АББА или Чай с молоком

— Нет, но она была там.

Юля не сразу нашлась что сказать. Засвистел чайник. Юля выключила газ и достала из шкафа банку варенья — подарок Елены Викторовны.

— С чего ты взяла, что там кто-то был? — наконец спросила она. — Видела.

— Видела что? — не поняла Юля.

— Туфли в прихожей и пудреницу у зеркала.

Юля представила, как, слегка откинув назад голову, Людмила Сергеевна пудрится перед зеркалом. Ее отражение и тень на стене в точности повторяют каждое ее движение. Знакомые с детства предметы постепенно привыкают к этой двойственной жизни, к этому отражению, к тени, которая черным пятном легла на обои, потрескавшиеся в углу. И если обои заменить, страшная тень, как чернильное пятно, снова проступит на стене.

— Может, это мамина пудреница? — неуверенно спросила Юля.

— А туфли?

— И туфли.

Разве мало пылится на антресолях старой обуви, поношенной, но вполне пригодной. Елена Викторовна могла достать старые туфли, потому что хотела взять их на дачу, но каблук был слишком высоким, и она передумала. А Марина в суете их не заметила.

— Мамины?

Это на первый взгляд наивное объяснение казалось разумным. Когда-то у мамы были похожие туфли, красные, на каблуке.

— Я об этом не подумала.

— Значит, мамины?

— Мамины? — еще раз спросила Марина, как будто хотела проверить, как это звучит.

Это звучало убедительно. Но на всякий случай Марина сказала: Так я и поверила.

Но она верила. Верила, потому что нет на свете ничего страшнее лжи и предательства. Верила, потому что хотела верить.

10

У всех свои недостатки, но на предательство папа был не способен. Его странное поведение Марина объясняла своим внезапным приездом. Это простое объяснение показалось убедительным, и Марина больше к этому не возвращаться.

День прошел незаметно. Юля и Марина долго говорили и, как это часто бывает, когда лучшие друзья оказываются вместе, не заметили, как наступил вечер. Они говорили о Ежове, обсуждали Людмилу Сергеевну и строили планы. Теперь они могли пойти на дискотеку, в. кино на вечерний сеанс, могли часами говорить по телефону и сколько угодно кататься на велосипедах. Две старые «Камы» давно никуда не годились, но теперь, когда они стали обладателями двух новых велосипедов, полный приключений мир, где нет места девчонкам с их духами и открытками, снова распахнул перед ними, двери. Только их двоих соседские мальчишки допускали в свою компанию. Только им разрешалось со знанием дела говорить о велосипедах в их присутствии. И это было не просто увлечение, это был стиль их жизни.

Вечером Марина зашла к папе и вернулась с новеньким американским велосипедом — таким же, как у Юли. Их увлечение дорого обошлось родителям, но, чтобы получить такой подарок, не было жалко ни слез, ни обещаний. Главное, закончить учебный год без четверок — таким было условие, и они его выполнили.

Следом за Мариной пришел Евгений Николаевич с автомобильным насосом и накачал шины. Старые «Жигули» он продал в прошлом году, а насос остался.

— Готово, — сказал он. — Сегодня уже поздно, а утром можно кататься.

— Мы недолго, — хором сказали Юля и Марина. В голубых джинсах и одинаковых футболках они были похожи на близнецов.

— Папа, пожалуйста. Полчаса.

Через пять минут они были на улице.

— Двенадцать скоростей! — сказала Юля, сделав круг по двору. — Это тебе не старая «Кама».

— Еще бы!

Включив дальний свет и щелкая переключателями, они выехали на улицу.

— Купим воды? — предложила Марина.

