реактора, спрятанного в грудной клетке, шипение гидравлики в стальных суставах, клёкот механических поршней и даже скрип броневых плит.

«Тур» стремился в бой, почти копая землю копытом, как боевой бык, он жаждал обжигающей схватки и грохота боя, и негодовал оттого, что стоит без дела. Созданный для битвы механизм исполинской мощи, он не знал того, что хорошо знал его хозяин. Очень важно выбрать момент для удара.

«Полуночный Гром» снизил скорость и изменил курс. Видно, сообразил, что противник не удостоит его лобовой атакой. Но если он думал, что подобный маневр может что-то изменить в схватке, то был еще глупее, чем предполагал Гримберт.

«Тур» шевельнулся ему навстречу, подминая под себя деревца и кочки, удивительно мягко как для махины весом в тысячу двести квинталов. Баллистический вычислитель взял на себя основную работу, исчертив весь окружающий мир мягким кружевом расчетных траекторий. В их безукоризненности Гримберт не сомневался, как и в способности «Тура» мгновенно провести все вычисления.

- Орудие один – огонь!

Внутри многотонной стальной скорлупы выстрел орудий чувствуется ударом под дых, который ощущается даже сквозь мягкое сопротивление амортизирующей сети. Автоматика на мгновенье отключила часть сенсоров, чтоб не оглушить хозяина, но Гримберт все равно содрогнулся, когда левый ствол «Тура» выдохнул из себя ослепительно-яркий язык пламени. Этот грохот наполнил душу упоительным ощущением – будто ударили литавры императорского оркестра, возвещая начало увертюры. Только это чувство было еще слаще, еще чище.

«Полуночный Гром» содрогнулся от этого попадания. Он не остановился – кинетической энергии удара было недостаточно, чтоб погасить момент инерции его большого стального тела – но Гримберт видел, как вражеского рыцаря едва не развернуло вокруг своей оси. Еще одно подтверждение тому, что его правая нога плохо держит нагрузку. Кто бы не сидел в кабине «Полуночного Грома», он совершил ошибку. Не тогда, когда отстрелил дымовые шашки и не тогда, когда выбрал курс атаки. Ошибка была совершена куда раньше. Самую крупную свою ошибку он совершил, когда решил сойтись в бою с маркграфом Туринским.

- Осторожно, мессир!

«Полуночный Гром», возможно, был не таким уж олухом, по крайней мере, он быстро оправился от попадания. Орудия главного калибра еще молчали, выискивая свою цель, а батареи автоматических пушек уже зашлись металлическим лаем, слепо перепахивая землю, точно титаническим плугом. Направление его баллистический вычислитель определил верно, но опоздал приблизительно на полторы секунды – «Золотой Тур», мягко покачиваясь, уже обходил его с правого фланга, стремительно сокращая дистанцию.

- Орудие два – огонь!

«Полуночный Гром» зашатался, получив с близкой дистанции еще одно попадание, на этот раз прямо в шлем. Гул над полем разнесся такой, будто монахи всего герцогства одновременно ударили в свои колокола. Гримберт не без злорадства увидел черную закопченную отметину на несколько дюймов ниже вражеского армета. Он понадеялся, что этой встряски было достаточно, чтобы рыцарь внутри доспеха выблевал свой обед.

Гримберт не позволял «Туру» стоять на месте. Два градуса правее. Два градуса левее. Резкая остановка. Задний ход. Разворот на двадцать семь градусов. Тангаж десять. Выстрел. Обратный разворот. Полный ход.

Есть люди, которые сравнивают поединок рыцарей со схваткой на мечах, есть те, кто считают его танцем. И тех и тех Гримберт в глубине души считал идиотами, годными лишь чистить графские конюшни. Для него самого поединок был выверенной тактической схемой, прекрасной в своем несимметричном совершенстве. Три градуса левее. Набор скорости. Сдвоенный залп. Пригнуться.

«Полуночный Гром» отчаянно полосовал пространство вокруг себя автоматическими пушками, пытаясь нащупать «Тура» и даже в механическом лязге казёнников ощущалось отчаянье. Уже понял, с удовлетворением отметил Гримберт, разворачивая тяжелую послушную машину для нового захода. Уже осознал, с кем связался. Но сдаваться, конечно, не будет. И хорошо.

