Эдвард Сноуден. Личное дело

Окажись я в подобной ситуации с любой другой женщиной, я бы сымпровизировал, чтобы как-то выкрутиться. Но с Линдси все иначе. С Линдси это не имело значения. Она ехала по любимой дороге – у нее был любимый маршрут, – и мы разговаривали, пока не заехали в Гилфорд, где остановились на парковке у торгового центра Лорел-Молл. Мы просто сидели в машине и разговаривали.

Лучшего ничего не могло и быть! Разговор лицом к лицу не был простым продолжением наших телефонных звонков, электронных писем и чатов. Наше первое свидание было продолжением нашего первого контакта онлайн и началом разговора, который будет длиться столько, сколько мы захотим. Мы говорили о наших семьях – вернее о том, что от них осталось. Родители Линдси тоже были в разводе. Отец и мать у нее жили на расстоянии двадцати минут пути, и в детстве Линдси постоянно кочевала между их домами. Она жила «на чемоданах», все время переезжая. По понедельникам, средам и пятницам она ночевала в своей комнате в доме матери. По вторникам, четвергам и субботам она ночевала в своей комнате в доме отца. Драматизм воскресенья был в том, что она могла выбирать.

Она указала, что у меня плохой вкус, и раскритиковала мой выходной прикид: рубашка с воротником на пуговицах поверх майки-алкоголички и джинсов (прошу прощения!). Она сообщила мне о двух других парнях, с которыми также встречалась и о которых она уже упоминала онлайн. Даже Макиавелли не покраснел бы, слушая, как осторожно я стал подкапываться под них (и не прошу прощения!). Я тоже все ей рассказал про себя, включая тот факт, что мне нельзя будет говорить с ней о своей работе (к которой я даже еще не приступал). Получилось до смешного напыщенно, и она дала мне это понять, важно кивая и поддакивая.

Я сказал ей, как меня беспокоит предстоящее тестирование на полиграфе, требуемое для подтверждения моей благонадежности, и она предложила потренировать меня – как бы понарошку все отрепетировать. Сама ее жизненная философия была безупречным тренингом: скажи, чего ты хочешь; скажи, кто ты есть; никогда не стыдись. Если они тебя отвергнут, это их проблема. Мне никогда ни с кем не было так легко и никогда не хотелось, чтобы кто-то вот так покритиковал меня за мои недостатки. Я даже разрешил ей меня сфотографировать.

Ее голос звучал у меня в голове, когда я ехал в АНБ в комплекс с необычным названием Friendship Annex – «Дружеский филиал» – на заключительное интервью для получения допуска. Я оказался в комнате без окон, привязанный, как заложник, к простому офисному стулу. Вокруг груди и живота у меня были пневмографические трубки для измерения дыхания. На кончиках пальцев – зажимы, проверяющие электрическую активность кожи, а пневматическая манжета на руке измеряет частоту сердечных сокращений. Датчик на кресле фиксирует мелкие суетливые движения и перемену положения тела. Все эти приборы – привязанные, прицепленные, застегнутые и затянутые ремнями вокруг моего тела – были соединены с большой черной машиной, стоящей на столе прямо напротив меня: полиграфом.

По ту сторону стола, на более элегантном кресле, сидела полиграфолог. Она напомнила мне одну мою бывшую учительницу, и во время теста я большую часть времени потратил на то, чтобы вспомнить ее имя – и при этом все время старался не думать о нем. Она, то есть полиграфолог, начала задавать вопросы, причем первые были чепуховыми: правда ли, что мое имя Эдвард Сноуден? 21 июня 1983 года – день моего рождения? Дальше: совершал ли когда-нибудь я серьезное преступление? Играл ли когда-нибудь в азартные игры с крупными проигрышами? Имелись ли проблемы с алкоголем и нелегальными наркотиками? Был ли я агентом иностранного государства? Призывал ли я когда-нибудь к насильственному свержению правительства Соединенных Штатов? Допускались только бинарные ответы: «Да» и «Нет». Я много раз ответил «Нет» и все ждал вопросов, которые меня страшили. Вроде таких: «Вы когда-нибудь онлайн ставили под сомнение компетенцию и моральный облик медицинского персонала Форта-Беннинг?» Или: «Что вы искали в сетях Лос-Аламосской атомной лаборатории?» Но этих вопросов у меня никто не спросил. И, прежде чем до меня дошел этот факт, тестирование было окончено.

Я прошел его с блестящими результатами – «чист как стеклышко». Полагалось ответить на циклы вопросов по три раза, и все три раза я прошел успешно. А это значило, что я не только получил допуск TS/SCI, но и еще заслужил формулировку «тест на полиграфе в полном объеме» в личном деле – что является высочайшей степенью благонадежности в Соединенных Штатах.

У меня есть девушка, и я на вершине мира.

Мне исполнилось двадцать два года.

Часть вторая

Система

Здесь я ненадолго поставлю повествование на паузу, чтобы вкратце объяснить мои политические взгляды в возрасте двадцати двух лет. У меня их вообще не было. Вместо этого, как у многих молодых людей, у меня были твердые убеждения, но я отказывался признавать, что они не доподлинно мои, что это довольно противоречивый набор унаследованных принципов. Мой разум был мешаниной ценностей, в которых я был воспитан, и идеалов, которых я нахватал онлайн. Только к тридцати годам я наконец стал понимать, что столь многое, во что я верил (или думал, что верю), было всего лишь юношеским импринтингом. Мы учимся говорить, имитируя речь окружающих нас взрослых, и в процессе запоминания вбираем в себя их мнения и взгляды, полученные через имитацию, – но обманываемся тем, что считаем слова, которыми пользуемся, своими собственными.

Мои родители если не презрительно относились к политике в целом, то уж точно презирали политиканов. Несомненно, их отношение не имело ничего общего с недовольством тех, кто не ходит голосовать, или высокомерным фанатизмом других. Это было, скорее, изумленное отстранение, характерное для их класса, который в иные времена называли «федеральным гражданским сектором» или «общественным сектором» – а сейчас пытаются именовать «глубинным государством»[37] или «теневым правительством». Ни один из этих эпитетов тем не менее не ухватывает подлинной сути того, чем они являются. Это класс профессиональных чиновников (к тому же, вероятно, последний работоспособный средний класс в американской действительности), который – не будучи ни выборным, ни назначенным – работает в правительстве или в одном из независимых агентств, от ЦРУ и АНБ до Налогового управления и Комиссии по коммуникациям; или же трудится в одном из органов исполнительной власти – Государственном департаменте, Министерстве финансов, Министерстве обороны, Министерстве юстиции…

Таковы были и мои родители, «мои» люди, почти трехмиллионный профессиональный государственный контингент, призванный помогать дилетантам, которых выбирает электорат, и назначенный этими «народными избранниками», чтобы помогать им в выполнении их политического долга – или, говоря словами клятвы, «в добросовестном исполнении служебных обязанностей». Это государственные служащие, которые остаются при своих должностях, даже когда администрации приходят и уходят; которые работают одинаково честно и при республиканцах, и при демократах, потому что в конечном итоге они работают для самого государства, обеспечивая основополагающую непрерывность и стабильность правления.