Девочки пересекли парк и повернули к метро. Им было весело ехать вдвоем по ночному городу, распугивая поздних прохожих. Они сосредоточенно крутили педали и редко когда перебрасывались парой слов, потому что разговор отвлекает. А мечтать можно. Наверное, именно поэтому они так любили эти прогулки. Марина вспомнила деда и теперь думала о кладе. Она так и не рассказала Юле о деньгах забыла, а теперь это было как-то не к месту. «А может, не говорить?» — сообразила она. Вместо того чтобы купить себе пальто, которое через год все равно выйдет из моды, она могла бы сделать Юле какой-то подарок, чем-то ее удивить. Разве она этого не заслуживает? Например, Юля давно мечтала о роликах. Но теперь, когда им подарили велосипеды, об этом можно было забыть. Хорошо иметь новое пальто. Но разве это так важно? Действительно, она могла бы купить ролики: — себе и ей. Вот бы Юля обрадовалась.

— Ой! — сгорбленная фигура метнулась в сторону и застыла. — Вот, черти!

Гремя пустыми бутылками, старик в ветхом пальто долго грозил им вслед— в темноте Марина едва не сбила его с ног.

Одинокий старик чем-то напомнил ей деда. Она вспомнила его натруженные руки и доброе лицо, изъеденное морщинами. У него была семья, и он не бродил ночами по городу, собирая пустые бутылки.

Марина задела задним колесом урну и едва не упала. А Юля крикнула:

— Извините!

Но старик был уже далеко.

Утром Юля и Марина снова выкатили из подъезда велосипеды и, выехав на проспект, повернули к метро.

Была суббота, площадь казалась безлюдной.

У киоска стоял Сюсюка в застиранной майке и джинсах, обрезанных до колена. Он и его приятели собирались тут каждый день: курили, пили пиво, играли в карты. Однако на этот раз Сюсюка был один. Взвизгнули тормоза, и, выхватив у продавца банку колы, он отбежал в сторону.

— Смотреть надо, куда едес, — обиделся Сюсюка. Он пришепетывал, а когда говорил, вид у него был виноватый и в то же время обиженный.

— Извини.

Сюсюка равнодушно пожал плечами, и было видно, что он не обижается. Придерживая одной ногой скейт, он потягивал колу из запотевшей банки.

— Нисего велики, — сказал Сюсюка, разглядывая их велосипеды, и, обращаясь к Юле, спросил: — Дас прокасисся?

— A ты? — спросила Юля.

Сюсюка неуверенно пожал плечами:

— На скейте?

В этом году он перешел в десятый класс, но красная бейсболка, повернутая козырьком назад, придавала его лицу какое-то детское, нелепое выражение.

— А ты умеес?

— Нет.

— И никогда не пробовала?

— Никогда.

Сюсюка сел на велосипед и исчез. Через пять минут он вернулся.

— Прибамбасов много. — сказал он деловито.

Но велик сто надо.

Теперь моя очередь, — напомнила Юля.

Велосипед они оставили Марине. Она бы, наверно обиделась, что Юля вот так бросила ее одну с велосипедами, но Сюсюку Марина терпеть не могла, и обижаться было глупо.

Никогда раньше Юля не пробовала кататься на скейте.

— Надо работать ногами, — объяснил Сюсюка.

Но как она ни старалась, ей не удалось сдвинуться с места.

— А ноги? — сказал Сюсюка.

Юля попробовала еще раз. Потеряв равновесие, она схватила его за руку чуть выше локтя.

— Ногами надо работать, — сдавленным голосом сказал Сюсюка.

От этого прикосновения холодок пробежал у него по спине. Вот также он вздрагивал, когда к нему прикасалась Туся. Даже если она просто стояла рядом у него кружилась голова.

В этот момент Юля напоминала ему ту, за которой он был готов идти на край света. Его сердце бешено колотилось, и он чувствовал, как к лицу приливает кровь.

Она не заметила его смущения и только смеялась доверчиво опираясь о его руку. Если бы она и заметила — на что он мог рассчитывать? Ей все равно. И Тусе все равно. И так будет всегда.

— Стой!!!

Юля обернулась и увидела Марину: она металась по площади, кричала и размахивала руками.

— Юля! Кто-нибудь! Эй!

Ее окружили люди, и Марина что-то им говорила, показывая в сторону Останкинской башни, размытый силуэт которой можно было видеть у нее за спиной, куда-то туда, где, по ее расчетам, должен был находиться велосипедист в оранжевой футболке. Но он ехал слишком быстро, и теперь яркое пятно было похоже на оранжевый воздушный шар.