Схватка быстро превратилась в избиение. Гримберту больше не требовались инфракрасные прожектора, чтобы видеть, как пошатывается «Полуночный Гром» - судя по всему, сотрясения от множественных попаданий было достаточно, чтоб забарахлили гироскопы. А может, стала сдавать и без того перегруженная гидравлическая система. Гримберту не нужны были детали, ему нужна была победа. И он знал, что получит ее.

«Тур» по широкой спирали обходил вражеского рыцаря, обрушивая на него методичные залпы бортовых орудий. Гримберт сознательно не пускал в дело малый калибр и лайтинги, тем унизительнее будет проигрыш для противника. Унижая слугу, унижаешь и его хозяина. Вот почему отчаянный скрежет «Полуночного Грома», тщательно переданный по аудио-каналу «Туром», звучал для Гримберта изысканной музыкой.

На третьей минуте он решил закончить поединок. «Полуночный Гром» уже не выглядел грозным противником, он выглядел шатающимся манекеном, едва удерживающим исполинскую тяжесть на ногах. Шлем-армет и панцирь были покрыты грязной копотью, щегольский герб на грудине превратился в бесформенную металлическую кляксу, из затылка беспомощно торчали обрубки антенн. Гримберт ощутил брезгливость. Не противник. Пора заканчивать затянувшуюся комедию.

Он потребовал у «Тура» ручное управление и потратил две долгих секунды, чтобы тщательно прицелиться. Еще половина секунды потребовалось умному «Туру», чтобы, подчинившись мысленному приказу хозяина, сменить тип снаряда в казённике. Можно было поручить работу автомату, но Гримберт хотел выстрелить сам. Не из тщеславия. Когда разрабатываешь сложный план, очень важно, чтобы его ключевые детали были безупречны, а каждый фактор – кропотливо просчитан и учтен. В том плане, который он задумал, не должно быть неточностей. Слишком многое поставлено на карту. А все свои планы он воплощал в жизнь безошибочно - и только поэтому был еще жив.

«Тур» выстрелил.

Баллистическая траектория была рассчитана безукоризненно. Гримберт убедился в этом, когда пороховой дым рассеялся. «Полуночный Гром» судорожно вращал стволами своих орудий, пытаясь сохранить равновесие, но этот бой был им уже проигран – вместо его правой ноги пониже тассеты выпирал перекрученный обрубок. Скрежеща всеми своими сочленениями и орошая все вокруг потоками смазки, охлаждающей жидкости и гидравлического масла, рыцарь медленно завалился на бок, вскинув напоследок фонтан грязи. Грозная когда-то машина превратилась в мертвую, распростертую на земле, многотонную куклу.

Бой был закончен.

Гримберт удовлетворенно вздохнул и позволил себе обмякнуть на несколько секунд в пилотском кресле. Каждый бой высасывает силы, даже такой скоротечный и предсказуемый. Позже он с удовольствием будет вспоминать его детали, возможно, даже закажет немудренную песенку придворному поэту, пусть бездельник не зря получает золото из маркграфской казны. Но это все потом, потом, не сейчас. Сейчас он не может позволить себе расслабиться.

«Холостой режим, - мысленно приказал он терпеливо ждущему «Туру», - Реактор на нейтраль. Стоп ходовая».

Чтобы отсоединить от себя все концы амортизирующей паутины, пришлось как следует повозиться. Рассчитанная для того, чтоб поглощать кинетическую энергию, она обладала хитроумными замками, которые поддавались непросто, но Гримберт все равно сделал это сам, не дожидаясь оруженосцев.

Обретя относительную свободу, пусть даже в тесном коконе бронекапсулы, он принялся вынимать нейро-штифты. Болезненная, но необходимая процедура, которую он всякий раз безотчетно оттягивал. Некоторые штифты были массивными и тяжелыми, как плотницкие гвозди, другие – длинными и узкими, точно кинжалы. Места, в которых они пронзали череп, стороннему наблюдателю могли бы показаться случайными, но Гримберт знал, что каждый из них находится в своем месте, высчитанном до тысячных долей дюйма.

Каждый щелчок, возвещающий о расстыковке узлов «Золотого Тура» с его нервной системой, заставлял его вздрагивать. Не от боли – боль была неизбежна и с ней он за много лет успел свыкнуться - от того мучительного ощущения, будто он собственными пальцами рвет нервные волокна, соединяющие его мозг с телом.