Также это люди, которые, когда страна вступила в войну, отозвались на ее зов. Как отозвался и я после 11 сентября, обнаруживая при этом, что вскормивший меня патриотизм моих родителей очень легко переплавляется в националистический угар. На некоторое время, особенно когда я поспешил вступить в армию, мое мировосприятие стало напоминать дуализм самых простых видеоигр, где добро и зло ясно обозначены и не подвергаются сомнению.

Тем не менее, как только я вернулся из армии и решил посвятить себя компьютерам, я опять стал немного жалеть о своей тяге к «воинственным» фантазиям. Чем больше я развивал свои способности, тем больше понимал, что у технологий коммуникаций больше шанс успеха там, где технология насилия бы потерпела поражение. Демократию невозможно навязать силой оружия, но ее, вероятно, можно сеять, распространяя кремний и оптоволокно. В начале 2000-х Интернет еще переживал период становления и, на мой взгляд, он предложил более подлинное воплощение американских идеалов, чем сама Америка. Страна, где все равны? Да! Место для жизни, свободы и поисков счастья? Трижды да! Помогло этому еще то, что почти все важнейшие «учредительные документы» в интернет-культуре определяли ее рамки в образах, напоминавших американскую историю. Это был дикий, открытый ко всему новому и подвижный мир, принадлежавший всякому, кто был достаточно смел и дерзок, чтобы в него внедриться; среда, которая мгновенно колонизировалась государством и теми корпоративными интересами, что хотели ею управлять ради власти и выгоды. Большие компании, которые начисляли большую плату – за «железо», за «начинку», за междугородние звонки, необходимые для выхода в Интернет, и за само знание (которое было общим достоянием человечества и, по справедливости должно быть в свободном доступе), – были точь-в-точь как британцы, чьи алчные налоги в колониях спровоцировали безудержный порыв к независимости.

Революция происходила не в учебниках истории, но прямо сейчас, на глазах моего поколения, и каждый из нас мог стать ее частью исключительно в силу своих способностей. Это приводило в трепет – участвовать в создании нового общества, основанного не на том, где ты родился, или как ты рос, или какой популярностью пользовался в школе, но только на способностях и технических умениях. В школе меня заставляли выучить преамбулу к Конституции Соединенных Штатов. Сейчас в моей памяти эти слова уживаются рядом с «Декларацией независимости киберпространства» Джона Перри Барлоу, который употребил в ней такое же бесспорное, не требующее обоснований личное местоимение множественного числа: «Мы творим мир, в который могут войти все без привилегий и дискриминации, независимо от цвета кожи, экономической или военной мощи и места рождения. Мы творим мир, где кто угодно и где угодно может высказывать свои мнения, какими бы экстравагантными они ни были, не испытывая страха, что его или ее принудят к молчанию или согласию с мнением большинства».

Эта техническая меритократия, безусловно, расширяла возможности, но могла также и принизить тебя – что я стал понимать, когда впервые пришел на работу в разведывательное сообщество. Децентрализация Интернета делала акцент на компьютерной грамотности. Я мог быть высшим компьютерным деятелем в рамках своей семьи или в жилом комплексе среди своих соседей, но работа для разведсообщества предполагала проверку моих умений среди всех в стране и в мире. Интернет показал мне количество и многообразие существующих талантов и дал понять, что для процветания я должен найти свою специализацию.

Существовало несколько различных видов карьеры, доступных мне как технарю. Я мог стать разработчиком программного обеспечения, или проще – программистом, пишущим коды, которые заставляют компьютеры работать. С другой стороны, я мог бы стать специалистом по компьютерному оборудованию или сетям, чтобы монтировать серверы на их стойках, тянуть провода, устанавливать сложные конструкции, которые соединят между собой каждый компьютер, каждый прибор и каждый файл. Компьютеры и компьютерные программы интересовали меня, но также мне были интересны и сети, которые соединяли их между собой. А больше всего меня интриговало их общее функционирование на более глубоком уровне абстракции – не как отдельных компонентов, а как всеобъемлющей системы.

Об этом я думал очень много, сидя за рулем по дороге к дому Линдси, по пути в колледж или домой. Время, проведенное в машине, – лучшая возможность все как следует обдумать, а дорожные маршруты в загруженном Белтвее долгие. Быть разработчиком программ схоже с организацией пунктов технических остановок у выездов: тут надо следить, чтобы все точки продажи фаст-фуда и все франшизы АЗС были расставлены удобно по отношению друг к другу и отвечали ожиданиям клиентов; быть специалистом по компьютерному обеспечению – это прокладывать инфраструктуру, непосредственно выравнивать и мостить сами дороги; а быть специалистом по сетям – значит отвечать за регулирование движения, расстановку дорожных знаков и светофоров, прокладывать в нужных направлениях хорды, сокращающие время. Выходит, что заниматься системами – это как бы стать градостроителем, собирать все имеющиеся в наличии компоненты вместе и обеспечивать их взаимодействие для максимального эффекта. Это было просто и ясно: все равно что получать деньги за то, что исполняешь роль Бога (или от силы – какого-нибудь мелкотравчатого диктатора).

Есть два способа быть системщиком. Первый – это когда ты завладеваешь всей существующей системой и поддерживаешь ее в рабочем состоянии, постепенно делая ее все более эффективной и ремонтируя, если она ломается. Эта должность называется «системный администратор», или «сисадмин». Второй способ – когда ты анализируешь проблему, например, как хранить данные или как осуществлять поиск по базам данных, и разрабатываешь для нее решения путем комбинаций существующих компонентов или изобретая сугубо новые. Эта должность называется «системный инженер». По большому счету я мог бы делать обе эти работы, совершенствуясь до администратора, а затем – и до инженера, не думая о том, как это активное взаимодействие с глубочайшими уровнями интеграции компьютерных технологий влияет на мои политические убеждения.

Я попытаюсь сейчас не быть чересчур абстрактным, но мне хотелось бы, чтобы вы представили себе систему. Не важно, о какой системе пойдет речь: это может быть компьютерная система, экосистема, правовая система или даже система государства. Нужно помнить, что система – это просто набор частей, которые функционируют как единое целое, о чем большинство людей вынуждены вспоминать, когда что-то ломается. Тогда удивительным образом проясняется суть работы с системой, ибо часть системы, в которой произошла неисправность, почти никогда не бывает той частью, где вы замечаете неисправность. Чтобы отыскать, что стало причиной сбоя, вам приходится начинать с той точки, где вы обнаружили проблему, и проходить все последствия проблемы логическим путем, через все компоненты системы. Поскольку сисадмин или инженер ответственны за подобные ремонты, они должны быть одинаково хорошо подкованы и в программном обеспечении, и в техническом, и в устройстве сетей. Если неполадки имеют отношение к программному обеспечению, ремонт может заключаться в просмотре – строка за строкой – всех кодов на языках программирования, достойных Генеральной Ассамблеи ООН. Если проблема в технической конструкции, возможно, нужно будет пройтись по всей монтажной схеме с фонариком в зубах и паяльником в руках, проверяя каждое соединение. Если же не обошлось без сбоя в сетях, возможно, придется обследовать каждый изгиб и каждый поворот кабеля, который проходит над потолком или под полом, соединяя удаленный центр сбора данных, полный серверов, с офисом, полным ноутбуков.

