Ловушка для стервы

В мгновение ока на красиво и богато сервированном столе появились всевозможные яства, приготовленные умелой и заботливой Маняшей: пельмени из кабанятины и лосятины, рябчики со сливами, гигантский жареный осетр, белые жареные грибочки, неизменный яблочный пирог, вафли боярские и кисель из черносмородинового сиропа, который очень нравился Миле.

Ее всегда удивляло такое обилие еды всего для двух персон. Но Мила здесь самая любимая и долгожданная, потому ей и предлагается на выбор множество блюд в надежде, что она хоть что-нибудь да отведает.

— Я не хочу ничего… разве что самую малость, — поломалась Мила, радуясь недовольному пыхтению глубоко оскорбленной Маняши, которая весь день простояла у плиты, лишь бы угодить привередливой наследнице.

— Не выдумывай, голодать будешь за пределами этого рая.

Мила с удовольствием съела кусочек осетрины со специями, приготовленной на вертеле, и принялась за любимый яблочный пирог, который Маняша пекла лучше всех на свете. Она уже насытилась, но, чтобы поддержать компанию и не обидеть дядюшку, усердно делала вид, что продолжает есть.

— Между прочим, английские и американские ученые доказали, что если человек вдыхает запах яблочного пирога со специями, то это оказывает на его организм столь же расслабляющее воздействие, как и лечебные процедуры от стресса, — произнесла Мила, засовывая в рот маленький кусочек пирога.

— Чудаки, право дело! Пирог для того и готовится, чтобы его есть, а не для того, чтобы нюхать. Одними запахами сыт не будешь. Сколько ни говори: «Халва-халва», во рту слаще не станет… Сколько ни говори: «Ребенок-ребенок», а род Миланских все равно без наследника прервется.

— Кто о чем, а вшивый о бане, — ехидно улыбнулась Мила.

— Да хотя бы и так, а что толку-то? «Asino lira superflue canit» — «Для осла звуки лиры излишни». Вернее, для ослицы.

Мила посмотрела на дядюшку и вздохнула. Разговоры-разговоры, и все об одном и том же — когда же она, наконец, порадует старика и выйдет замуж, а затем родит ему внуков и наследников великого и славного рода Миланских.

А за кого замуж-то? За этих ряженых с серьгами в ушах, множеством перстней на пальцах, с цепочками, бантами и шарфиками на шее? За того, кто фактически больше заботится о собственной внешности, чем о женщине рядом и своих мужских обязанностях? За этих кукол, не способных на истинно мужские поступки, дела и мысли? За лицедеев, у которых не жизнь, а праздник жизни — шоу, карнавал без забот, без обязательств, одна мишура вокруг? И сами они не мужчины, а сплошная бутафория.

— Дядюшка, а тебе не кажется, что ты пытаешься всю ответственность за продолжение нашего рода переложить на меня? Род заканчивается на тебе, а не на мне.

— Если бы я мог, дорогая! Если бы я мог! — задумался ненадолго дядюшка.

— Я — женщина, а род продолжается только по мужской линии.

— Правильно понимаешь. Читаем Ветхий Завет: «Авраам родил Исаака». Родил! — Дядюшка многозначительно поднял указательный палец. — И при чем тут, спрашивается, женщина? Здесь же безапелляционный приоритет мужского начала.

— Ну вот видишь, я совсем ни при чем.

— А сейчас человек считает себя евреем, — не слушая племянницу, продолжил дядюшка, — если у него мать еврейка. Отец же вроде как и вовсе все одно что мимо проходил. Еврей — это ведь не столько национальность, сколько религия. Евреем можно стать, приняв иудаизм. А если отец вдруг откажется от иудаизма и перейдет в другую религию? Так вот, если бы национальность определялась по отцу, то в таком случае дети уже не были бы евреями. Мать же останется еврейкой, даже если она сменит религию. Поэтому для сохранения еврейского народа национальность всегда привязывали не к отцу, а к матери.

— При чем здесь евреи? Ты собираешься принять иудаизм? И при чем здесь я?

— Ничего-ничего, сейчас и ты будешь «при чем». Мы с тобой поступим так же, как поступили мудрые евреи для сохранения своего еврейского народа. Ради спасения рода Миланских примем за аксиому, что в данный момент наш род продолжается по женской линии. А дальше — видно будет.

— Я не согласна!

— А тебя никто и не спрашивает. Это нужно не мне лично, а для спасения рода Миланских.

— Ты думаешь, так будет правильно?

— «Dum spiro, spero» — «Пока дышу, надеюсь».