«Золотой Тур» и был его истинным телом. Бронированным телом весом в тысячу ливров, с глазами, способными сосчитать количество песчинок в горсти песка и орудиями, готовыми превратить в россыпи пылающего шлака небольшую крепость. Теперь он медленно и мучительно терял его, чувствуя, как распадаются нейронные связи – пытка, знакомая лишь рыцарю.

Щелчок – и мир, который он видел во всем спектре инфракрасных волн, более богатый красками, чем лучшие холсты придворных живописцев Аахена, съежился до блеклой палитры, доступной несовершенному человеческому глазу. Еще один – и отключен радиоэфир, этот безбрежный невидимый океан, полнящийся сотнями сигналов и фонтанирующий данными. С каждым щелчком он терял сам себя, точно приговоренный на плахе, от которого императорский палач остро отточенным топором отрубает части тела.

Отключенная от дальнобойных орудий и зорких радаров, раскаленного реактора и чутких датчиков, его нервная система, казалось, съеживается внутри своей оболочки, возвращаясь к примитивно-рудиментарной форме многоклеточного комка плоти, спрятанного под бронированным колпаком. Требовалось несколько исполненных тягучего отвращения секунд, чтобы свыкнуться с мыслью, что этот комок плоти и есть он сам.

Гримберт, маркграф Туринский.

***

Бронеколпак отъехал в сторону. Гримберт дождался, когда к кабине подведут лестницу и медленно выбрался наружу. Слуги в ливреях с золоченым быком на синем поле почтительно выстроились вокруг доспеха, ожидая, когда его ноги коснутся земли. Кто-то с похвальной почтительностью поднес ему кубок холодного вина, кто-то подставил плечо, кто-то набросил на мокрые плечи, обтянутые черным полимерным гамбезоном, белоснежное льняное покрывало. Несмотря на то, что Гримберт, оказавшись на твердой земле, почти сравнялся с ними в росте, эти люди все еще казались ему недомерками, непропорциональными и жалкими лилипутами – его сознание хоть и разорвало связь с доспехом, все еще воспринимало мир с высоты в шестнадцать футов.

- Прекрасная победа, мессир.

Гунтерих склонил голову. С почтительностью, которая приличествует старшему оруженосцу, встречающему своего сеньора из опасной кровопролитной битвы. Даже к выражению на его юном безусом лице нельзя было придраться, сейчас оно изображало ровно то, что и должно было изображать. Но выдало его не выражение лица, не поза и уж конечно не голос. Что-то другое. Возможно, блеск глаз, который Гунтерих пытался скрыть.

Это то, что дается мальчишкам тяжелее всего, подумал Гримберт, мысленно усмехнувшись. Ничего, еще несколько лет при маркграфском дворе – и он научится лгать так же естественно, как и дышать. Овладеть этим искусством немного сложнее, чем управлением рыцарским доспехом, но Гунтерих всегда показывал себя способным учеником, рано или поздно он добьется и этого.

- Это не победа, - пробормотал он, борясь с легким головокружением, естественным после разрыва нейро-коммутации, - Жалкий спектакль. Но, по крайней мере, мне удалось щелкнуть его по носу.

- Без сомнения, мессир, - подтвердил кутильер, - Он шлепнулся в грязь, как мешок с картошкой. Ваш последний выстрел был просто великолепен.

Мальчишка лгал с безыскусностью скорняка, вздумавшего расшить шелковый гобелен бисером.

- Всего лишь хороший глазомер и умение выждать. Помни, у твоего доспеха могут быть самые совершенные баллистические вычислители, но они не заменят тебе рыцарского чутья. Оно вырабатывается только опытом.

- Да, мессир, - старший оруженосец посерьезнел, - Именно так, мессир.

Из него будет толк, подумал Гримберт, делая глоток прохладного вина. Он не чувствовал жажды, но нейро-коммутация порядком высушила слизистую ротовой полости. Пока еще слишком наивен и простодушен, но кто в пятнадцать не был таким? Через год или два Гунтерих сам приобретет право именоваться мессиром и войдет в знамя маркграфа Туринского – уже как полноправный рыцарь, а не старший оруженосец.