Поскольку система работает согласно инструкциям – или правилам, подобный анализ есть в конечном итоге поиск, какие из правил нарушены, как и почему; это попытка идентифицировать характерные моменты, где значение того или иного правила было неадекватно истолковано на уровне определения или на уровне его применения. Дала ли система сбой, потому что где-то что-то не соединилось, или кто-то нарушил нормальный ход ее работы, обратившись к ресурсу, не имея разрешения к доступу, или доступ к ресурсу был разрешен, но вход был произведен варварски? Была ли прервана работа одного компонента или ей препятствует сбой в другом? Могла ли какая-то программа, или компьютер, или группа людей просто перегрузить систему?

На протяжении всей моей карьеры мне становилось все труднее отвечать на эти вопросы о технологиях, за которые я нес ответственность, без того, чтобы не применять их к моей стране. Больше всего меня разочаровывало то, что я могу ремонтировать первое, но никак не второе. Я прекратил работать в разведке, как только убедился, что операционная система моей страны – ее правительство – вообразила, будто она лучше функционирует, будучи неисправной.

Homo contractus

Я хотел служить моей стране, а вместо этого пошел работать на нее. Для меня это не пустое различие. Мне, как и любому представителю моего поколения, уже недоступна своеобразная почетная устойчивость положения, которая была предоставлена моему отцу и деду. Они оба, отец и Поп, поступили на службу своей стране в первый свой рабочий день и ушли в отставку в последний. Тогдашнее американское правительство, знакомое и мне с самого раннего детства, помогало кормить, одевать меня, обеспечивать жильем – вплоть до того момента, когда оно проверило меня на предмет поступления в разведорганы.

Государство относилось к служению граждан как к взаимному договору: оно будет радеть о вас и вашей семье взамен на вашу добросовестность и потраченные годы вашей жизни.

Но я связался с разведорганами в другую эпоху.

К тому времени, как я пришел туда, искренность гражданского служения уступила дорогу алчности частного сектора, а священный договор солдата, офицера и профессионального госслужащего сменился богомерзкой сделкой наемного работника (назовем его Homo contractus, основной биологический вид правительства США 2.0). Это существо не было слугой, присягнувшим на верность. Это субъект, временно задержавшийся там, где его патриотизм подогревается лучшим заработком; федеральное правительство для него имеет не больший вес, чем конечный покупатель в оптовой торговле.

Во время революции в американских колониях Континентальный конгресс был вынужден брать на службу наймитов и корсаров, чтобы защитить независимость своей фактически действующей республики. Но в третьем тысячелетии, когда Америка, уже мировая сверхдержава, полагается на наемников в части национальной обороны – меня это глубоко поражает как нечто странное и даже несколько зловещее. Сегодня контрактная система чаще ассоциируется с позорными провалами, такими как «сражения ради найма» организации Blackwater[38] (которая сменила название на Xe Services после того, как ее сотрудников обвинили в гибели четырнадцати иракских гражданских лиц, после чего она вновь сменила название на Academia, когда ее перекупила группа частных инвесторов); или «пытки ради найма» компаний CACI и Titan (как известно, обе поставляли персонал, который пытал заключенных в тюрьме Абу-Грейб[39]).

Такие сенсационные случаи, как эти, могут заставить публику верить, что правительство нанимает частные компании для прикрытия, чтобы свалить на них всю нелегальную (или псевдолегальную) работу, самим оставаясь с чистыми руками и чистой совестью. Но это не совсем правда – по крайней мере в разведсообществе, где меньше зацикливаются на «отрицании причастности», а больше всего – на том, чтобы вообще никогда не попасться. Первостепенная цель, объясняющая использование контрактной системы в разведывательном сообществе, гораздо более земная: обходные пути, лазейки, «хак», позволяющий агентствам всякими хитроумными способами обойти федеральные квоты по найму. Каждое агентство имеет установленный законодательством лимит, диктующий, какое количество людей можно нанимать для определенного вида работ. Но исполнители по контракту, поскольку они не наняты непосредственно федеральным правительством, в это число не входят. Агентства могут нанимать их столько, сколько хватит денег их оплачивать, и все, что им после этого остается – это свидетельствовать перед отдельными избранными подкомитетами конгресса о террористах, которые «идут за нашими детьми», или о том, что «русские уже в нашей электронной переписке», а китайцы – «в нашей энергосистеме». Конгресс никогда не откажется дать деньги в ответ на подобные просьбы (которые на самом деле являют собой разновидность угрозы) и предсказуемо капитулирует перед требованиями разведслужб.

Среди документов, которые я передал журналистам, был «Черный бюджет» на 2013 год. Это засекреченный бюджет, где свыше 68 % средств – 52,6 миллиарда – выделено разведслужбам, включая предоставленные средства для 107 035 служащих разведывательного сообщества, из которых пятая часть, порядка 21 800 человек, работают по контрактам с полной занятостью. И это число даже не включает еще десятки тысяч нанятых компаниями, кто подписал контракты (или субконтракты, субсубконтракты) с агентствами на конкретные виды заданий или проектов. Такие контракты никогда не учитываются правительством даже в «Черном бюджете», поскольку, если добавить их к общему личному составу работающих по контракту, станет очевидным один неприятный факт: работу американской разведки столь же регулярно выполняют частные наемные работники, как и профессиональные «слуги государства».

Разумеется, многие, в том числе и в правительстве, считают подобную схему очень выгодной. С контрактниками, говорят они, правительство может объявлять торги на конкурсной основе, чтобы снижать затраты и не быть обязанным выплачивать пенсии и компенсационные выплаты. Но подлинной выгодой для чиновников является конфликт интересов, неотъемлемо связанный с процессом распределения бюджета как такового. Руководители разведывательных структур просят у конгресса денег для найма сотрудников частных компаний. Конгрессмены утверждают означенные суммы. А потом те руководители разведструктур и конгрессмены, уходя в отставку, получают награды и высокооплачиваемые посты, а также должности консультантов в тех самых компаниях, которые они обогатили. Эти контракты, став источником выгод для руководства крупных компаний, с тем же государственным размахом способствуют коррупции. В Америке это самый законный и удобный способ переносить общественные деньги в частный кошелек.

Тем не менее, до какой бы степени ни была приватизирована работа разведки, выдавать индивидуальный допуск на доступ к секретным данным может только федеральное правительство – как единственная инстанция, обладающая этими полномочиями. А поскольку кандидатам на получение допуска должны оплачиваться заявления на процедуру проверки «благонадежности» – то есть они должны заранее иметь предложение о работе на должности, предполагающей доступ к секретным данным, – многие из тех, кто заключает контракт, начинают свои карьеры на государственных должностях. Если на то пошло, частной компании незачем тратиться на ваше заявление о прохождении проверки, а потом платить вам около года, пока вы ждете результат, одобренный государством. В финансовом отношении компании больше смысла принять в свои ряды служащего, уже прошедшего проверку. В ситуации, создаваемой подобным экономическим расчетом, государство берет на себя все бремя проверки биографических данных, но получает при этом мало выгод. Оно выполняет всю работу и несет затраты на проверку кандидата, который к моменту, когда допуск получен, разве что не хлопает дверью и спокойно меняет голубой бейдж государственного служащего на зеленый бейдж работника по контракту. Юмор ситуации еще в том, что зеленый цвет ассоциируется с деньгами…

Государственная организация, которая оплачивала получение мной допуска TS/SCI, была такая: официально я был служащим штата Мэриленд, работавшим для Мэрилендского университета в Колледж-Парке. Университет помогал АНБ открыть новое учреждение под названием CASL («Centre for advanced study of Language» – «Центр углубленного изучения языков»). Не тот работодатель, которого я бы хотел, но единственный из спонсоров, кого я смог найти.