— Дядюшка, у меня есть я, и мне этого довольно. Я сама для себя ребенок, единственный, неповторимый и самый любимый.

— Людмилочка, я очень хорошо тебя понимаю. Ты хочешь жить без забот и хлопот, в свое удовольствие. Но эти самые удовольствия и наслаждения лишают энергии, если делаешь их своей целью. Женщина, думающая лишь о собственной красоте и желаниях, постепенно превращается в вампира. А чтобы выжить — забирает энергию у других. Причем энергию отрицательную, которая совсем непригодна для рождения здорового и счастливого ребенка. Разве что для какого-нибудь злобного и кровожадного вампиреныша. А ты знаешь, что вопрос выживания или гибели человечества в основном зависит от женщин, от их внутреннего состояния?

— Пойдем погуляем перед сном, — предложила Мила, не желая больше говорить на неприятную тему.

Они вышли из дома и направились по аллее парка, сопровождаемые борзыми. Солнце клонилось к закату, лишняя жара спала, дышалось легко и свободно.

Мила подозревала, что яростное сопротивление естественным жизненным процессам с ее стороны — лишь бравада, защита от той тревоги, что поселилась в душе и гложет вот уже несколько лет. Главная проблема заключалась не в том, что она не хотела иметь детей, а в том, что не могла.

Она судорожно перебирала претендентов на роль мужа для себя и достойного отца для ребенка. В многочисленное окружение Милы входили достойные, умные, образованные, интеллигентные и страстно влюбленные в нее мужчины. Просто до неприличия помешанная на чувственных удовольствиях, она осознавала, что ни один из них не устраивает ее как любовник, но вот в качестве мужа и отца ребенка кого-то выбрать все же получится. Ради такой благой цели, как стать матерью, можно и замуж прогуляться.

И только одно препятствие отделяло ее от звуков вальса Мендельсона, а также от незабываемого, роскошнейшего и богатейшего торжества, которое останется в памяти многих как волшебное и незабываемое зрелище, — невозможность забеременеть. После непродолжительной связи один за другим менялись намеченные счастливчики, а долгожданного зачатия так и не происходило. Тогда какой смысл вообще выходить замуж?

Да, у Милы была серьезная причина впасть в депрессию. Она, конечно, понимала, что ее избранники все как один не могли быть бесплодными. Значит, дело в ней самой. Пройдя в лучших клиниках — своих и зарубежных — обследования и заручившись уверениями медицинских светил в том, что она благополучно может зачать и выносить здоровое дитя, Мила успокоилась и с еще большим энтузиазмом продолжила поиски счастливейшего из смертных.

Однако шли годы, а долгожданная беременность не спешила ее порадовать. Обращение к другим известным специалистам также не дало никаких результатов. Все в один голос твердили, что Мила абсолютно здорова. И настал момент, когда она отказалась от мечты о ребенке.

Мила перестала в дни предполагаемой овуляции превращать кровать в испытательный полигон для обретения вожделенного материнства. И больше не носилась как угорелая с тестами, на которых никак не желали появляться долгожданные полоски. Она снова превратила секс в источник наслаждений. Несбывшиеся надежды и бесконечные беспокойства по поводу своих физических возможностей, вернее невозможностей, сделали ее злобной и циничной.

Пропаганда на телевидении и в печати веселой, богатой и счастливой жизни, где царит погоня за удовольствиями, стала ее визитной карточкой. Только так она могла заглушить нестерпимую душевную боль.

Отныне в этом мире страстей нет места ни детскому смеху, ни детскому счастью, ни тем более — детскому крику и детским слезам. Дети лишь препятствие к достижению гармонии, совершенства, красоты и телесных удовольствий, а также помеха для манящей и сладострастной свободы.

Телевизионные проекты Милы теперь воспевали и восхваляли лишь красоту лица, тела, чувственные наслаждения потрясающей в своей вседозволенности обеспеченной, сытой жизни. И в этом прекрасном мире уже не осталось места для материнства, так как «беременность портит фигуру, выбрасывает женщин из истинного мира совершенства, где царят только красота, богатство и роскошь».

Да, Мила беспринципная и страшно эгоистичная стерва: если она не может иметь детей, пусть и другие женщины забудут о деторождении и радуются жизни, упиваясь восторгом от собственного совершенства, достигаемого пластическими операциями, всевозможными диетами и голоданием. А так как совершенству нет предела, то нет конца и женскому стремлению быть красивыми, богатыми и знаменитыми, и у прекрасных дам высшего света, постоянно занимающихся собственными персонами, не остается времени даже подумать еще о ком-то, кроме как о себе, любимых.