Ему нужны будут такие – молодые, дерзкие, бесстрашные, верящие в несокрушимую силу своего доспеха и мощь своего господина. Не старики вроде Магнебода, чья голова набита заплесневелыми представлениями о рыцарских добродетелях и безнадежно устаревшими тактическими схемами. Новое, молодое и сильное, семя. Новый штамм, из которого можно вырастить надежное подспорье. Ему оно пригодится, это подспорье. Господь свидетель, еще как пригодится…

Гримберт оглянулся на поле для поединка, все еще затянутое клочьями рассеивающейся дымовой завесы. Поверженный «Полуночный Гром» лежал, неподвижный и огромный, точно выкинувшийся на берег кит, вокруг него сновали слуги в баронских ливреях и оруженосцы. Судя по злому визгу вибро-пил, вгрызающихся в броню, внутренняя энергосистема доспеха оказалась выведена из строя, заперев рыцаря внутри кабины, и теперь слуги отчаянно пытались вызволить своего господина, проделав в ней бреши. Гримберт ухмыльнулся. Славное зрелище для зрителей.

Зрителей оказалось в избытке – в этом он с удовольствием убедился, окинув взглядом походный лагерь. Вокруг отгороженной ристалищной площадки, где исходила дымом поверженная туша «Полуночного Грома», бурлила толпа, пестрая от разноцветных ливрей и гербов, звенящая сталью и ругающаяся на дюжинах невообразимых диалектов, среди которых почти невозможно было расслышать ни благородного франкского языка, ни мелодичной латыни.

Гербы эти Гримберт некоторое время рассматривал, рассеянно прихлебывая вино. Большая часть из них не вызвала у него никакого интереса – никчемные картинки, пытающиеся перещеголять друг друга количеством мечей и павлиньих перьев, жалкие в своей нелепой претенциозности. Все эти львы, единороги и звезды складывались в единое пестрящее полотно, полное крикливо-ярких цветов, и лишь раздражающее глаз.

- И это славное воинство франкской империи, - пробормотал он, не пытаясь скрыть раздражения, - Только взгляни на них, Гунтерих! Черт возьми, лангобарды должны распахнуть ворота Арбории еще до того, как мы дадим первый залп – просто из уважения к тому количеству краски, что мы перевели!

Гунтерих смутился, не зная, чем на это ответить и требуется ли от него какой-либо ответ. Обязанности старшего оруженосца он выполнял уже два года и успел свыкнуться с резким нравом своего сеньора, однако в некоторых случаях все еще тушевался, демонстрируя непростительную для будущего рыцаря растерянность.

- Все эти рыцари прибыли по зову сенешаля, мессир, - произнес он осторожно, - Некоторые – выполняя свой вассальный долг, другие же добровольно, по велению души.

- Души? – Гримберт приподнял бровь, глядя на него, - Иногда ты отвратительно простодушен, Гунтерих. Я не дал бы за все это воинство и медного обола!

- Да, мессир, - кутильер покорно склонил голову, хоть убежденным и не выглядел.

- Ты в самом деле считаешь, будто на зов сенешаля собрались лучшие рыцари франкской империи? Позволь заметить, что вижу здесь я. Пяток заплесневевших графов, извлеченных из своих покосившихся замков, где мышей давно больше, чем слуг. Дюжины две баронов, алчных и тупых, как бараны, которых их отцы пасли, прежде чем присягнуть, сделавшись министериалами. И чертова прорва раубриттеров, этих блохастых голодных псов, которые стягиваются на запах несвежего мяса, точно стервятники. Сейчас вся эта братия хлещет дармовое вино, бряцает парадными шпорами и распевает песни во здравие императора, но стоит пасть арборийским стенам, как она обретет свое истинное лицо, обратившись сворой голодных падальщиков.

- Совершенно верно, мессир.

Гримберт делал вид, что разглядывает пестрые рыцарские штандарты, но его взгляд рассеянно скользил меж единорогов, драконов, грифонов и прочих геральдических тварей, чья биологическая нелепость лишь подчеркивалась неестественными позами. Сегодня ему нужен был лишь один, хорошо знакомый ему, герб.

И он нашел его – поодаль, у самого края ристалищной площадки.

Ничем не примечательный штандарт, теряющийся на общем фоне и даже, пожалуй, невзрачный. Полукруглый щит, разделенный на две равные половины, в правой части которого был изображен ключ со сложной бородкой, а в левой – черная птица с расправленным крылом. Гримберт улыбнулся. У утреннего спектакля было полно зрителей, но предназначался он лишь для одного. Гримберт надеялся, что у него было лучшее место.

Чтобы не выдать своего интереса к этому штандарту, он поспешно отвел взгляд и почти тотчас поморщился.