Фиктивная миссия CASL заключалась в том, чтобы исследовать, как люди изучают языки, и развивать компьютерные методы, чтобы делать это быстрее и лучше. Тайный подтекст этих исследований же заключался в том, что в АНБ желали развивать способы компьютерного понимания языка. Остальные агентства испытывали затруднения с поиском компетентных носителей арабского языка (а также фарси, дари, пушту и курдского), которые сдавали свои нередко смехотворные варианты проверки на благонадежность, делая письменные и устные переводы на местах. Я знаю достаточно много американцев, которым отказали по той причине, что у кого-то из них имелся не совсем удобный дальний родственник, хотя, может быть, они никогда с ним не встречались. У АНБ имелся собственный, очень непростой вариант проверки, а компьютеры агентства умели понять и проанализировать массивные объемы информации на иностранных языках, перехваченной в процессе коммуникации.

У меня нет более детального представления о роде занятий CASL по той простой причине, что, когда я показался на работе со своим блестящим, прямо-таки сверкающим допуском, данное учреждение еще не открылось. В принципе, само здание еще строилось. Пока стройка не кончилась и не установили технику, я был в здании практически охранником в ночные смены. Мои обязанности ограничивались тем, что я появлялся ежедневно и делал обход после того, как строители – тоже работники по контракту, только с другими задачами – заканчивали работу и надо было убедиться, что они не подожгут здание, ничего не сломают и не насуют каких-нибудь жучков. Я проводил часы, обходя кругами наполовину завершенную оболочку здания, и наблюдал изменения, произошедшие за рабочий день: садился на только что установленные стулья и кресла в ультрасовременной аудитории, пинал туда-сюда камешки на внезапно покрытой гравием крыше, любовался стенами из гипсокартона и в буквальном смысле наблюдал, как сохнет краска.

Такова жизнь охранника в ночное время на сверхсекретном объекте, и, по правде говоря, я ничего не имел против. Мне начали платить деньги за то, что я практически ничего не делал, а просто ходил в темноте, додумывая свои мысли. Все это время в моем распоряжении был единственный действующий компьютер, к которому я получил доступ еще во время поисков новой работы. В дневное время я наверстывал недосып и отправлялся в фотоэкспедиции с Линдси, которая благодаря ухаживаниям и различным махинациям с моей стороны дала отставку другим своим поклонникам.

В то время я был еще довольно наивным, полагая, что моя работа в CASL станет мостом к штатной карьере федерального служащего. Но чем больше я оглядывался по сторонам, тем больше меня поражало, как мало имеется возможностей напрямую служить своей стране, хотя бы в качестве полноценного технического сотрудника. Более выгодной для меня была работа по контракту для частной компании, которая служила моей стране ради собственной выгоды; а лучший шанс у меня был, как оказалось, – работать на основе субконтракта для частной компании, подписавшей контракт с другой частной компанией, которая служила моей стране ради собственной выгоды. То, как эти схемы воплощались в жизнь, было уму непостижимо.

Особенно ненормальным казалось то, что большинство должностей системных инженеров и системных администраторов тоже были частными – ведь эти должности предполагали почти неограниченный доступ ко всему «цифровому» существованию работодателя. Невозможно представить, чтобы крупный банк или даже социальная сеть наняла бы посторонних для работы системного уровня. Но в правительстве США, как ни странно, сплошь и рядом наблюдается такая реструктуризация разведывательных агентств, когда ваши самые уязвимые системы находятся под контролем того, кто у вас даже никем не числится, причем все это выдается за инновацию.

Органы разведки нанимали технические компании, чтобы те нанимали молодежь, а потом вручали им «ключи от королевства», потому что – как уверяли конгресс и пресса – у них не было выбора. Никто, кроме «молодняка», больше понятия не имел, как работают эти «ключи» или эти «королевства». Я попытался посмотреть на это с позитивной стороны. Проглотил свою недоверчивость, составил резюме и пошел на ярмарку вакансий, которая, по крайней мере раньше, была местом важных событий, где внештатники находили новую работу, а стабильные государственные служащие переманивались на сторону. Такие ярмарки проходили под двусмысленным названием «Проходные вакансии» – я, кажется, был единственный, кто позабавился двойным значением этой фразы.

В то время подобные ярмарки вакансий каждый месяц проходили в Ритц-Карлтоне в Тайсон-Корнер, штат Виргиния, на некотором расстоянии от штаб-квартиры ЦРУ, или в одном из вшивых отелей в стиле «Мариотта» неподалеку от штаб-квартиры АНБ в Форт-Мид. Ярмарка как ярмарка, такая же, как другие, о которых мне рассказывали, но с одним важным исключением: здесь всегда чувствовалось, что нанимающих гораздо больше, чем нанимаемых. Этот факт давал представление о реальных «аппетитах» отрасли. Рекрутинговые агентства платили внушительные взносы за право присутствовать на ярмарках такого рода, так как это единственные места в стране, где каждый вошедший с именным бейджиком скорее всего уже был проверен онлайн и опрошен в агентствах, а значит, имеет допуск и необходимую квалификацию.

Покинув шикарное фойе отеля и перейдя в ужасно деловой зал для приемов, вы попадаете в Мир Работ по Контракту. Здесь будут все: не только Мэрилендский университет, но и Lockheed Martin[40], BAE Systems[41], Booz Allen Hamilton[42], DynCorp[43], Titan, CACI, SAIC, COMSO, и целый ряд всяких разных акронимов, каких я, наверное, даже не слышал. У некоторых нанимателей столы, но у большинства – кабины, полностью обставленные и оснащенные, даже с закуской.

После того как вы вручили потенциальным работодателям ваше резюме и немного побеседовали в неформальном тоне, те раскрывают перед вами свои скоросшиватели, в которых хранятся государственные бланки с неким подобием описания вакансии. Но, поскольку предполагаемая деятельность соприкасается с чем-то негласным, документация не имеет единообразного перечня должностей, а только намеренно засекреченное словоблудие, свое у каждой конкретной компании. К примеру, «старший разработчик № 3» одной компании может быть приравнен «ведущему аналитику № 2» в другой компании, а может и не быть. Часто единственным способом разобраться с этими должностями оказывается перечисление факторов, который каждый для себя считает важными: количество отработанных на должности лет, уровень сертификации и тип проверки на благонадежность.

После моих разоблачений в 2013 году правительство США до сих пор пытается выставить меня как «единственного сотрудника по контракту» или «бывшего сотрудника Dell», давая тем самым понять, что я не прошел через те же процедуры проверки и допуска, что и сотрудник агентства с голубым бейджем. Как только эта дискредитирующая характеристика была пущена в ход, правительство обвинило меня в «перескакивании» с одного рабочего места на другое, намекая, что я был недовольным сотрудником, который не ладил с начальством; или исключительно честолюбивым – из тех, кто любой ценой добивается превосходства над другими. Правда лишь в том, что и то, и другое – удобная ложь. Разведслужбы знают лучше других, что смена работы в интересах карьеры – это судьба любого, кто подписал контракт. Агентства создают эту мобильность сами и получают благодаря этому свою прибыль.