Да здравствует совершенство во всех его проявлениях! Слава силиконовым губам и имплантам в груди, которой никогда не кормить дитя, так как ему нет места в этом красивом искусственном мире. «Не мне — значит, никому!» — думала мстительно Мила.

Зависть — вот главная движущая сила. Без нее человек ничего не добьется в своей жизни. Мила насквозь пропиталась этим чувством, поэтому искренне верила, что всеми без исключения людьми движет и управляет зависть. А если нет, то должна управлять.

Поэтому все телепрограммы Милы Миланской созданы для рекламы и пропаганды образа жизни элиты высшего света с великолепием домов, роскошных яхт и эксклюзивных автомобилей, а также собственной идеальной красоты их владельцев. По правде сказать, эти сказочные богатства не имели бы никакого значения и жизнь их обладателей оставалась бы пустой и никчемной, если бы им никто не завидовал. Если бы они не завидовали друг другу. Если бы они не завидовали самим себе. Так да здравствует зависть во всех ее проявлениях!

После долгих лет упорной борьбы со своим капризным и не желающим оплодотворяться телом Мила уже с ужасом думала о ребенке. Она представляла его себе непременно орущим днем и ночью и требующим к себе внимания, которое она способна уделять только себе. А потому — никаких детей! Она сама у себя дитя, самое прекрасное, самое чудесное, самое преданное и самое неповторимое. Мила так к себе привыкла и так себя полюбила, что изменять себе не собирается.

«Да здравствую я! — с пафосом думала она, и все угрызения совести, все тревоги меркли перед этим утверждением. — «Sui amans sine rivali» — «Любящий себя не имеет соперника».

И напрасно дядюшка так беспокоится о наследниках. Даже когда умирает самый одинокий на свете человек, всегда, откуда ни возьмись, тут же, словно черти из преисподней, появляются какие-то дальние родственники, которые устраивают бесконечные бои, многолетние судебные тяжбы за наследство. И в конечном счете все наследство идет прахом.

Так зачем переживать и беспокоиться о том, что будет? Живи и радуйся здесь и сейчас белому свету, собственной красоте и богатству, известности и славе. Если тебе, конечно, позволит твоя зависть.

Но и с ней очень даже можно договориться. Зависть всегда подскажет, как ее удовлетворить, чтобы не портила тебе жизнь. Для этого нужно только сделать какую-нибудь гадость тому, кому ты завидуешь. И твоя зависть успокоится, будет некоторое время сидеть тихо и не беспокоить. Пока снова не поднимет голову. Но ты ведь уже знаешь, что нужно делать?

Так что все хорошо, прекрасная маркиза высшего света, все просто замечательно! А раз завидуешь сама, дай возможность позавидовать и другим.

Вот Мила и старается. Она совсем не считает себя жадной, поэтому щедро делится чувством зависти со всяким желающим. А желающих хоть отбавляй. Ее телепередачи имеют самые высокие рейтинги, глянцевые журналы раскупаются, как горячие пирожки, а желтая пресса приносит очень приличные доходы. Заработать можно на чем угодно, было бы желание. А у Милы оно есть, и не одно.

— Пеленки, распашонки — не хочу, — прервала молчание Мила, вдыхая прохладу вечернего воздуха и искренне радуясь своей прекрасной свободной жизни.

— Людмилочка, душечка, ну какие пеленки в наше-то время! — возмутился дядюшка. — Сейчас для детей придумали много всяких изобретений, лишь бы освободить мамочек от лишних хлопот. И нянек у тебя будет видимо-невидимо.

— Это я образно. Ты думаешь, мне легко дается такая фигура? Да я только посмотрю на тортик, и уже толстею.

— Какая фигура, деточка! Раскрой пошире глазки-то, посмотри на себя внимательно: Кощеиха бессмертная.

— Вот ты сам и ответил на свой вопрос. Именно — «бессмертная», а значит — всех переживу.

— С тобой спорить…

— Вот и не спорь.

— Так что же делать прикажешь, с непутевой-то?

— Любить меня!

— Ты прекрасно знаешь, что никто тебя не любит больше, чем я.

— Вот и хорошо. Тогда перестань меня мучить.

Дядюшка почему-то считает, что Мила предвзято относится к мужчинам, презрительно и уничижительно, даже ненавидит их. Но ведь это же совсем не так.

Когда ей хочется нравиться, она становится милой и ласковой, очаровательно улыбается, говорит нежно-чувственным голосом и готова кружить головы налево и направо. Мила же не виновата, что очередной избранник ей быстро надоедает, становится скучным. В нем обязательно находятся некие слабости, изъяны — как умственные, так и физические, — которые так и хочется поковырять, осознанно причиняя новоявленной жертве боль и обиду.