Юля стояла неподвижно, чувствуя, как слабеют ноги, и осторожно прислушивалась к голосам которые доносились с площади.

— И куда только смотрит милиция, — сказал кто-то. И тут из-за угла появился милиционер, как если бы все это время он сидел в засаде и ждал, когда его позовут.

Марина объясняла что-то милиционеру — он кивал и недоверчиво смотрел туда, где только что стоял велосипед, ее велосипед, Юлин.

— Украли, — сказал Сюсюка, и его лицо приняло какое-то виноватое выражение. — Велосипед украли.

Юля молчала.

— Украли, — снова сказал Сюсюка, и на его лице появилась глупая улыбка…

Так бывает. «Какой ужас», — говоришь ты, а сам чувствуешь, как скулы сводит предательская улыбка. Так бывает — трудно сказать почему. Просто бывает — и все.

Юля молчала. Вид у нее был такой несчастный что Сюсюка едва не заплакал. И, чтобы не заплакать, он еще раз сказал:

— Украли.

11

Никого не было у Коли Ежова: ни бабушки, ни дедушки, ни сестры ни брата. И даже папы у него не было. А была только мама. И она часто плакала, плакала, потому что жалела Колю, который вырос без отца, и боялась, что, когда Коля станет взрослым, она будет ему не нужна, а иногда плакала просто от любви, потому что и от любви плачут. Ведь у Марины Николаевны, кроме Коли, тоже никого не было.

Отца Коля не помнил: он ушел от них, когда Коле было пять лет. Все, что осталось в памяти, смутный образ, какое-то размытое пятно, и это пятно было его отцом. Он помнил, как однажды у метро отец купил ему воздушный шар — это было похоже на кино, и каждый раз в одном и том же месте пленка обрывалась. Но само это слово как будто застыло с тех пор на губах, и казалось, он еще помнит, как сказал это впервые: па… Теперь это слово стало чужим. И он уже не понимал, что оно значит. И никогда не поймет. И это ему все равно. Он ненавидел своего отца. Но иногда это слово само просилось на язык, и, уткнувшись лицом в подушку, он глотал слезы, и губы искривляла судорога: слышишь, па…

Было воскресенье, и когда после долгих раздумий Сюсюка наконец позвонил в дверь, ему открыла Марина Николаевна. Она отвела его к Коле в комнату и отправилась ставить чайник, потому что как раз испекла пирожки с капустой. Коля никогда не приглашал домой своих знакомых, и Марина Николаевна была рада гостю, но Коле, как заметил Сюсюка, это не понравилось.

Тебе чего? — удивился Коля.

На нем были вытертые голубые джинсы и белая футболка — он был одет по домашнему и от этого как будто стал уязвимым, даже доверчивым, так что Сюсюка, который обычно его побаивался, сразу почувствовал себя уверенно.

— Дело есть, — объяснил Сюсюка.

— Я больше с вами дел не имею.

— Я сам ресил завязать, честна.

Половины слов Сюсюка не выговаривал, на Коля к его пришепетыванию привык и давно не обращал на эта внимания. Он проста этого не замечал, потому что главное — человек, а как он, говорит и как выглядит — эта все равно.

— Тебя Коленый послал? — спросил Коля, смерив Сюсюку презрительным взглядом. На Сюсюке и теперь были все те же обрезанные да колена джинсы и красная бейсболка, повернутая козырьком назад.

— Я сам пришел. Поговорить надо.

— Ладно, — согласился Коля, — говори, если пришел.

Марина Николаевна принесла поднос с чаем и пирожками.

— Ты, наверное, Колин друг, в одном классе учитесь?

Но ей никто не ответил.

— Значит, друзья, — улыбнулась она и эта, как успел заметить Сюсюка, была грустная улыбка, неуверенная, на приветливая.

— Знакомые, — поправил ее Коля.

— Вот и хорошо.

— Меня зовут Толя — представился Сюсюка.