В контрактной системе национальной безопасности, особенно в контрактах технического сектора, вы часто обнаруживаете, что физически работаете на объекте агентства. Но на бумаге вы работаете на Dell или Lockheed Martin – на одну из бесчисленных маленьких фирм, которые нередко бывают ими куплены. В случае такого приобретения подписавшие контракт с меньшей фирмой работники «покупаются» заодно, и отсюда – другой наниматель и другое название должности на вашей визитке. Изо дня в день ваша работа тем не менее остается той же самой, вы выполняете те же задачи. Для вас ничего на самом деле не поменялось. В это же время десятки сотрудников, сидящих справа и слева от вас, с которыми вы изо дня в день работаете над теми же проектами, технически могут быть наняты десятками других компаний, а те компании все еще могут быть на несколько градусов отдалены от юридических лиц, которые имели первоначальный контракт с агентством.

К сожалению, я не помню точной хронологии всех своих контрактов, у меня больше нет копии моего резюме – файла Эдвард Сноуден_Резюме. doc. Он остался в папке «Документы» одного из моих старых домашних компьютеров, еще тогда изъятых сотрудниками ФБР. И все-таки я помню, что первый большой проект по контракту у меня был субконтрактным проектом: ЦРУ наняло BAE Systems, которые наняли COMSO, а те наняли меня.

BAE Systems – средних размеров американское подразделение British Aerospace, организованное исключительно для заключения контрактов с американскими разведслужбами. Их рекрутером главным образом была COMSO, небольшая группа людей, которые часами колесили по дорогам Белтвея, пытаясь найти подходящих кандидатов на подписание контрактов («ослов», как они выражались) и заключить с ними контракт (или «усадить в кресло»). Из всех компаний, с которыми я вел разговоры на ярмарках вакансий, COMSO – самая прожорливая, скорее всего потому, что она самая маленькая. Я никогда не был в курсе, как расшифровывается ее название, если оно вообще что-нибудь значит. С технической точки зрения COMSO может считаться моим нанимателем, но я ни одного дня на них не работал, так же как ни дня не сидел в офисе BAE Systems – как и многие другие, заключившие контракт. Я работал только в штаб-квартире ЦРУ.

По правде, я заходил в офис COMSO в Гринбелте (штат Мэриленд) два-три раза в своей жизни. Первый раз – это когда я зашел, чтобы обсудить свое жалованье и подписать какие-то документы. В CASL я получал в год 30 тысяч долларов, но эта работа не имела ничего общего с технологиями, поэтому я не стал стесняться и попросил у COMSO 50 тысяч. Когда я назвал эту цифр, мужик за столом спросил: «А как насчет 60 тысяч?»

В то время я был настолько неопытен, что не понимал, почему он предлагает мне переплату. Я догадывался, что эти деньги не совсем, что ли, принадлежат COMSO, но только позже я понял, что некоторые из контрактов, заключенных COMSO, BAE и прочими, принадлежали к разряду «оплата плюс». А это означало, что посредники, поставлявшие кандидатов, брали с агентств комиссионные в размере 3–5 % ежегодно. Завышать зарплату было в интересах каждого – разумеется, исключая налогоплательщиков.

Мужик из COMSO уговорил меня наконец на 62 тысячи долларов, и в результате я вновь согласился работать в ночную смену. Он протянул руку, я ее пожал, и он представился мне как мой «менеджер». Далее он объяснил, что название – это всего лишь формальность и что я буду получать распоряжения непосредственно из ЦРУ. «Если все пойдет нормально, – сказал он, – то мы больше не увидимся».

В фильмах и телевизионных сериалах про шпионов, если кто-нибудь говорит вам что-нибудь подобное, подразумевается, что вас ждет смертельно опасная операция, в ходе которой вы почти наверняка погибнете. Но в обычной шпионской жизни это означало: «Поздравляю с выходом на работу». Когда я вышел за дверь, то он, я уверен, уже забыл, как я выглядел.

Я ушел с этой встречи в приподнятом настроении, но уже в машине, по дороге домой, ко мне стало понемногу возвращаться чувство реальности. Я думал, что отныне это будет мой ежедневный маршрут из дома на работу. Если я собираюсь по-прежнему жить в Элликот-Сити, Мэриленд, близко от Линдси, а работать в ЦРУ, штат Виргиния, то дорога на работу будет отнимать до полутора часов ежедневно в дорожных заторах Белтвея, и тогда мне конец. Я знал, что не пройдет много времени, как я начну сходить с ума. Во всей вселенной не нашлось бы столько аудиокниг…

Я не мог попросить Линдси переехать вместе со мной в Виргинию, так как она была только на втором курсе своего колледжа искусств и ходила на занятия три раза в неделю. Мы это обсудили, осторожно касаясь моей работы где-то там, в COMSO типа: «Почему это COMSO так далеко?» Наконец, мы решили, что я подыщу небольшую квартирку где-то там, около COMSO, совсем небольшую, – чтобы перебиться в течение дня после ночных смен в этом COMSO. А потом я бы опять приезжал в Мэриленд каждый уик-энд, или она приезжала бы ко мне.

Я принялся искать квартиру, что-нибудь попривлекательнее «посредине диаграммы Венна», выбирая между достаточно дешевой, чтобы позволял мой бюджет, и достаточно симпатичной, чтобы Линдси могла в ней выжить. Поиск оказался непростым: учитывая, какое количество людей работали в ЦРУ, а ЦРУ находится в Виргинии, где плотность застройки, скажем так, носит «полудеревенский» характер, – цены были выше крыши. Самый дорогостоящий почтовый код в Америке – 22100.

В итоге, просматривая Крейгслист[44], я нашел комнату, которая была на удивление как раз в рамках моего бюджета и располагалась в доме на удивление близком – меньше четверти часа от штаб-квартиры ЦРУ. Я срочно поехал смотреть, предполагая обнаружить какой-нибудь занюханный свинарник отпетого холостяка. Но я притормозил перед большим, с застекленным фасадом, похожим на старинный замок домом-сказкой, с безукоризненно подстриженной лужайкой, декорированной по сезону. Говорю абсолютно серьезно, что, когда я добрался до места, мне явственно послышался аромат тыквенных пряностей.

Дверь открыл человек по имени Гэри. Он был старше, чем я предполагал сначала, судя по тону его электронного письма («Дорогой Эдвард!»). Но я не ожидал, что он будет настолько хорошо одет. Он был очень высокого роста, с седыми волосами, подстриженными ежиком, и в фартуке поверх костюма. Гэри очень вежливо попросил минутку подождать – был занят на кухне, где стоял противень с яблоками, в которые он запихивал гвоздику и посыпал их мускатным орехом, корицей и сахаром.

Пока яблоки запекались в духовке, Гэри показал мне комнату, которая располагалась в цокольном этаже и куда, как он мне сказал, я мог въехать тотчас же. Я принял предложение и выложил свой гарантийный взнос и плату за месяц.

Затем он объявил правила поведения в доме, которые звучали как музыка: никакого беспорядка, никаких домашних животных, никаких поздних гостей.