Да, это было и есть. Но она же просто проверяет их, представителей так называемого сильного пола, на прочность. Вернее, на вшивость — так будет более точно. И правильно делает. Потому что пока ни одна особь этой проверки не прошла.

А в кого влюбляться-то? Времена изменились, и теперь считается дурным тоном и неизменной простоватостью, если у мужчины отсутствует педикюр и маникюр, прическа не от модного стилиста и совсем не надлежащего оттенка волосы, если он не элегантен, не изящен, да и одет как-то банально, короче, похож на мужика. Некоторые даже пол не прочь поменять, лишь бы выглядеть нежнее, изысканнее, грациознее и красивее.

Нет, подобные голубоватые личности точно не в ее вкусе. А других на горизонте пока нет. Разве что в сновидениях.

Мила взяла дядюшку под руку и склонила голову к его плечу.

— Ты напрасно переживаешь. Вот встречу мужчину, похожего на тебя, сразу же выйду за него замуж. А пока такие настоящие, как ты, мне в моей жизни не встретились.

— Балаболка, — грустно вздохнул дядюшка, собираясь вновь вернуться к разговору о ребенке, ведь без наследника его жизнь все равно что коту под хвост.

Глава 3

Пойдем, я покажу тебя розам

Миланский Руслан Романович во всем любил размах — в мыслях, работе, отдыхе. И чем бы ни занимался, всегда делал это с удовольствием. Он предпочитал жить в собственном доме, но свой прежний ему казался чрезвычайно малым. А потому, как только настали благоприятные времена, совсем недорого выкупил у местных властей пустующие земли недалеко от столицы с давно разрушенным имением какого-то очень знатного царского вельможи.

По найденным в архивах чертежам выстроил великолепную, рубленную в русском стиле усадьбу с многочисленными службами, а также домовую церковь. Купил дорогую, эксклюзивную антикварную мебель, развесил на стенах великолепные картины художников с мировой известностью и зажил в свое удовольствие.

А чтобы простор, свежий воздух и сказочно райские условия жизни не вскружили голову и не выбили из колеи, ежедневно и упорно трудился, выращивая на своих полях картофель, морковь, свеклу и капусту, а в садах — яблоки, груши, сливы, вишню и черешню, то есть все, что здесь лучше всего росло. Часть урожая продавал по довольно разумным ценам для овощей и фруктов, выращенных на экологически чистых землях и не содержащих химикатов, так как считал, что всякому труду есть своя цена, и если продавать урожай слишком дешево — значит, совсем не ценить свой труд. А если ты сам его не ценишь, никто, как правило, ценить не будет.

И вообще, отдавать что-то кому-то даром — только развращать, оказывая тем самым медвежью услугу, так как каждый кусочек, который ты кладешь в рот, должен быть заработан, иначе он встанет поперек горла.

Единственным, не подходившим под все эти разумные доводы, было три детских дома, которые находились под его опекой, а потому он строго следил за расходованием денежных средств, выделяемых им регулярно, а также за использованием отправляемых туда продуктов. У него также было довольно приличное стадо коров, овец и коз, целебное молоко и сыр которых он также поставлял в детские дома. А еще пасека, птичник, собственное охотничье хозяйство и небольшая конюшня на пять великолепнейших эталонных арабских племенных скакунов элитных кровей.

Отдыхал Руслан Романович тоже с размахом: конный спорт, псовая или соколиная охота, катание на яхте, зимой — на тройке и снегоходе.

Каждое утро в имении начиналось традиционно. Стол простой, без затей: яйца от собственных кур, сливочное масло и молоко от собственных коров и коз, овощи и фрукты с собственных полей и садов, мед из собственных ульев. А также неизменная наливочка, опять-таки собственного производства.

— Ешь просто — доживешь лет до ста, а то и больше, — изрек дядюшка, наливая себе черносмородиновой настойки.

— А не рановато будет? — усмехнулась Мила, усаживаясь за стол.

— «Vinum lac senum», моя девочка, — глубокомысленно произнес дядюшка, опрокинув рюмку, и аппетитно захрустел огурчиком. — «Вино — молоко для стариков». Оно им так же необходимо, как молоко детям.

— А мне можно?

— В старушки решила записаться? А не рановато будет?

— Я только за компанию.

— Обойдешься. У тебя и так кровь горячая. К тому же скоро Семен приедет.

— Зачем? Ты себя плохо чувствуешь? Или просто в — гости?

— Нет. Пусть тебя осмотрит, лишним не будет. Что-то не нравишься ты мне в последнее время. Так что с утра спаивать тебя я не намерен. Терпи до вечера, голуба моя.