Признаюсь, что первое правило я практически сразу нарушил, зато у меня не было никакого резона нарушать второе. Что касается третьего, то для Линдси Гэри сделал исключение.

Индоктринация

Знакомый по шпионским фильмам и телепрограммам титр: «Штаб-квартира ЦРУ в Лэнгли, штат Виргиния»? И камера облетает мраморный вестибюль с Мемориальной стеной, полной звезд, и на полу, в самом центре, задерживается на знаменитой эмблеме агентства… Так вот, Лэнгли – историческое название местности, которое агентство позволило использовать Голливуду, а сама штаб-квартира ЦРУ официально находится в Мак-Лине, штат Виргиния, и в холле этого здания почти никто просто так не ходит, за исключением ВИП-персон и редких туристов.

Это знаменитое здание – старая штаб-квартира. А новое здание[45], куда входит почти каждый работник ЦРУ, не предназначено для съемок крупным планом. Первый день на работе для меня был одним из редких, когда я находился в нем при свете дня. Я хочу сказать, что проводил большую часть дня под землей – в тусклой комнате из шлакоблоков с шармом противорадиационного бомбоубежища и резким запахом предписанной правилами хлорки.

«Так вот где находится «глубинное государство», – произнес один парень, и почти все засмеялись. Он, по-моему, ожидал увидеть хоровод скандирующих активисток Лиги Плюща, тогда как я предполагал встретить нормальных гражданских служащих, что-то вроде молодой версии моих родителей. Но каждый из нас, присутствующих здесь, был компьютерным гиком, наверное, впервые в жизни надевшим деловой костюм в стиле «бизнес-кэжуал». Некоторые носили тату и пирсинг – или следы пирсинга, вынутого по случаю такого важного события. У одного парня в волосах еще виднелись панковские окрашенные пряди. Почти у всех был бейдж контрактника, зеленый и хрустящий, словно новенький банковский билет в сто долларов. Так что мы точно не выглядели замкнутой кучкой одержимых властью заговорщиков, которые следят за каждым движением выборных должностных лиц из темных подземных бункеров.

То совещание стало первой стадией нашей трансформации. Называлась она indoc, т. е. индоктринация, и весь ее смысл заключался в том, чтобы внушить нам, что мы элита, что мы особые, избранные причастными к тайнам государства и к истинам, которыми остальная страна – а временами даже конгресс и суды – не могла воспользоваться.

Сидя на этой проповеди, я не мог удержаться от мысли, что выступающие не сказали ничего нового. Нет нужды рассказывать горстке компьютерных вундеркиндов, что они обладают превосходными знаниями и умениями, которые сами по себе дают им уникальную возможность действовать независимо и принимать решения от имени соотечественников без оглядки и колебаний. Ничто так не взращивает самомнение, как время, проведенное среди машин, неспособных вас критиковать.

Это, на мой взгляд, и есть то общее, что связывает разведсообщество и IT-индустрию: и те, и другие представляют собой глубоко укоренившуюся силу, не зависящую от выборов, гордящуюся абсолютной секретностью своих достижений. И те, и другие верят, что знают решения всех проблем и без малейших колебаний готовы в одностороннем порядке вам их навязать. Более того, и те, и другие верят, что эти решения по определению находятся вне политики, потому что они основаны на компьютерных данных – более надежных и неизменных в сравнении с хаотичным непостоянством простых граждан.

Каждый индоктринированный в разведсообщество, как и тот, что стал экспертом в области технологий, испытывает на себе мощные психологические последствия. Внезапно у вас появляется доступ к тайной подоплеке историй и событий, считавшихся хорошо известными. Эти открытия дурманят голову, особенно такому трезвеннику, как я. Откуда-то у вас появляется обязанность лгать, скрывать, притворяться и недоговаривать. Так возникает чувство принадлежности к своей узкой группе, что может привести к уверенности, будто ваша преданность принадлежит в первую очередь учреждению, а не главенству закона.

Разумеется, эти мысли мне и в голову не приходили во время занятия по индоктринации. Наоборот, я изо всех сил старался не заснуть, пока ведущие продолжали инструктировать нас о базовых методах оперативной безопасности, составлявших часть более широкой шпионской технологии, которую разведсообщество коллегиально определяет как «профессиональные методы работы». Они настолько очевидны, что иногда казались откровенно тупыми. «Никому не сообщайте, на кого вы работаете». «Не оставляйте секретные материалы без присмотра». «Не берите с собой свой очень небезопасный сотовый телефон в очень секретный офис», а также «Не говорите по телефону о работе. Никогда». И «Не надевайте бейдж: «Привет! Я работаю на ЦРУ», когда идете в торговый центр.

Наконец речи кончились, погас свет, высветилась программа PowerPoint, и на экране, прикрепленном к стене, возникли лица. Все, кто был в комнате, невольно сели прямо. С экрана, как нам объявили, на нас смотрели лица бывших агентов и контрактников, которые в силу жадности, злого умысла, некомпетентности или небрежности не стали соблюдать означенные правила. Они думали, что стоят выше этих земных мелочей – что и привело их к тюремному заключению и краху карьеры. Подразумевалось, что люди на экране в данный момент находились в подвалах похуже этого, причем некоторые пробудут там до самой смерти.

В общем и целом эффективная получилась презентация.

Позднее мне передали, что за годы с момента окончания моей карьеры этот парад ужастиков – посредственностей, «кротов», отступников и предателей – расширился и включает дополнительные категории: людей с принципами, «дующих в свисток» разоблачителей, радеющих об общественных интересах. Могу только надеяться, что те двадцать с чем-то человек, которые сидят в этой же комнате сегодня, потрясены двурушничеством государства, которое продает секреты противнику и раскрывает их журналистам, когда новые лица – когда мое лицо – возникают на экране.

Я пришел работать в ЦРУ, когда учреждение находилось на самом низком уровне его морального падения. Вслед за поражением органов разведки 11 сентября конгресс и исполнительная власть начали агрессивную кампанию по реорганизации. Она подразумевала избавление от должности директора центральной разведки – как главы ЦРУ и как главы всего американского разведывательного сообщества. Эта должность со времени основания агентства по окончании Второй мировой войны всегда совмещала обе роли. Когда в 2004 году Джордж Тенет был отправлен в отставку, вместе с ним ушло и полувековое превосходство ЦРУ над всеми прочими агентствами.

Рядовые сотрудники увидели в отставке Тенета и понижении статуса директорской должности самый наглядный символ предательства агентства тем политическим классом, для служения которому он был создан. Манипулирование администрацией Буша, а затем обвинение в худших эксцессах привели к практике поиска жертв и сокращению штата. Этот процесс лишь усугубился с назначением Портера Госса, ничем не примечательного бывшего офицера ЦРУ, республиканского конгрессмена от Флориды, в качестве нового директора агентства – первого, кто занял эту должность в ее уже урезанном виде. Введение в должность политика было воспринято как наказание и попытка использовать ЦРУ в военных целях, поставив его под надзор приверженца партии власти. Госс немедленно развернул масштабную кампанию по увольнениям, временному отстранению от работы и принудительному уходу в отставку, что поставило недоукомплектованное агентство в еще большую зависимость от «контрактников». Общественное мнение о ЦРУ было низким как никогда – публика никогда не вникала во внутреннее устройство агентства до того, как не последовали утечки сведений и разоблачения об экстрадициях и тайных тюрьмах.

К этому времени ЦРУ было разбито на пять структурных подразделений. Оперативное управление (Directorate of Operations) отвечало за шпионаж как таковой; Управление разведывательной информации (Directorate of Intelligence) занималось сбором и анализом результатов шпионажа; Управление науки и техники (Directorate of Science and Technology) создавало и обеспечивало всем необходимым компьютеры, средства связи и оружие для шпионов, демонстрируя, как всем этим пользоваться; Административное управление (Directorate of Administration), как следовало предполагать, имело в своем штате юристов, людской ресурс и всех тех, кто координирует повседневные дела агентства и служит взаимодействию с правительством; и, наконец, существовало Управление поддержки (Directorate of Support) – самое странное, но и самое крупное. В него входили все, кто работал на агентство, оказывая любое содействие: от технических специалистов и медицинского персонала до работников кафетериев, спортивных залов и охранников на въезде. Главной задачей подразделения было управление коммуникационной инфраструктурой ЦРУ – той платформой, которая давала бы гарантию, что доклады шпионов попадают к аналитикам, а доклады аналитиков – к администраторам. Также оно включало сотрудников техподдержки всего агентства, которые обслуживали серверы и обеспечивали их безопасность, – людей, которые строили, обслуживали, защищали сеть ЦРУ и соединяли ее с сетями других агентств и осуществляли контроль над доступом.

Короче говоря, то были люди, которые использовали технологию, чтобы соединить все воедино. Не стоит удивляться, что в массе они были молодыми людьми. И также неудивительно, что большинство из них были контрактниками.

Моя команда была подчинена Управлению поддержки, и наша задача заключалась в том, чтобы выстроить архитектуру сервера Вашингтон-Метрополитен – который представлял собой громадное большинство серверов ЦРУ в континентальной части Соединенных Штатов. Это гигантские залы с большим количеством дорогого «железа» тех компьютеров, которые объединяли в одно целое внутренние сети и базы данных агентства, все его системы, которые передавали, получали и хранили информацию. Хотя ЦРУ испещрило всю страну удаленными серверами, многие и наиболее важные серверы агентства стояли на местах их эксплуатации. Из них половина находилась в Новом здании, там же, где и моя команда. Другая половина располагалась в Старом здании. Они были установлены на противоположных концах обоих зданий с таким расчетом, что, если бы один край был взорван, мы бы не потеряли слишком много машин.

Мой допуск TS/SCI подразумевал, что я был «ознакомлен» с рядом различных «разделов» информации. Часть этих разделов имела отношение к SIGINT (радиоэлектронная разведка или радиоперехват); другие разделы – это HUMINT (агентурная разведка, когда работа выполняется, а донесения обрабатываются и хранятся соответственно агентами и аналитиками) – в ЦРУ на регулярной основе включены оба аспекта. Помимо всего этого я был посвящен в раздел COMSEC (безопасность связи), что позволяло мне работать с материалами по управлению криптографическими ключами, с кодами, которые традиционно считались главнейшими секретами агентства, поскольку они применяются для защиты всех остальных секретов агентства. Криптографический материал обрабатывался и хранился на серверах, которыми я занимался, и рядом с ними. Моя команда была одной из немногих в агентстве, кому было позволено касаться их руками, и, похоже, единственная, которая могла на эти серверы зайти.

В ЦРУ такие надежно защищенные офисы называются «склепами», и «склеп» моей команды располагался чуть позади комнаты отдела технической поддержки ЦРУ. В дневное время эта комната была битком набита занятым контингентом старшего возраста, примерно ровесниками моих родителей. Они носили блейзеры и слаксы, даже блузки и юбки. То было одно из немногих мест в мире технологий ЦРУ того времени, где я могу припомнить такое значительное число женщин. Некоторые из них носили голубые бейджи, что позволяло идентифицировать их как государственных служащих. Они отрабатывали свои смены, отвечая на звонки целой батареи телефонов или разговаривая с людьми, в здании или за его пределами, о своих технических проблемах. В общих чертах это было похоже на особую церэушную версию работы кол-центра: восстановление паролей, разблокирование аккаунтов и выявление неисправностей по стандартному опроснику. «Можешь закончить сеанс и снова войти?» «Включен сетевой кабель?» Если госслужащие с их минимальным техническим опытом не справлялись с какой-то частной проблемой, они переводили ее на более высокий уровень в специализированную команду, особенно когда проблема происходила на «чужом поле» – в зарубежных резиденциях ЦРУ в Кабуле или Багдаде, Боготе или Париже.

Мне немного неловко вспоминать, как я гордился, когда впервые шел под этими мрачными сводами. Я был на десятки лет моложе этих людей из отдела техподдержки, а направлялся я в «склеп» позади них, куда они не имели доступа – и никогда не будут иметь. В то время мне не приходило в голову, что степень моего доступа означала неисправность в самой системе получения этого доступа. Государство попросту отказалось от целенаправленного менеджмента и продвижения своих талантов изнутри, потому что новая культура контрактов означала государственное невмешательство. Ярче любых других воспоминаний о моей карьере я помню этот путь позади комнаты технической поддержки ЦРУ, который стал для меня символом поколенческих и культурных сдвигов в разведсообществе. Я тоже был частью этого процесса – в той его части, где представители «старой школы», отчаявшись идти в ногу с технологиями, усвоить которые они не дали себе труда, приветствовали новую волну юных хакеров, разрешили им развиваться и иметь неограниченную власть над непревзойденной технологической системой государственного контроля.

Со временем я полюбил сотрудников отдела технической поддержки, которые были ко мне добры, великодушны и всегда признательны за готовность им помочь, даже если это не входило в мои обязанности. Я тоже, в свою очередь, многому у них научился – по мелочи, фрагментарно. Я узнал, как функционирует крупная организация за пределами Белтвея. Некоторые из этих сотрудников на самом деле работали за рубежом – когда-то давным-давно, как те агенты, которых они теперь консультировали по телефону. А те, в свою очередь, тоже рано или поздно вернутся обратно в Штаты, не всегда сохранив семьи, и их тоже направят в комнату поддержки – так как им не хватит компьютерных навыков, требуемых для конкурентоспособности в агентстве, что все больше фокусируется на расширении технических возможностей.

Я гордился тем, что завоевал уважение представителей «старой школы», но мне часто бывало неловко за многих членов моей команды, которые снисходительно жалели и даже потешались над этими блестящими и преданными делу людьми. Эти мужчины и женщины за небольшую плату и очень небольшую славу отдали агентству свои лучшие годы – часто в негостеприимных и даже откровенно опасных местах за пределами страны, – а итогом этой жизни стала работа отвечать на телефонные звонки в пустом и гулком холле.

После нескольких недель знакомства с системами в дневную смену я перешел на ночную работу – с шести часов вечера до шести утра, когда комнату поддержки заполняли украдкой дремавшие работники из бригады сокращенной численности, а вся остальная часть здания выглядела как вымершая.