— Уж и не знаю, как теперь дотерплю, — съязвила Мила и задумалась. — Дядюшка, а можно дядя Сема приедет не сегодня, а завтра? Что-то мне сейчас совсем не хочется ни с кем общаться.

— Хорошо. Позвоню, чтобы приезжал завтра.

После завтрака отправились в розарий — предмет особой любви и гордости дядюшки. Больше сотни лучших сортов ослепительно прекрасных роз, привезенных со всех концов земли, украшали эту удивительную страну цветочных грез. Казалось, розы соперничают между собой богатством цветовых переливов, роскошью нежных, как шелк, лепестков, обилием тяжелых махровых соцветий и сладкой упоительностью медовых, яблочных, анисовых ароматов. Розы — это любовь. Любовь, которая приходит внезапно и остается в сердце на всю жизнь.

Сколько Мила ни оказывалась в этом сказочном волшебстве, все происходило как в первый раз. Потрясающе бешеное цветение, кружащий голову притягательный сладкий аромат влекли к себе, очаровывая и потрясая до глубины души. Она могла часами бродить среди роз, вдыхая волшебные запахи, прикасаясь к нежно-бархатистым лепесткам блаженства, и слушать бесконечные истории дядюшки о своих любимицах.

Больше всего ее притягивали желтые розы, поэтому дядюшка концентрировал внимание именно на них. Он подходил к каждому кусту и, рассказывая, давал Миле возможность полюбоваться цветами и насладиться их ароматом. Мила, как завороженная, шла следом, восхищаясь изобилием солнечных цветов и тая от удовольствия.

— Здесь у меня англичанки. Грэхэм Томас — огромные золотисто-желтые бутоны, они раскрываются постепенно и на каждой стадии цветения становятся все прекраснее. А какой запах!.. А вот Голден Селебрэйшн — просто гигантские, шаровидные медно-желтые цветки на элегантно-поникающих ветвях. Насладись: пряно-фруктовый аромат… А вот обрати внимание — Тизинг Джорджиа — исключительные цветки, кремово-белые по краям и золотисто-желтые в центре, с тонами меда, сливок и лимона.

Дядюшка говорил увлеченно, минуя благоухающие кусты нежно-розовых и винно-красных оттенков и заостряя внимание исключительно на желтых.

— Эти розы поставляются Датскому королевскому двору. Сортам почти сто тридцать лет. Чэмборд — элегантные махровые цветки загадочного лунно-желтого оттенка, очень обильное цветение и удивительно нежный запах… А вот Дюкэ оф Эдинбург — дворцовая роза, яркие, золотистые, солнечно-желтые лепестки, контрастирующие с темно-зеленой листвой… Дальше — канадки. Дж. Пи. Коннелл — изысканный лунно-желтый оттенок лепестков. Выдерживает морозы до минус сорока градусов, представляешь?! — Дядюшка восторженно взглянул на Милу.

— Потрясающе! — Она поддержала их привычную игру. — Кто бы мог подумать!

— А здесь — немочки. — Он перешел к другой группе цветов. — Как же я их обожаю! Вот Беролина — крупные нежно-желтые цветки, великолепный, густой чайный запах… Кюпферкенигин — медно-желтая королева, лепестки совсем не блекнут ни от солнца, ни от дождя.

— Вот и моя любимица.

— Царица шедевров — Мадам Мейланд. Нарядный золотисто-кремовый бутон с насыщенно-розовой каймой, источающий легкий пьянящий аромат. Непревзойденная красавица с многочисленными титулами: «Королева выставки», «Золотая роза», «Любимая роза мира», «Лучшая желтая роза», награжденная золотыми медалями во многих странах.

«Ах, как она хороша! — думала Мила, вдыхая аромат золотого цветка. — Обо всем на свете можно забыть».

Дядюшка внимательно посмотрел на Милу.

— Скажи, Людмилочка, ты себя хорошо чувствуешь? — спросил он озабоченно.

— Великолепно… Но почему-то кружится голова. — Только теперь она почувствовала легкое недомогание.

— Вот и я о том же. Вдруг заметил за собой очень странную особенность. Раньше, когда любовался природой или чем-то потрясающе величественно прекрасным особенно долго и увлеченно, у меня тоже начинала кружиться голова. Потом понял, что именно это идолопоклонство — преклонение перед красотой, изобилием и богатством — забирает все мои силы и негативно отражается на здоровье. Теперь, когда вижу что-то прекрасное, я думаю о любви к Богу, который создал все эти удивительные творения природы, и чувствую себя великолепно.