По ночам, примерно между 22:00 и 4:00 утра, в здании ЦРУ пусто и безжизненно, в просторном, посещаемом видениями комплексе витает постапокалиптический дух. Все эскалаторы выключены, и мне приходилось ходить по ним, как по обычным лестницам. Половина лифтов еще работает, и их треньканье, едва различимое днем в рабочей суете, теперь звучит как тревожный сигнал. Бывшие директора ЦРУ взирают со своих портретов, а геральдические орланы выглядят не как изваяния, но как настоящие хищные птицы, терпеливо подстерегающие добычу. Как красно-бело-синие привидения, вздымаются волнами государственные флаги. Агентство только что ввело новую экологичную энергосберегающую политику и установило сенсорное верхнее освещение: коридоры перед тобой окутаны тьмой, но при твоем приближении свет зажигается, так что кажется, что за тобой следят, а звук твоих шагов отдается бесконечным эхом.

По двенадцать часов три ночи подряд с двумя выходными я сидел в безопасном офисе позади отдела техподдержки, среди двадцати письменных столов с двумя или тремя терминалами на каждом. Терминалы были закреплены за сисадминами, которые обеспечивали работу глобальной сети ЦРУ. Независимо от того, насколько заманчиво это звучит, сама работа была относительно банальной и вкратце может быть описана как «ожидание возможной катастрофы». Если возникала проблема, решить ее было не очень трудно. В момент сбоя я пытался войти в систему, чтобы удаленно устранить неисправность. Если не получалось, тогда я должен был физически сойти в Центр обработки и хранения данных, спрятанный этажом ниже, под моим отделом в Новом здании штаб-квартиры, – или пройти по жутковатому, длиной в целую милю туннелю в Центр обработки и хранения данных Старого здания – и там возиться с оборудованием.

Моим партнером в этом деле – единственным кроме меня сотрудником, отвечающим за ночную работу всей архитектуры серверов ЦРУ – был тип, которого я буду звать Фрэнк. Он у нас держался особняком и был во многих смыслах неординарной личностью. Мало того что он обладал политической сознательностью (либертарианец высшей пробы!), он имел неугасимый интерес ко многим вещам помимо собственно техники (читал винтажные детективные повести, полные загадок и тайн, и триллеры в бумажных обложках). Ему было пятьдесят с хвостиком: все на свете повидавший бывший военный моряк, радист, которому удалось-таки вырваться из тесных рядов кол-центра благодаря тому, что он тоже подписался на контрактную работу.

Должен сказать, что, когда я впервые встретил Фрэнка, я подумал: «Подумать только, что вся моя жизнь будет как те ночи в CASL!» Потому что, говоря начистоту, Фрэнк вряд ли вообще что-нибудь делал. По крайней мере, ему нравилось производить подобное впечатление. Он обожал рассказывать мне, как и всем остальным, что ничего не понимает в компьютерах и в самом деле не знает, с какой стати его поставили на такую важную работу в нашей команде. Он часто заявлял, что «контрактная система – это третье по счету самое большое надувательство в Вашингтоне», после подоходного налога и конгресса. Еще он рассказывал, что, когда его предложили перевести в команду обслуживания серверов, он ответил боссу, что «небесполезен, но не более того», но, несмотря на это заявление, его все равно перевели. По его же собственным оценкам, все, что он за минувшее десятилетие делал на работе, – сидел и читал книги, а иногда раскладывал пасьянс с настоящей колодой карт, а не на компьютере, естественно. Он вспоминал бывшую жену («Мог бы удержать, но не сумел!»), а о подружке рассказывал: «Взяла мое авто, но оно того стоило». Иногда он просто бродил всю ночь или перезагружал сайт новостей Drudge Report.

Когда звонил телефон, сигнализируя, что что-то сломалось, а ударить кулаком не помогало, он просто докладывал о неполадке дневной смене. В принципе, его философия, если это можно так назвать, сводилась к простой истине, что ночная смена рано или поздно кончится, а дневная смена разбирается в вопросе гораздо лучше. Дневная смена, однако же, устала каждое утро сменять Фрэнка, положившего ноги на стол перед цифровым эквивалентом полного бардака, и был нанят я.

По какой-то неведомой причине агентство решило, что предпочтительнее ввести в дело меня, чем отправить старика на все четыре стороны. Через две недели совместной работы я заподозрил, что его должность была результатом каких-то личных связей или чьим-то покровительством. Дабы проверить свою гипотезу, я вывел Фрэнка на откровенность и спросил, с кем из директоров ЦРУ или другими шишками в погонах он служил на флоте. Но мой вопрос спровоцировал тираду, что, как ни крути, а в агентстве ни один флотский ветеран, занявший высокое положение, не был из числа рядового и сержантского состава, все – только бывшие офицеры, что так много объясняет в плане печального положения вещей. Лекция продолжалась и продолжалась, пока внезапно паническое выражение не появилось на его лице. Он подскочил и сказал: «Я должен поменять ленту!»

Я так и не понял, что он имел в виду. Но Фрэнк уже шел к серой двери в глубине нашего «склепа», открывавшейся на грязную лестницу, которая имела вход прямо к Центру обработки и хранения данных – гудящему, холодному и темному, как сама ночь, помещению, над которым, мы, собственно, и сидели.

Прогулка вниз, в «склеп» сервера – особенно в ЦРУ, – может дезориентировать. Вы спускаетесь в темноту с мигающими, словно рождественская нечисть, зелеными и красными светодиодами, шумно вибрирующую из-за работающих вентиляторов, которые охлаждают драгоценное оборудование, чтобы оно не расплавилось от высоких температур. Заходя сюда, всегда чувствуешь легкий дурман в голове, даже когда рядом нет старого маньяка, который ругается как матрос, пока бежит к серверной.

Фрэнк остановился в облезлом закутке, где стояло отремонтированное оборудование, помеченное как принадлежащее Оперативному управлению. Занимая почти всю поверхность жалкого, шаткого стола, стоял компьютер. При ближайшем рассмотрении это было что-то не то начала 90-х, не то конца 80-х, даже старше того, что я видел в лаборатории Береговой охраны у отца, – компьютер такой старинный, что его и компьютером не назовешь. Правильнее было сказать «машина», на ленточном носителе, которую я не узнал, но все же уверен, что ей бы очень обрадовались в музеях Смитсоновского института.

Рядом с машиной был массивный сейф, открытый Фрэнком.

Он возился с лентой, которая была в машине, а потом вынул ее и положил в сейф. Потом он достал оттуда же другую, столь же древнюю, ленту и заправил ее вместо первой, продев одним движением. Затем аккуратно ударил несколько раз по клавишам клавиатуры – down, down, down, tab, tab, tab. Увидеть результат своих ударов по клавишам он не мог, поскольку монитор у машины не работал, но он нажал «Ввод» очень уверенно.

Я не мог понять, что происходит. Но пустячная ленточка начала тикать и вращаться, а Фрэнк довольно ухмыльнулся.

– Это самая важная машина во всем здании, – сказал он. – Агентство не доверяет всему этому цифровому дерьму. Не верят собственным серверам. Ты знаешь сам, что они постоянно ломаются. А когда сервер выходит из строя, есть риск потерять все, что там хранится. И вот, чтобы не потерять то, что накопилось за день, они на всякий случай дублируют это по ночам на ленте.

– Так вы здесь делаете резервную копию хранилища?

– Резервную копию на ленте. По старинке. Надежно, как валидол. С лентой ничего не случается.